Иллюзия

Она вытирала кровь с моей спины — то с нежностью, будто боялась навредить ещё сильнее, то с яростью, с такой злостью, будто хотела наказать. Не только меня. Себя. Всё происходящее. Всю эту боль, что превратила нас в чужих.
Я молчал. Терпел.
Боль прожигала спину, обжигала нервы, но я не вздрагивал. Она знала, как мне больно. Знала — и не останавливалась. Не просила прощения. Просто терла. Иногда выбегала в ванную. Её рвало. А иногда... Даже не успевала добежать — и я слышал, как её желудок выворачивало прямо здесь, за моей спиной. Но она держала в себе.

— Оставь это... Не мучайся, - хрипел я, не оборачиваясь.
Понимал: ей плохо. Её и раньше тошнило при виде крови, а теперь... Её было слишком много. Кровь была везде. На полу. На её белых рукавах. На моих лопатках, шее, волосах. Мы будто бы тонули в ней, жили внутри этой багровой лужи.
И всё это — из-за меня.
Я стоял, не чувствуя больше ни стыда, ни страха. Только слабость.
И чтобы как-то разрядить обстановку, выдохнул:

— А помнишь... В восьмом классе? Как я блеванул на уроке. Перепил тогда ночью, и всё... Всё попало тебе на ногу, - я усмехнулся. Абсурдно. Почти безумно. — Ты тогда целый месяц со мной не разговаривала.

Обернулся. Она стояла напротив.
С мёртво-холодным выражением лица. В руках сжимала мокрую куртку. И смотрела на меня так, будто я только что убил в ней всё человеческое.
Я продолжал смеяться. Слишком громко. Наверное, надеялся, что она тоже улыбнётся. Что смягчится.
Но нет.

— Ты думаешь, это сейчас смешно, Костров? - её голос впился в меня, как лезвие.

Смех моментально схлынул. Я опустил глаза.

— Понял... - выдавил я. — Я просто... хотел как-то разрядить обстановку... Ну, чтобы было чуть легче, что ли...

— Разрядить обстановку? - злобно усмехнулась она. — Серьёзно? Ты и правда думаешь, что в этой ситуации уместны твои дебильные, пьяные байки?

— Прости... - прошептал я. — Я правда хотел как лучше.

— Куртку свою дай. - бросила она грубо. — А мою... Постираешь — вернёшь.

— Ты... уходишь? - голос мой сорвался. Сломался.

— Ухожу. - она метнула в меня свою чёрную куртку, как будто хотела вычеркнуть и меня, и всё, что между нами было. — Мне плохо.

Я тут же подорвался, почти бросился к ней:

— Нет! Не уходи! Прости! - запнулся. Дышал неровно. — Да, я глупо пошутил... всё это глупо... Я глупый... - почти прошептал. — Но ты мне нужна. Здесь. Сейчас. Всегда...

Таня смотрела на меня, молчала. Слёзы стекали по её щекам — и не было в этом ничего красивого. Только боль. Только ужас. Только истощение.
Она отступила на шаг. И снова.

— Надеюсь, отстирается... - сказала вдруг. