Иллюзия

Автор предупреждает:

Эта глава содержит сцены крайнего психологического напряжения, насилия, саморазрушения, а также описания тяжелых ментальных состояний, включая суицидальные мысли и бредовые эпизоды. Материал может быть травмирующим для чувствительных читателей.
Глава является частью художественного произведения и не призывает к насилию, не оправдывает жестокость и не романтизирует психические расстройства. Если вы испытываете трудности — обратитесь за поддержкой. Вы не одни.

Ей было семнадцать, а ему скоро должно было исполниться девятнадцать.
Сначала — всё как всегда. Он представлял её. Тонкие гольфы на длинных ногах, та самая юбка, что доводила до бешенства в школьных коридорах. Грудь, будто нарочно выставленная напоказ. Её презрительная усмешка. Всё, что когда-то было недосягаемым, теперь живёт в его голове — пульсирует, давит, зовёт.
Он сжимал себя — не от желания, а от ярости. От бессилия. Потому что эта сцена, выстроенная в фантазии, каждый раз заканчивалась одинаково. Он вытирал ладонь, чувствуя отвращение от вязкой белой жидкости, и пустоту. Снова один.

А потом стало — не нужно.
Она с ним.
Сидит перед ним. Живая. Покорно улыбается. Грудь, которую он когда-то только представлял — рядом. В его руках. Губы, что не хотели с ним говорить — теперь шепчут, как он «нужен».

И он верит.
Хоть и знает — это всё было придумано.

Он добился её. Ту самую, что смотрела мимо, что не отвечала взаимностью. Ту, что издевалась. Теперь она в его руках. Он вырезал её из своей боли, слепил из одиночества. Он превратил себя в победителя, пусть и в мире, который рушится от любого резкого слова.
Это уже не фантазия — это навязчивый ритуал. Он больше не чувствует ни возбуждения, ни любви — только контроль. Только доказательство, что может. Что смог. Что добился.
А в этом мире — достаточно.

Ты добился её.
Ту самую — с холодным прищуром и снисходительным тоном. Ту, что всегда смотрела сквозь тебя, как будто ты — прозрачный. Ту, чьё презрение годами резало глубже, чем любой нож.
Ты добился её слов, вырванных бессонными ночами. Добился голосовых, отправленных в два часа ночи, когда она, наконец, позволяла себе быть не идеальной. Добился её дыхания в трубке, когда вы не могли заснуть — оба. Или хотя бы ты так думал.
Ты добился переписок, где она смеялась. Добился её, даже в катке. В наушниках, в Discord'е, где вы стреляли по врагам, а между делом — флиртовали, почти по-настоящему. Ты ловил каждый полутон в её голосе, будто он был для тебя. Только для тебя.
Ты добился её прикосновений, добился, чтобы она сжала тебя в объятиях, хоть и ненадолго. Ты добился поцелуев, неуверенных, осторожных. Но от неё. От той самой.
Ты выцарапал её из реальности, выдрал из её мира и втащил в свой.
Ты добился её.
А теперь — она твоя. Всегда.
Потому что теперь она живёт только здесь. В тебе. Внутри. Под твоей кожей.

Ты добился её. Ты добился всего.
Ты вёл её за руку сквозь многочисленные правила, сквозь туман, сквозь кровь, сквозь собственную иллюзию.
И она всегда выбирала тебя. Снова и снова. Смотрела так, будто за тобой хоть в ад. Ты чувствовал её пальцы на своей шее, губы, дыхание. Ты герой. Любимый.
Живой.

И пока мотоцикл летит на всех парах. Под сто сорок, может больше. Ветер рвёт лицо, глаза слезятся, сердце — бешеный барабан. Она стоит на дороге. Таня.
Одна. Посреди дороги. Слёзы. Распущенные волосы. Шум в ушах.
И вдруг — КамАЗ. Как выстрел в висок.
Слепой свет фар.
Железо. Грохот. Оглушительный взрыв.
Он должен был быть финалом. Он должен был поставить точку в истории.

Вот оно. Вот ради чего всё это.
Вот зачем ты страдал, умирал, шёл до конца. Ты умер на её глазах. Ты стал всем, кем хотел быть.
Только вот... Почему нет боли?
Почему всё становится холодным...
Слишком холодным.

Почему веки такие тяжёлые, а во рту — пластик? Ты не хочешь открывать глаза. Потому что знаешь: если откроешь — она исчезнет. Но ты всё-таки открываешь.
Белый потолок. Неровный. С трещинами.
Звук — глухой, как у вентилятора в подвале. Кожа — липкая. Под тобой — не земля. Кровать.
Ты пытаешься вдохнуть — что-то давит на горло. Пластмасса. Трубка. Ты дёргаешься, инстинктивно, в панике, но тело — тяжёлое, как бетон. Ты моргаешь. Один раз. Второй. И вдруг вспышкой — картинки. Отрывками.

Резкие. Грязные. Пугающе реальные. Её волосы в воде. Её пальцы, царапающие воздух. Пузырьки. Тишина. Стеклянные глаза.
Ты пытаешься выкинуть эту нелепость. Не хочешь.
Ты сделал из неё любовь. Сделал из неё смысл. Ты дал себе шанс.
Ты дал себе ложь и иллюзию.
Ты не понимаешь.

И я повернул голову вбок. Я был не один.
На соседней койке сидела девушка. Она смотрела на меня так, будто увидела призрака. Глаза — широкие, испуганные, дыхание — сбивчивое. Она резко вскочила, выронив на пол русский сканворд. Бумага тихо шлёпнулась, карандаш покатился под кровать.
Она побежала к выходу, ещё несколько раз оглянувшись на меня через плечо. Словно проверяла: действительно ли я? Живой ли? Или ей показалось?

А я...
Я не понимал ничего. Тяжело дышал, как после очередного долгого забега. Всё вокруг — размазано, как через промокшее стекло. Голова гудела от вопросов:
«Где я? Что со мной? Как я вообще снова здесь оказался, если погиб? Почему я опять просыпаюсь? Почему мне снова дали шанс, если я не просил?»
Казалось, я помнил всё. Казалось...

Но память — как масло на воде: скользит, ускользает, не даёт ухватиться.

И дверь открылась.
В палату вошли врачи — медленно, как тени. Один подошёл ближе, приподнял мне веко и засветил в глаз фонариком. Свет — больно, жёстко, слишком резко. Я зажмурился, инстинктивно, с отвращением.
Сквозь гул в ушах долетал голос, глухой, как из-под воды:

— Реакция зрачков... - пробормотал кто-то, вписывая что-то в лист. — Он реагирует...

Я хотел сказать хоть слово. Хотел спросить: что это за место? Где Таня? Где...
Но ничего не получилось. Ни звука.
Я смотрел на них — на их лица, белые халаты, стерильные руки — как на чужих.
Как на учёных, которые пришли проверить, как работает новый эксперимент. Молчаливый подопытный.

— Егор, вы меня слышите? - наклонился ко мне второй, голос стал ближе.

Я моргнул. Только это и мог. Они переглянулись. Кто-то кивнул.
Где-то в углу послышалось:

— Да, он пришёл в себя...

***

Проходили дни — время, когда каждое мгновение казалось борьбой. Его тело было истощено, руки едва слушались, а мысли плутали в густом тумане забвения. Медленно, как пробуждающийся рассвет, к нему возвращалась ясность.
Сначала он мог лишь слегка шевелить пальцами, потом – с трудом поднимать голову, ощущая каждую боль и слабость. Его глаза начали задерживаться на лицах врачей и медсестёр, словно пытаясь собрать пазл реальности.
И вот — голос, сначала хриплый и неуверенный, прорвался из глубины горла. Слова были тяжелы, но с каждым днём звучали всё отчетливее, будто внутри него пробуждалась искра интереса, готовая разгореться в пламя.
Врачи тщательно отслеживали каждый его шаг на пути восстановления. Медсестры и терапевты работали с ним днями напролёт, учитывая слабость и осторожно подталкивая к новым достижениям. Каждый звук, каждое движение фиксировалось, каждое слово — встречалось с радостью и осторожной надеждой. Казалось бы странное, предельное внимание к пациенту.

И настал этот момент:

В палату тихо вошли несколько человек. Одни — в строгой форме, с серьёзными, неподвижными лицами, словно тени закона. Другие — в белых халатах, глаза которых отражали смесь тревоги и профессионализма. В их взглядах чувствовалась важность происходящего — словно сейчас судьба Егора начнёт новый, уже совсем иной отсчёт.

— Начинайте... - где-то в углу прозвучал глухой, почти неразличимый шёпот.

Один из врачей осторожно подсел к койке. Он не спешил. Смотрел внимательно, изучающе — будто перед ним не просто пациент, а случай, в котором слились все грани боли, сознания и безумия. Будто в этом человеке было что-то большее, чем тело, пришитое обратно к жизни.

— Не бойтесь меня, Егор, - проговорил он спокойно, почти мягко, с профессиональной, но искренней улыбкой. — Мы просто побеседуем. Ладно?

Егор молча перевёл взгляд. За спинами врача стояли люди в форме. Их лица были напряжённы, руки — скрещены на груди. Стражи правды. Или наказания.

— А они... Зачем? - слабо прохрипел он, хрипло втягивая воздух в лёгкие.

— Не переживайте, - врач покачал головой. — Им просто необходимо... Кое-что узнать.

Что-то в голосе мужчины не давало покоя. Слишком вежливый. Слишком выверенный. Егор почувствовал недосказанность, как и всегда, пристально глядя человеку в глаза. Она висела в воздухе, как пыль после взрыва.

— Как вы себя чувствуете?

— Нормально. - резко, почти машинально ответил Егор. — Да... - медленно покивал он, пристально смотря в глаза врачу. — Всё нормально.

— Это радует, - кивнул врач, записывая что-то. — Скажите... Вы что-нибудь помните?

И тогда всё закрутилось в его голове. Как карусель. Боль, Таня, комната, поцелуи, сны, кровь, огонь... Её голос. Её руки. Её предательство — или любовь?

— Я помню всё... - прошептал он. — Абсолютно всё.

— Расскажете что-нибудь?

Егор посмотрел в одну точку на стене, не моргая. Сжимал край одеяла так, будто от этого зависела его жизнь.

— Я любил её. Одержим до сих пор. Я... Я хочу видеть её.

Это было признание. Глубокое, обнажённое, до кости. То, что он не осмеливался сказать себе даже в снах.
Врач продолжал записывать. Нахмурился, но ничего не сказал сразу. Лишь поднял на него внимательный взгляд.

— А вы помните, как всё оборвалось?

Егор сжал челюсти.

— Мотоцикл... Огромная машина. Я помню, как она сбила меня... Ну, машина, то есть. И был взрыв.

— Мы обсудим ваши сны... Позже. Но сейчас важно кое-что другое, Егор.

— Что значит позже? - вспыхнул он. — Вы интересуетесь, помню ли я хоть что-то? Так вот, я сейчас рассказываю вам свою жизнь, о которой очевидно и вы уже должны быть в курсе...

Врач перевёл взгляд на людей в форме. Те едва заметно кивнули. В палате сгущалась правда.

— Я хочу её видеть. Таню. Раз я жив... Раз я снова блин не сдох... - голос Егора начал срываться. — Я должен извиниться перед своей девушкой. Я... Я попытался умереть на её глазах, но снова проснулся... В этой... Чёртовой... Больнице!

Врач посмотрел на него. Молча. Долго. А потом медленно, почти с сожалением произнёс:

— Татьяна Давидовна мертва.

Мир пошатнулся. Воздуха не стало.

— Чего? - он фыркнул. — Что она с собой сделала?! - Егор поднялся на локтях, задыхаясь.

— Егор Алексеевич... Вы убили её.

Он застыл. Сначала молчал, потом выдохнул и засмеялся. Тихо. Безумно. По-детски. Как от глупого сна.

— Вы... Что вы несёте...

Но лица не смеялись. Они были серьёзны. Тревожно живые. Настоящие.
И только тогда он опустил голову. Посмотрел на руки. На запястья. Не было тех старых, знакомых шрамов. Только, давние порезы — словно отчаянная попытка вырваться... Откуда-то. Это не иллюзия...

— Вы утопили её, - сказал врач, уже тише. — Но в своём сознании... Вы воскресили её. Воссоздали. Заново. Придумали ту, которая вас любила.

Егор поднял глаза. В них уже не было прежней злости. Только страх. Непонимание. Боль, до которой не дотянуться словами. Он пытался что-то сказать, но слёзы уже текли по лицу. Он жмурился, качал головой, хватал воздух.

— Вы что... Что за херню вы мне порите? - тяжелый вздох отчаяния. — Как же мне уже осточертели эти галлюцинации...

И никто не спешил отвечать.
В палате повисла гробовая тишина — такая, что слышно, как бьётся его сердце. Тяжёлое, будто молотом, сбивающее ритм с каждым ударом.

— Егор... - голос врача дрогнул, словно боясь произнести это вслух. — Вас нашли на полу... С кучей таблеток и одним шприцом. Вы кололи себя двенадцать раз. Двенадцать.

В груди у Кострова словно взорвалась бомба. Двенадцать. Двенадцать выстрелов в Таню. Двенадцать ножевых ранений от Рогозина — того, кто убивал его. Он смотрел с изумлением, словно пытаясь прийти в себя.

— Нет... Вы ошибаетесь. - прошептал он, глаза расширились от шока. — Я колол всего пять раз... Меня спасли... Я был в коме! Родители нашли меня в квартире! И Таня была там! Я видел её!

— Вы, - врач спокойно, но тяжело качнул головой. — Всё, что вы сейчас мне рассказываете... Это ваши сны. Ваши галлюцинации, иллюзии. Реальность — она совсем другая. Таня мертва. По словам её близких, вы даже не были с ней вместе. Вы пытались убить себя, после того, что сделали. Вы провели в коме пять лет.

Егор будто рухнул внутрь себя. Каждый вдох становился пыткой. Он смотрел на них — на этих людей, в их белых халатах, на полицейских в форме, на девушку, которая лежала с ним в палате, — и в каждом видел приговор.

— Сколько мне сейчас лет? - голос едва слышный, от страха и боли.

— Вам двадцать четыре, - ответили они. — Прошло пять лет с того дня, когда вы утопили двух девушек — Таню и её подругу Анастасию.

— Настю? Желтуху? - прошептал он хмурясь. — Хватит! - взорвался он, голос ломаный, полный бешенства и отчаяния. — Хватит меня обвинять! Сука, хватит! Вы слышите вообще себя? Мне осточертели эти галюны!

Полицейский подошёл и швырнул перед ним кучу бумаг.

— Сюда смотри! - грубо и громко обратился сотрудник, даже начал доставать пистолет, как только заметил невменяемую модель поведения пациента .

Егор тяжело дышал, с ужасом наблюдая за этим, медленно перебирая бумаги. Слова путались, всё казалось нереальным. Пока не показались фотографии: следственные кадры — два мокрых женских тела. Таня — в привычном образе: юбка, гольфины, пиджак и галстук. Настя — такая же милая и хрупкая, азиатская девочка.
Сердце сжалось при виде следующих снимков — тела на воде, тела на суше, отпечатки пальцев...

— Следствие установило: отпечатки — ваши, - произнёс врач, внимательно наблюдая за невменяемым пациентом. — Егор... Вы совершили двойное убийство.

Руки Егора тряслись так сильно, что он едва мог перевернуть страницу. В груди взрыв — боль, жгучая, невозможная.
Ножевые ранения на девушках и на себе, на других фотографиях — шприц и таблетки. На последней — запечатанный шприц и нож, покрытый кровью, с пометкой: «Костров Егор Алексеевич; Павлинова Татьяна Давидовна; Желтова Анастасия Сергеевна.»

— Также в том ходе расследования было установлено, что в теле одной из потерпевших были обнаружены следы вашей спермы. Врачебные экспертизы выявили признаки насилия, что указывает на возможное совершение преступления перед тем, как вы убили бы девушку.

Он сел на кровати и истерично рассмеялся, горько, словно безумец.
Слёзы хлынули, бесконтрольные, обжигающие.
«Мне плевать!» — ревело в голове знакомое.
Он смотрел на них, на эти лица, и смех превращался в задыхание.
«Чё тебе надо, тюбик?» — раздался снова её холодный голос в голове.
Он бросил бумаги в сторону, задыхаясь, пытаясь вырваться из этого ада:
«Костров, ты хочешь проблем?»

— Хватит! Я не...

Вспышка. Он там.
Он смотрит в её глаза — холодные, пустые, безжалостные.
Девушка, что смеялась над ним все школьные годы. Та, которую он любил до безумия. Одноклассница, которая играла его чувствами, насмехалась, издевалась, пока была в отношениях с другим человеком. С парнем, который был старше её на десятки лет.
Он не просто влюблён — он одержим.
Она била его словами, толкала, плевала в лицо. А он бежал за ней, цеплялся, ждал хоть одного взгляда.
В одиночестве он кричал. Он рычал. Он терзал себя до крови — ногтями, ножом.
Шёпот новенькой блондиночки, такой беспокойный, пронзительный. Её рука скользнула по его спине, пока он, сдерживая рыдания, тихо рычал в пустом школьном коридоре.

— Ох, Костров... - сказала она, вставая рядом, глаза её следили за удаляющимся силуэтом Павлиновой. — Сколько можно? - произнесла она с искренним сожалением.

Егор встретился взглядом с её голубыми глазами и, тяжело вздохнул.

— Разве не пора закончить эту игру? Как я и говорила... Егор, она всего лишь пешка в игре, которую она сама и начала. Пора её убрать... - улыбка мелькнула на её губах, пальцы медленно перебирали его, словно передавая что-то, но он не был уверен, что именно.

«Так, кто такая Павлинова?
Моя одноклассница! Как это банально звучит, но как неординарно в итоге всё складывалось.
Семнадцатилетняя девочка, которая возомнила о себе больше, чем кто либо другой. Порой не выставляя это в свет, а иногда только это, людям и демонстрируя. У тебя были такие одноклассницы, которые унижали своих сверстников? Имея много подружек из параллели, и из своего же класса. И вот собираясь, нужной компанией «стервятника», они тщеславно пытаются поставить себя, выше остальных. Так вот, это про неё.»

Накипело. Надоело. В голове тлел огонь: «Не достанешься ты мне — так не достанешься никому». Эта мысль словно ядовитый яд, что жжёт каждую клетку.
До последнего — до предела нервного срыва — ты держишься, как можешь. Смотришь, как она уходит. После очередного издевательства над тобой, мальчиком, который сгорает от желания быть с ней рядом. Челюсть непроизвольно сжимается до хруста. Гитара в руках — ты разрываешь её на куски, бьёшь об стену, сжигаешь — словно пытаешься сжечь и ту боль, что пронзает изнутри.

А потом следишь за ней — за Таней и её подругой, идущими на прогулку вдоль холодных августовских берегов московских озёр. Народ уже разошёлся, опустели набережные, остался лишь шёпот ветра и хруст листьев под ногами. Ты идёшь за ними, вглядываясь в её спину, которая отдаляется всё дальше. Не жалеть ничего — ни себя, ни их, ни того, что когда-то связывало вас.
Дыхание сбивчивое, сердце колотится как бешеное, и вот она останавливается, чтобы сфотографировать подругу. Но та, обращая внимания на тебя, вдруг кивает головой Тане— и Павлинова резко поворачивается, на лице хмурая усмешка.

— Ого... Какие люди. - её голос прозвучал почти как вызов. — Ты че, опять следишь за мной? - и она усмехнулась. — Или ты опять просто решил явиться обдолбанным?

Ты подошел к ней, как зверь, схватив за затылок, прижимаешь голову к груди.

— Да пошла ты...

В сердце — безумие, в руках — холодный нож. Втыкаешь его в живот, слышишь хрип и визг. Твои глаза не дрогнули — там уже следующая жертва, на которую ты всё это время смотрел, пока нож безжалостно и с хрустом входил в другую, а девушка так медленно и театрально сползала вниз, держась за подол твоей толстовки. Толкаешь от себя на песок.
Азиатская девочка, хрупкая и беззащитная, роняет сумку и телефон, беззвучно убегает, без единого крика — ведь она даже не умеет кричать. И позвать на помощь? Нет. Она даже этого не сумела сделать.
А ты следом — холоден и беспощаден.
Хватаешь. Топишь в озере.

Павлинова — кричит, зовёт тебя психом, ненормальным, но ты не слышишь.
Ты добился её? Ты потерял её. Но в глубине души ты хотел именно этого.
Настя — свидетель происходящего, помеха, которая должна была исчезнуть. Убил.

И теперь ты подходишь к Тане. Она лежит у воды, дрожит от боли, истекает кровью. Её лицо — маска страдания. Она блюёт от увиденного, от крови, и ты чувствуешь отвращение и одновременно — какую-то мерзкую власть.
Ты садишься напротив, держа её кудрявые волосы в руке, пока её желудок сам очищается на песок. Поднимаешь её голову за волосы, смотришь в её глаза с холодной наглостью:

— И почему же я так сильно влюблен в тебя, мразь?... - говоришь ты, словно пытаясь утешить себя, но в голосе слышится только лед и ирония.

Она умирает у тебя на глазах, её лицо бледнеет от одиночного ножевого удара. И ты остаёшься там — холодный, разбитый, наполненный безумием и безысходностью.

Ты добился её.
Нет, ты её потерял.

Таня слаба. Но не сдаётся. Рука дрожит, пальцы скользят по рукоятке ножа. И всё же она поднимает его. Наводит кровавое лезвие прямо тебе в грудь, дрожащая, бледная, едва дышащая.

— Сдохни, урод... - прошипела она, голос сорван, но в нём вся её ненависть, все её слёзы.

Ты смеёшься. Смеёшься, как зверь, сломанный окончательно. Громко, дико, с хрипотцой, будто в последний раз. Потом резко замираешь и склоняешься ближе, так, что ваши лбы почти соприкасаются. Медленно перехватываешь нож из её слабых рук.

— Предки не воспитали меня должным образом... Но я всегда уступаю дамам. Даже не знаю, откуда взялась такая унизительная привычка. - прошептал ты ей в губы. — Поэтому, только после тебя...

И целуешь. Грязно. Отчаянно. Через женский стон. Это не первый поцелуй. Но последний. На той вечеринке был другой — пьяный, случайный, забытый ею. Не тобой. Ты всё помнишь. Каждую деталь.
Её губы мягкие, горячие. И ты будто цепляешься за них, в последний раз прикасаясь к тому, что любил больше жизни.

А потом — рывок. Хватаешь за элегантный чёрный пиджак, её любимый — тот самый, в котором она всегда смотрелась недоступной, и в одно движение швыряешь её.
Она кричит. Крик пронзает вечер, как ржавый гвоздь в череп.
Она вырывалась, кричала, царапала руки, но ты был не там. Ты был где-то глубже — в том месте, где боль и страсть давно слились в одно.
Оказавшись на кромке берега. Резко дёргаешь — её тело рухнуло в грязную, чёрную воду. Грязь облепила её юбку, пиджак, кожу. Она захлёбывалась, но смотрела в глаза, как будто в последний раз пытаясь пробиться к тому, кем ты был раньше. Но в этих глазах — уже никого не было.

— Психопат!

Сорвался. Грудь вздымалась от бешеного дыхания, голос срывался на крик, превращаясь в нечто животное:

— Хвостом своим виляешь передо мной, сучка! - лучший футболист школьной сборной рявкнул, сжав кулаки так, что побелели его костяшки. — Везде! Всегда! - лицо перекосилось от злости, искажённое обидой, которую он сам не мог назвать. — Ты же этого хотела?!

— Конченый извращенец! - завизжала она. — Нет!

— Ты сама меня провоцируешь! Слышишь? - через шум прибоя и сильного ветра, раздался безумных смех. — Думаешь, легко держать себя в руках на тренировках, пока ты пластично выгибаешься?! Буквально раком передо мной, гребаная танцовщица... А потом поворачиваешься на меня. И конечно же, замечаешь мой взгляд на своей заднице. Главное, что все остались довольны! Но ты думаешь я не видел, как ты на меня пялишься?!.. Я видел, как ты провоцируешь меня! Или даже когда ты, сволочь... Нарочно держишь дверь открытую, переодеваясь! - сжимая её голень. — Ты хотела реакцию своего влюбленного одноклассника... - тяжёлое, громкое дыхание. — Ты сама этого хотела! - снова засмеялся. — Только вот, что-то в твоей задумке пошло не по плану, Павлинова... Потому что я не хотел тебя, как девушку. - улыбка, странная, но всё ещё живая и влюбленная. — Я хотел тебя, как свою девушку!

Ты наваливаешься на неё, даешь пощечину, чтобы успокоилась. Писк. Резко срываешь с неё трусики. Не из желания — из желания уничтожить. Не ради близости — ради контроля. Все движения хаотичны, бессмысленны, и в то же время пугающе намеренны. Это не было про неё. Это было про тебя. Про то, как глубоко ты упал. Про твой ужас внутри корки.

— Хватит! - зашипела она, выкрикивая прямо в лицо, извиваясь в твоем крепком захвате. Голос дрожал от ярости, но в нём была и боль — такая острая, что резала воздух. — Отвали от меня нарик!

— Не сопротивляйся! - снова крик. Но теперь с оторванной пуговицей на её белой рубашке. А сильная мужская рука одноклассника, на женской груди. — Сука, не сопротивляйся теперь!

— Дерьма кусок! - зарычала она, била по рукам. — Ты такой же жалкий, как и все твои друзья... Такой же мерзкий гопарь, в которого прошлым летом, как-то умудрилась влюбиться Алина. Как-то... Красивый, но теперь я понимаю, какой ты никчемный - вот что она не учла. Вот почему вы расстались!

— Ошибаешься, красавица. - смех сквозь зубы, пристальный взгляд, как и всегда. — Просто даже пока я мог её трахать где-то под забором, я каждый раз думал о тебе.

— И что же ты теперь будешь делать, восьмерка? Действительно убьешь меня?! - она выдавила через силу улыбку. — Приди в себя уже, Костров! Остановись! Ты этим нихрена не добьешься!

Сжав зубы, сгорбившись, будто зверь, загнанный в угол собственными мыслями. Это был не человек — а боль, злость, унижение, вытесненные годами молчания.
Вжимаешь её в песок, держишь за запястья — крепко, с какой-то отчаянной жестокостью, будто сам боялся отпустить.

— Заткнись! - выкрикнул прямо над ней, почти в ухо. Глухо, хрипло, срываясь на рычание. — Я устал тебя слушать! Я устал тебя желать! Устал терпеть твою бесконечную игру, в которой нет победителя! Слышишь?! - крича ей уже в лицо. — Потому что я люблю тебя! Только ради тебя, сука, я запихал в свой карман те грязные деньги, от твоего никчемного ублюдка! И перешел в десятый...Да плевать мне было на образование! Ты слышишь меня?! Мне плевать на себя! На свою жизнь! Мне на всех плевать! Потому что я зависим от тебя, гнида! От твоих косых, тупых, и мерзких взглядов на переменах. - до дрожи в теле, до дрожи в голосе. — Потому что в твоих глазах, я никчемный олух. Идиот, который ни на что не способен, как только веселиться на уроках. Но нет! - зарычал на мгновение. — Я умею любить, Павлинова... По-настоящему. Доказывая это и тебе. Но ты каждый раз смеялась над моими чувствами. И каждый раз, я всячески пытался заполучить тебя... - уже шёпотом, уже с какой-то трагичной нежностью в голосе. — Но ты же знаешь эту фразочку: «Не достанешься ты мне — так не достанешься никому».

Мгновение замерло. Она замолчала — не потому что испугалась, а потому что в его крике было слишком много всего: сломленное, сожжённое, потерянное.
Он смотрел в её глаза — близко, почти касаясь лбом, — и в них отражалась вся его боль. И её — тоже.

— Но я слишком тебя хочу... - шепот, как ветер, обещающий что-то сильное и разрушающее. — Павлинова Татьяна Давидовна. - усмешка, сквозь рычание. — Я трахну тебя прямо здесь. Прямо вот так. Ты ведь этого добивалась, пока крутилась под моим носом, своей сочной задницей?

— Нет... Нет!

— Чтобы Костров поскорее присунул... О да... - и шепот, сквозь шёпот воды. — Какая же ты сучка... Мразь...

— У тебя есть шанс всё исправить! У тебя всегда были шансы! Ты сдался!

Но она больше не кричала. Просто смотрела в небо, пока её тело дрожало, а волны плескались о берег, будто пытаясь стереть следы. Рот её теперь закрыт. Её собственным нижним бельем.
Хватаешь за волосы, врываешься в её плоть через мычания. Не на сухую. Было бы слишком ужасно для первого раза. Воды бы хватило, но слюна словно выстрел — уже сыграла свою роль. Плевать на кровь,и на то что ей больно. Плевать на ее крики. Ты теперь в ней, безжалостно. Лишивший её невинности не принц, а чудовище. Сжимаешь её бедра, её пышную грудь. Она пытается кричать. Не выходит. Пытается отбиваться. Не получается. Ты чертов ублюдок, который позволил себе слишком много в тот день. Никто этого не позволял. Даже ты. Но ты вжимаешь её со стоном, с удовольствием, силой держишь, пока жертва насилия пытается вырваться через писк. Но ты в ней, дерзко, жестоко, без капли страсти. Только безжалостность. Пока не закончишь прямо в неё.

Трусики вылетают из её рта прочь, словно пробка из бутылки, и она жадно ловит ртом воздух. Каждый вдох – долгожданное облегчение. Секунды кажутся вечностью, пока она пытается отдышаться, приходя в себя. Она глубоко и громко вдохнула воздух, словно утопающий, вырвавшийся на поверхность.

— Приоткрой! - выкрикнул, резко схватив девушку за подбородок.

Слёзы текли уже инстинктивно, непроизвольно, как дождь из тучи. Слюни перемешивались с ними, изо рта ручьем выливалось что-то белое и вязкое, создавая противную влажную массу на подбородке. В её рту теперь что-то. Длинное, скользкое не дающее дышать. Несколько минут, без остановки. А потом выскальзывает. Резко, словно из её глотки вытащили огромного червяка, который перекрывал ей весь кислород. Она кашляла, надрывно и болезненно, словно пытаясь выплюнуть не только остатки твоей плоти, но и все произошедшее.
И теперь взгляд прикован к мокрому песку, к серым, щербатым камням, разбросанным по пляжу, но никак не в глаза однокласснику. В них читалось бы слишком много – страх, отвращение, унижение. А ты не заслуживаешь видеть это. Хоть и заслуживаешь осознания своей вины. А она... Пусть лучше любуется на песок, на жалкие попытки
прикрыть следы твоего преступления.
Таня вытирает рот тыльной стороной ладони, грубо и отчаянно, словно пытаясь стереть не только физическую грязь, но и воспоминание. Безуспешно. Чувство тошноты подкатывает к горлу, и она сглатывает, подавляя рвотный рефлекс. Нужно держаться. Нужно быть сильной даже в такой момент.
Холод, порожденный унижением и бессилием. Она замирает, неподвижная, словно статуя, вырезанная из камня. И в этой неподвижности – вся ее боль, вся ее трагедия.

— Какой же ты глупый... - прошептала она содрогаясь, едва слышно, сжав пальцы на ране, из которой сочилась жизнь. — Глупый... И всё ещё маленький мальчик. Потому что ты не знаешь, что такое любовь. Не знал никогда. Ведь если бы любил — ты бы никогда этого всего не сделал.

Ты поправляешь джинсы, застегиваешь пряжку ремня, встал ровно, будто вбитый в землю. И тело дрожало — то ли от холода, то ли от слов, пронзивших сильнее ножа. Перед тобой — не Таня, а её осколок, её дыхание, уходящее сквозь пальцы. И в этих последних словах ты услышал правду. Не приговор — зеркало.

— Потому что ты кусок мяса... - смотря на неё, появилась довольная улыбка. — Как и все твои гребаные подружки. Ты всего лишь бездушный кусок мяса, который только и останется напоследок, как трахнуть, в конце концов сожрать и выбросить. Кстати, до последнего надеялся, что тебе нравится грубость.

С молниеносной скоростью схватил с песка нож, и в тот момент, когда чужая кровь вновь заблестела на лезвии, время как будто замерло. Движения были настолько быстрыми и точными, что казались почти холодно безжалостными, как у человека, не ощущающего никакой привязанности к тому, что делает. Левой рукой я схватил её волосы, с силой удерживая их, а правой — ловким и уверенным движением отсёк их длинные пряди, которые теперь свисали с ножа, как тёмная нить, сплетённая из грязи и дождя. Я не оставил ни единого шанса для её волос — нож прошёл по ним, как по мягкому полотну, не задевая ни капли её кожи.
Таня застыла, её глаза расширились от шока, не понимая, что происходит. Она не могла поверить, что её волосы, эти длинные, тёмные шикарные пряди, теперь просто были в моей руке , как нечто бесполезное. Она глотала воздух, как будто воздух пропал. Она смотрела на меня, её взгляд полон недоумения и страха. Я, не глядя на неё, с каким-то странным выражением на лице разглядывал чужие пряди её волос, которые держал в руке, словно рассматривая трофей. Таня ощущала, как в груди сжимается что-то холодное и острое. Что это было?
И я взглянул на девушку под собой.

— Тебе идет. - разглядывая Таню, выкинул эти шикарные пряди на мокрый и холодный песок. — Создадим иронию?

Таня вдруг срывается, не выдержав, и ударила меня ногой в пах.

— Да чтоб у тебя член отсох! Сукин ты сын!

И это, знаешь ли, как мгновенная карма, которая решает вопросы быстрее, чем я успеваю их себе задать. Только что думаешь, что секс с ней — это блаженство, и вот теперь чувствуешь, как вся эта блаженная идиллия уходит в нокаут.
Я сразу же скрючился, как кусок пластилина, который решил принять слишком горячую ванну. Схватился за пах. Боль такая, что даже если бы я был по-настоящему сильным, не помогло бы. Карма, черт побери. Точно она.

А она, не теряя времени, начала ползти. Сквозь стон и боль, через всю эту жестокую тишину, что витала между нами, она тащится по песку. Могла бы подняться, убежать... Но, кажется, не успела. Да и не смогла бы.
Ну а я, естественно, схватил её за волосы, остановил. Потому что, когда ты стоишь, будто вдруг потерял своё мужское достоинство, что остаётся? Лишь тащить её обратно. Хруст её голени. Прямо тогда, наверное, у неё были бы шансы, если бы она как-то встала и побежала. Но, честно говоря, я не верил в чудеса.

— Шлюха...

Ты даёшь ей резкую пощёчину, когда она пытается встать. Звук удара раздаётся глухо, словно пронзающий тишину, и она теряет равновесие, падая снова на песок. Вдох, тяжёлый и рваный, как будто она только что выбралась на берег, покрыт туманом. Она закрывает лицо руками, но вскоре оседает на землю, почувствовав, как кровь сочится из раны в животе. Взгляд затуманен болью, она начинает терять силы, скривившись от боли, и рыдает, чувствуя, как жизнь уходит из тела. Хватаешь пальцы за её кудрявые, короткие пряди. Сжимаешь, но знаешь - они теперь под твоим руководством. Резко бьешь чужую голову об песок. С жестокостью. Удар её головы приходится об камень. Снова... И снова, и снова! Пока не увидишь из её виска сочную, красную струю крови. Слёзы и кровь сливаются, и её стон – последний крик в пустоте.

— Хватит! - выдохнула она, голос звучал хрипло, словно годы оставили свой след на её теле. — Разве всего этого тебе было недостаточно?

— Маленькая... Поверь. Мне так понравилось, как ты захлебывалась в своих слюнях. - ты задираешь её и до того мокрый подбородок, разглядываешь её пухлые губы. — По самые гланды. - резко, без предупреждения, удар по её щеке. Очередной. — Но знаешь, что было твоей главной проблемой? - прозвучало самодовольное мурлыканье. — Не было в тебе огня, искры. - резко повернул её подбородок к своему взгляду. — Это твоя благодарность? За каждый подаренный алый цветок. За каждую серенаду под окнами школы на перемене? - вспомнил... она всё ещё без белья, твои пальцы нежно проникают в неё. Смакуешь влагу, её тихий стон.

— Прости... - прошептала она.

— Я же так старался для тебя, солнышко. - изящно, словно в танце, средний и безымянный скользят внутри, как плавники дивной рыбы. — Каждую победу я посвящал тебе. - она судорожно сжимает твою руку, подгибает ноги, было очевидно, как ей хорошо, даже сейчас, в таком состоянии, как она сейчас впервые испытает что-то невероятное. — А ты... А что ты дала мне взамен? - казалось, кульминация Тани близка, когда её тело красиво и судорожно выгнулось под громкий стон, но ты прервал её, словно вырвал из грёз, когда забрал свои пальцы. — А ты, сука издевалась...

— Прошу прости! - вырвалось у неё, словно она предвкушала пик наслаждения, момента, когда ты подаришь ей удовлетворение. Но вместо этого я подразнил её, коснувшись языком своих пальцев, что только что ласкали её. — Остановись... Просто прекрати! Я никому не расскажу о том, что здесь произошло! - но она снова схватилась за рану. — Если тебе нужно, чтобы мы переспали, как следует... Хорошо, Костров! Я вся твоя, слышишь? Снимем номер или пойдём к тебе!

— Как же ничтожны люди, когда оказываются перед лицом вопроса жизни и смерти... Они готовы пойти на любые компромиссы. - усмешка, весьма усталая. — Но ты до сих пор не поняла, Павлинова... Мне не нужен был секс с тобой. Мне нужна была ты! Настоящая, нежная, ласковая! Ты понимаешь меня или нет? Я нуждался в тебе, как в своей девушке! Всегда, лилипут.

— Гулливер...

— Даже не пытайся давить на жалость.

— У тебя очень красивые глаза.

Сердце плавится и замирает. Хочется поднять её с песка, успокоить, обнять, прижать к себе и признаться в том, как сильно любишь. Слишком сильно — до собственной боли, до той грани, где твоя любовь оборачивается мучением для неё, и всё же продолжать.
Всё накопилось, накипело. Ты смотришь в её чёрные глаза. Но ты не наивен: о своём поступке жалеть не станешь. По крайней мере, до тех пор, пока через несколько лет не осознаешь — это была ошибка.

— Хватит...

— Но я серьезно! Я только сейчас вижу их красоту, настолько близко...

Сжимаешь её бедро крепко, с силой. Но не для того, чтобы причинить ей вред — теперь лишь себе. От обиды. От несправедливости того, как безумно ты её любишь. Она не твоя. Никогда не была твоей.
А она смотрит на тебя глазами — жалобными, полными ожидания: пощады или расправы. Ты видишь, как ей тяжело, как с каждой секундой гниёт её рана. А сам оскаливаешь зубы, впиваешься в неё взглядом, ногтями уже пробираясь в кожу её ноги.
Нет. Держись.

— Хватит! Я не верю ни единому твоему слову!

— Я честна с тобой!

— Заткнись! Слышишь? - вскрик громкий. — Просто умолкни мразь! С меня хватит твоей гребаной игры! «Гейм Овер», Павлинова! «Игра окончена» - по русски!

Дыхание её участилось, грудь вздымалась в такт прерывистым стонам. А я хотел кричать, но в груди теперь была пустота. Только тишина и осознание — слишком поздно. Не веришь ни одному её слову. Слишком далеко зашёл. И ничего нельзя повернуть вспять.
Ведь потом жертва захлёбывается, в воде мечется панически. Пузыри, руки, выныривающие к тебе, просящие помощи. Она смотрит на тебя в последний раз — не с ненавистью, с ужасом, пока её теперь короткие кудри красиво лежат на поверхности воды. Она хочет жить.
А ты — держишь. Потеешь, рыдаешь, дрожишь всем телом, но держишь её под водой. До конца.
Пока сама вода не становится её саваном.
И ты начинаешь реветь. Кричать вместе с ней. Слёзы текут, лицо горит от стыда и боли. Ты не герой. Ты не мститель. Ты всего лишь сломанный мальчик, который не выдержал.
И поставил точку в конце истории. Конец истории, которая даже не началась. Только в твоей голове вы были вместе. Только в твоей голове она когда-либо принадлежала тебе.
Ты хочешь оставить хоть малую частицу её в себе, как сувенир, который не выбросишь. Ну, почему бы и нет? Откусываешь. Кровавый кусок мяса с её руки. Было не легко. Да, это не самый романтичный способ сохранить память, но кто сказал, что всё должно быть красиво? Тем более после всего, что было? Прожёвываешь. Тошно, правда? Но ты не можешь остановиться. Это как дурной фильм, от которого не можешь оторваться, даже если тебе тошно. Кожа не жуется легко — ну, конечно, она ведь не шоколадка. Но её кожа... Ах, её кожа. Вроде бы нет ничего особенного, а как-то приятно. Как старая, невыразительная толстовка, которую вдруг решаешь носить, потому что хоть что-то из того времени осталось. Ты снова кусай, снова глотай. Потому что ну а что ещё делать, если память не даёт покоя?
Смотришь на поверхность воды. Два тела — как лебеди. Таня. Настя. Оба лица — застывшие. Спокойные. Будто уснули.
Ты падаешь на колени. Дышишь, будто воздух — ядовит. Хватаешься за голову. Шепчешь их имена. Потом хватаешь нож. Бежишь.

Скоро во всех пабликах появилась новость, от которой даже чернила дрогнули:

«Ученик старших классов и капитан футбольной команды, престижной московской школы, сначала блестяще провалил контрольную, а затем — контроль над собой: жестоко нанес ножевые ранения, а после с пугающей поэтичностью утопил двух своих одноклассниц. Родители в шоке, учителя — в ужасе, криминалисты — в ужасном восторге.»

Бежишь по переулкам, стараясь раствориться в их тени, лишь бы скрыться от глаз миллионов. Но не выходит. Все смотрят — на алые следы чужой крови, въевшейся в красную толстовку. Прикрываешь рот ладонью, рукавом, но тщетно: они видят всё — и пятна на щеках, и залитый кровью рот. Их взгляды — с ужасом, с отвращением. Кто-то оборачивается, кто-то ускоряет шаг, пока ты, изнемогая, вдавливаешь плечо в холодные стены.
У лучшего бегуна школы больше нет сил. Метро недосягаемо, такси тоже. Остаётся одно — бежать. Бежать долго, без конца, пока дыхание не выжжет лёгкие.

— Молодой человек, вам нужна помощь?

Ты резко вскидываешь голову. Словно одержимый, отводишь рукав от лица и зашипел:

— Отвали!

Крик выходит слишком громким, слишком злым, почти звериным. И ты снова срываешься с места — бежишь, бежишь дальше.
Полиция. Чёрт. Только не это. Впереди — патруль. Сердце рвётся наружу. Обегаешь, с дёргающейся головой, с безумным взглядом. Рычишь, рявкаешь, шипишь. Всё... Ты уже не человек — одержимый.
Срываешься прочь и оказываешься далеко от них. Пустой переулок встречает тишиной. Здесь можно выплеснуть всё. И ты выплёскиваешь. Крик — такой истерический, такой дикий, что кажется, его слышит весь город. Бьёшься о стены, бросаешься, орёшь, словно никогда не замолчишь. Тело крутит, швыряет из стороны в сторону. Ты одержимый.
Падаешь на асфальт, голова вращается, как пропеллер. Всё. Ты — в заложниках у дьявола. Никто не протянет руки. Никто, кроме Бога. Но бесы уже внутри. Они шепчут, они повсюду.

«Давай, призови. И всё изменится!» — будто звучит внутри.
Но нет. Ты гордый, упрямый, гордая скотина. Помощь тебе не нужна. Никто не нужен. Даже она.
Слёзы текут, перемешиваясь со слюной и алыми следами у рта — того самого, которым ещё мгновение назад ты вгрызался в её плоть. В её органы. Всё обжигает, всё внутри выворачивает.
Бог рядом. Стоит лишь позвать. Призови — и, может быть, спасёшься.

Призови!

Но нет. Гордыня выше молитвы. И потому дьявол побеждал.

Дома всё в крови. Кухня, пол, стены — будто бойня. Режешь себя. Сначала тихо, потом с отчаянием. Но боль не спасает. Она не возвращает Таню.
Ты влетаешь в ванную, не закрывая за собой дверь — просто не до этого. Всё дрожит внутри. Ты сдираешь с себя одежду. Не получается. Разрываешь, включаешь душ — ледяной, чтобы хоть как-то вернуть себе контроль. Вода бьёт по плечам, струится по телу, смешивается с кровью — она течёт ручьями, красными, будто не кончится никогда.
Ты облокачиваешься рукой о холодную плитку, дышишь тяжело, срываешься на хрип. Смотришь вниз — вода становится розовой, потом красной, потом снова розовой. Ты трёшь кожу, отчаянно, будто можешь стереть всё, что только что сделал. Но оно въелось — в руки, в грудь, в голову.
Начинаешь стонать — то ли от боли, то ли от того, что не можешь поверить в случившееся. То ли от страха. То ли от безысходности. Трешь себя сильнее. Ладони становятся красными. Кожа горит. Ты раздираешь её, будто под ней — что-то отвратительное, чужое.
И вдруг кричишь. Громко, срываясь. Кричишь так, будто хочешь выблевать всю свою вину вместе с голосом. Руки в волосах — ты тянешь, вырываешь пряди, не чувствуя боли, потому что она — внутри. И она сильнее всего.

Тогда — наркотики. Таблетки.
Слишком слабо.
Слишком медленно.
Тебе нужно вырваться из этого.
Из реальности. Из себя.
Шприц. Где шприц?! Роешь аптечку. Всё валится из рук. Раненые пальцы дрожат. Кровь капает в умывальник, на плиту, на ковёр.
Наконец — находишь. Рогозин спасибо. Бежишь в комнату, падаешь у кровати на пол.
Резкие позывы. Блюешь, много блюешь прямо на холодный пол. Нервы уже сдают. Блюешь человеческими кусками мяса. Задыхаешься. Кричишь. От увиденного или происходящего - неизвестно. Долго смотришь на чужие куски, непереваренной кожи. Трясет ещё сильнее. В твоей голове звучит её голос, как тихий шёпот, но резкий, проникающий в самую душу: «Ты теряешь частичку меня».
Ты смотришь на лужу, что разлилась перед тобой, на эти обрывки чужой плоти. На чужой черный глаз рядом. Тошнота нарастает, словно волна, накрывая тело. Но ты не можешь отступить. Рот открывается, и ты начинаешь есть, не в силах остановиться. Рвотные позывы вновь подступают, но голос в голове не даёт тебе права остановиться.
Укол.
Раз. Два. Встаешь. Уже шатает. Три. Четыре. Снова падаешь, рвёшься, дрожишь. Пять. Шесть. Уже не орёшь — хрипишь. Семь. Восьмой вслепую. Девятый — почти в кость. Десятый — по памяти. Одиннадцатый — вслепую. Двенадцатый — как выстрел.
Пена у губ. Пульс глохнет. Глаза закатываются.
И ты падаешь. Внутрь себя.

Тело обмякло. Пол холодный. Кровь вытекает — из вен, из дырок в плече, по шее, по полу. Сердце трепыхается, как пойманная в банку бабочка. Последние удары, последние спазмы. Глаза уже не моргают. Только пустота и тишина. Всё стихает.
И вдруг — щелчок.
Мир мягко меняется.
Ты — в ней. Она — в тебе. Таня под его кожей, в его крови, в каждом нерве. Больше не существующей.
Ты в иллюзии. В идеальной, больной иллюзии.
Он сначала слышит её голос. Знакомый. До боли. Слишком живой.

— Эй... Тюбик. Ты меня слышишь?- он медленно и сонно поднимает голову.

Класс, парты, одноклассники, воздух — не больничный. Никакой крови. Только утро. Школьное. Где-то за открытым окном поют птицы. Ветер тянет прохладой по лицу. И она сидит рядом. За одной партой. Живая. Настоящая. Таня. Кудрявая. Красные губы. В своём любимом пиджаке. На ней нет крови. Только слабая улыбка и прищур. Она щёлкает по его лбу.

— Ну? Проснулся?

Он смотрит. Не верит. Губы дрожат. Он подаётся вперёд, дрожащими руками касается её щеки. Тёплая. Живая.

— Тань?.. - голос его срывается, как у ребёнка. — Ты здесь?

— Конечно, я здесь, дебил. У нас контрольная, алло! - она усмехается, бьет его по руке, чтобы тот перестал её щупать и девушка смотрит на учителя.

— Егор? - сквозь вату, мужской голос.

Мир снова лопнул, как пленка старой плёнки. Свет искажённый, рвущийся через веки. Химический запах, холодное железо, ржавый вкус страха на языке. Воздух больше не тёплый. Он горчит. Режет.
Егор резко выдохнул, дернулся и сел в постели, словно только что вынырнул из глубины, из той самой, в которой держал Таню под водой.

Он снова был в палате. Голова гудела, будто по ней прошёлся ток. Горло першило. Под ногтями — грязь. Руки дрожали.

— Егор? Вы с нами?

Он поднял глаза. Вокруг — врачи. Полицейский все ещё держал папку. Медсестра ссутулилась в углу. Девушка на соседней койке зажалась, будто он мог броситься и на неё.
А он не двигался. Только смотрел. И молчал. Всё вспомнил. Каждую каплю воды. Каждый пузырь, вырвавшийся изо рта Тани. Каждую вспышку.

— Ты... - прошептал он себе под нос, не отрывая взгляда от пустоты. — Ты виноват... - слёзы текли по щекам быстро. — Убийца... Ты убийца...

Всё лицо затекло от напряжения. Глаза покраснели. Он не чувствовал ни рук, ни ног. Только одну острую, колющую мысль, разрывающую голову изнутри:
Она была рядом. Сейчас. Только что. Я держал её. Я чувствовал...
Но ты убийца.

Он засмеялся. Глухо, надрывно. Смех рвался сквозь зубы, сквозь горло, как будто в нём что-то поломалось. Но в этом смехе — уже не было жизни. Ни надежды. Ни желания бороться.
Врач нахмурился.

— Егор, что вы видели?

— Всё, - ответил он хрипло продолжая смеяться. — Абсолютно всё...

Он откинулся назад. Уставился в потолок.
И на секунду ему показалось — она стоит в углу. Та самая Таня. В своём пиджаке. Чёрные гольфины, распущенные волосы, прищур. Он перевел медленно взгляд. Улыбается. Но взгляд — совсем другой.
Взгляд прощания. Улыбка легкая, по-прежнему красивая. А он в слезах, осмелился, заигрывая подмигнул. Её смех, словно эхом раздался в голове.
Моргнул.
И в углу никого не было. Только блики от окон.

— Ты свела меня с ума... - повторил он слова из своего сна, почти шепотом.

И тогда он понял.
Понял абсолютно всё.
Но ты сам себя запер, в свой собственный кошмар...
Из которого никогда теперь не выберешься.

Он не добился её. Он не заполучил её. Он потерял её. Но хотел вернуть. Потому что сошел с ума. Потому что не смог смириться с тем, что сделал. Потерял рассудок ещё тогда.
Каждый раз, с каждой новой иллюзией, с каждым новым сном, где снова терял её.
С каждым сном она начинала любить его сильнее. С каждым сном они начинали всё сначала — перед тем, как всё заканчивалось. С каждой новой реальностью он приближался к правде, которую тщетно пытался спрятать от самого себя.
Но он не спрятал.
Она всё равно всплывала, как её волосы на воде — даже во сне. В мелочах. В голосах. В скрытых деталях. Словно флешбеками. Он потерял её ещё тогда, давно. Навсегда.
Она была под его кожей.
Под израненной кожей.
Не живой.
Но она жила в нём всегда, хоть и не принадлежала ему.
В каждой улыбке. В каждом прикосновении. Во всём, чего на самом деле никогда и не было.

Его изуродованный мозг создал изуродованную, но красивую иллюзию.
Иллюзию, в которой она была с ним.
Где она была жива.
Но боль не уходила. Даже внутреннее счастье от того, что она рядом, не перекрывало ту другую боль.
Всё искажалось.
Превращалось в попытки убежать —
от неё, от себя, от воспоминаний.
Но это было бессмысленно. Потому что он уже избавился от неё.

***

И в том углу стоял блондин, голубоглазый, в полицейской форме.
Вырос, стал тем, кем всегда мечтал стать... Служит родине.
И я сидел, не отрывая взгляда, и пытаясь скрыть свое удивление. Он был далеко, но так близко, что я ощущал, будто вот-вот шагнёт и схватит меня. Уничтожит.
В этом взгляде блондина не было ни доверия, ни привязанности. Не было больше того братского тепла, что было раньше.
Всё разрушено. Ты испортил всё... Ты убил её... Их. Да... Тогда мне стало интересно, как поживают другие из моего прошлого. Что с ними стало, если всё это на самом деле реальность?

Но ничто меня не волновало так сильно, как то, что я сделал и кем стал.
Потому что казалось, что трагедия забрала больше, чем просто жизни. Она изменила всё. Она изменила всех.

— Судебно-психиатрическая экспертиза невменяемости, - сказал Плющин Александр твердо, не отводя взгляда. — Чудо, что он выжил.

А голос... Всё тот же. Забавный.

И я начинал смеяться, сначала тихо, едва сдерживаясь. Потому что осознание приходило медленно, но уверенно. Вся эта история вдруг сложилась в голове, как пазл, и теперь каждая деталь, каждое слово, каждое действие из сна, начинало перекликаться с реальностью.
Ты сидишь и думаешь — экстрасенс. Я чёртов экстрасенс... Но только вот, вечная проблема темной стороны. Правда всегда где-то рядом, она вот-вот вырвется, но как всегда, ты ходишь вокруг да около, без чёткой истины, как будто всё время теряешься в её туманных лабиринтах. Но лишь в одном, Абрамова со своими сверхъестественными способностями была права — грядет буря.
Улыбаешься, а потом понимаешь, что даже гребаный дьявол, со своими вечными грязными путями... Был к тебе ближе и знал истину больше, чем ты сам.
Буря нагрянула... И дядя Вова, подоспевший вскоре - никак не смог бы уже помочь.

И я громко смеялся. Сумасшедший царапал ногтями свое лицо, сидя в той палате, в этой ужасной истерике.
Я взял блокнот, ручку и стал записывать. Записывать всё, что я только мог вспомнить. И всё это — ты прочел.

«Ты не добился её... Ты совершил самую большую, роковую ошибку.
25 октября 2018 года — скоро мне должно было исполниться девятнадцать лет, когда я совершил самую большую роковую ошибку.»

Вырванный листок из блокнота, исписанный торопливыми каракулями. История там, конечно, была — драма, любовь, преступление и немножко безумия. Всё как в очередном, дешёвом, русском романе, только финал оказался менее литературным.
Чёрные пятна на бумаге. Нет, это не кровь. Хотя было бы эффектно. Скорее всего, просто чернила.
На видеозаписи с камеры наблюдения он появляется в кадре, как актёр, опоздавший на собственную премьеру. Босой, взъерошенный, с глазами, в которых вся Вселенная явно устроила забастовку. Он ходит туда-сюда по мосту, будто не может решить — утонуть или просто драматично исчезнуть.
Сначала он ругается — с кем-то невидимым. Потом спорит — уже, кажется, с самим собой. В какой-то момент начинает активно жестикулировать, как будто проводит собрание жильцов в своей голове. Некоторые проезжающие сигналят — не от тревоги, а из раздражения: город большой, а у него тут спектакль.

***

И кстати, в свои двадцать шесть он, казалось, пересёк некую грань, за которой начиналась территория если не безумия, то странной, пугающей одержимости. Нет, он не бегал по улицам с криками, не говорил с фонарными столбами и не носил шляпу из фольги. Его безумие было тихим, ползучим, как ядовитый плющ, обвивающий душу.
В его взгляде появилось что-то липкое, нездоровое, когда речь заходила о маленьких девочках. Не о всех, конечно. Его притягивали именно кудрявые, с ангельскими личиками и наивными глазами. Он не делал ничего открыто противозаконного, но его комплименты, его навязчивое внимание, его желание "просто поговорить" – всё это вызывало у окружающих немой ужас.

Он мог сидеть на лавочке, как какой-то культурный исследователь, наблюдая за детьми на площадке. Ровно, без спешки курить, с выражением лица, как будто пытался понять, почему взрослые так долго выбирают, на что именно смотреть. И вот девочка, кудрявая в красивом розовом платье, прямо произведение искусства. Ну, по его мнению. А вот теперь его взгляд остановился. Только на ней.
Мама играет с дочкой, улыбается, счастливая, а он, как истинный любитель маленьких детей, просто не может оторваться. Его взгляд — как наблюдение за шедевром, понимаешь? Пока, конечно, мама не заметила, что её «картину» начали рассматривать с таким больным вниманием, что даже это улыбчивое семейное счастье стало каким-то тревожным.
И вот, мама всё поняла, как настоящий охранник, и увела свою маленькую «картину» прочь. Иронично, что он остался сидеть и чувствовать себя самым нормальным человеком на свете. Ну да, уж точно.
Он как будто играл в опасную игру, балансируя на краю пропасти. То ли провоцировал, то ли действительно не понимал, насколько отвратительны его наклонности. В его глазах читалась какая-то извращенная невинность, как будто он искренне считал, что просто проявляет интерес к прекрасному.
Люди шептались за его спиной, матери старались увести своих дочерей подальше от его взгляда. А он, казалось, наслаждался этой атмосферой настороженности и страха, как вампир, упивающийся запахом крови. Ирония судьбы заключалась в том, что он считал себя тонким ценителем красоты, а на самом деле был просто больным человеком, нуждающимся в помощи. Но кто поможет тому, кто отказывается признавать свою безумную любовь к мертвому человеку?

И если раньше его репутация была безупречна: филантроп, меценат, душа компании, обожаемый детьми... Кто бы мог подумать, что этот ангел во плоти, этот столп морали и нравственности, окажется обладателем одной... Обширной коллекции?

Порнография с детьми. Диски, наверное,
пылились на дальней полке, забытые со времен юношеских шалостей.
А ведь он всегда так заботился о детях! Любил их! Покупал им мороженое, смеялся с ними, жертвовал огромные суммы на детские дома... Видимо, таким образом искупал... Коллекционирование раритетных изданий. Да, именно так это и назовем. Коллекционирование. Редчайшие экземпляры, были найдены в его квартире. И, конечно же, он собирался передать их в музей... Детской наивности. Ну, или сжечь. В целях безопасности.

Что ещё нужно было для счастья педофилу?

Вместе с тем — стопка рисунков. Абсолютно разных, но все они как-то вели к одному и тому же: к Павлиновой, или точнее, к её лицу, нарисованному так, будто оно вовсе не лицо. Чёткие линии, как будто это не портрет, а схема венозной системы, запутанная сеть, где каждый штрих — это новый сосуд, каждый изгиб — новый путь. Павлинова на этих рисунках не человек, а биологическая карта, где всё идеально расположено, как в учебнике анатомии, только с лёгким налётом мании. А чуть выше — портреты детей. Просто дети. Только вот их лица почему-то напоминают загадочные карты, все эти морщинки, неясные очертания, будто кто-то пытался на них провести точку отсчёта в поисках, чего-то невидимого и беспокойного.
Где-то под этой стопкой рисунков и дисков, прячущихся от любопытных взглядов, были спрятаны чужие волосы... Длинные, кудрявые, шикарные, как в рекламе шампуня, и, возможно, даже пахнущие чем-то волшебным — или хотя бы как "объемный уход для всех типов волос". Верно, на память. Сколько еще таких "сувениров" спрятано в шкафах?

Ну, зато память – это святое. А иногда о ней хочется кричать.

Кричать, сидя и улыбаясь сквозь слёзы, смотря на повторе новости за те года, когда все это произошло, когда он безжалостно изнасиловал и утопил свою одноклассницу. Сидел у кровати на полу и вглядывался больным взглядом на ведущую новостей, которая, как зомби, повторяла одну и ту же фразу: «Будущий выпускник престижной школы, футболист и лучший бегун, казалось бы, модельной внешности... Но как оказалось, способный на жестокость.» Он снимал номер в отеле — деньги появлялись будто ниоткуда. Включал эту запись на телевизоре, снова и снова. Смотрел на её портрет, плакал, улыбался. Смотрел на её тело в воде — и бежал в туалет, выворачивая желудок. Противно? Слишком. Слишком омерзительно теперь смотреть на неё... После всего, что он сделал. Омерзительно от самого себя. Но включал снова и снова, смеялся сквозь слёзы, хотел кричать.

***

И вот он стоит. Уже молча. Облокотился на перила, смотрит вниз. На воду, на её быстрый поток.
И тут что-то вспоминает. Неважно откуда — из сна, из бреда, из прошлой жизни, кто теперь разберёт.
В том сновидении Саша — тот самый, с которым они когда-то неделили одну реальность — доказывал ему, что он уже стоял на этом мосту. Чуть ли не прыгнул. Словно кадр повторяется, как заевшая плёнка.
Снова пазл. Снова сходство. Да и плевать уже как-то.
Может, и правда, было суждено умереть. Хоть и не от собственной пули в голову или передоза — как он сам себе столько раз приписывал в мыслях коматозного сна. Как будто пытался примерить смерть заранее, чтобы не застала врасплох. Но, увы, вышло банально.

Обрыв кадра. На ровном месте. Без прыжка, без падения, без эпического финала. Просто кадр на мониторе, где он есть, сменяется кадром, где его уже нет.
Тело нашли позже при загадочных обстоятельствах — под мостом, под водой в бетонном пробитом углу, куда сложно даже случайно упасть. Никаких травм, крови, ничего эффектного. Он просто... Выключился. Как телефон с севшей батарейкой. Вроде бы работал — и вдруг нет сигнала.
Но лицо его оставалось безупречно красивым. Даже сейчас, когда смерть уже зашла в каждую клеточку его тела, он выглядел, как герой глянцевой рекламы: чёткие черты, идеальный подбородок, губы, голубые глаза, которые могли бы стать объектом для миллионов комплиментов. Его лицо было, как маска, которую создавали искусно, но с одной трагичной деталью — она не соответствовала тому, что творилось внутри.
Тот блокнот нашли на перилах. Плотно исписанный, словно ироничной предсмертной поэзией. Только хаотичные записи, которые больше походят на бухгалтерию сознания, где давно не сходится ни одна строка.

И кстати, поговаривают, что он всё-таки совершил преступление. Конечно, четырнадцати летняя кудрявая девочка вряд ли осознает всю серьёзность прогулки с двадцати шестилетним летним, знакомым на лицо парнем, но вот уж точно не о том, о чём должны были бы подумать взрослые. Но, похоже, именно он — тот, кто довёл её до слёз, когда она вернулась домой после «невинной прогулки». Да-да, слёзы, которые, очевидно, не имели ничего общего с тем, что происходило на той прогулке.

И кто же мог подумать, что такая «невинная» встреча приведёт к таким последствиям, не так ли? А её дрожь в теле? Грязные и порванные колготки в области коленок?
Но, конечно, всё это можно оправдать. Падение, например, с горки на землю. Но всё же. Даже, если это не так. Кто же сказал, что девочка не знала, что делать с «большим другом»? И вообще, если она вернулась домой в слезах, наверное, просто аллергия на свежий воздух?
Справедливости ради, скажем, Егор наверняка был просто очень добрым и заботливым, верно?
Но тогда почему после его смерти, маленькая девочка созналась в изнасиловании?
Дополнив словами, которые вышли тогда из его уст, и пожалуй сильно напрягли несовершеннолетнего ребенка:
«Мне очень нравится твоя юбочка, Дина».

Наверное оправданий больше не стоило придумывать.

А что говорили о его смерти? Официальная версия — нервный срыв, внезапная остановка сердца. Неофициальная — «ну, бывает». У города ведь тысячи мостов, но он выбрал именно этот. Именно из его памяти. Видимо, потому что из всех вариантов — этот был ближе всего к тому, что у него творилось в голове: высоко, шумно и некуда идти дальше. Только тонуть. Вместе с ней. Вместе со своей болью. Вместе с девушкой из прошлой реальности...

Без комментариев.
С шансом выжить.
Но он сам предпочел это сделать.
Похоже, шизофрения победила. Или любовь. Хотя, какая разница?
Всё бы получилось идеально, если бы не одно «но»: Таня так и не пришла посмотреть. Её больше не существовало.

Но ей бы понравилось. Ведь всё-таки, закончил он эту историю актера красиво, хоть и без своей напарницы.
Ужасно.
Но почти театрально.

Конец

[Здесь должна быть GIF-анимация или видео. Обновите приложение, чтобы увидеть их.]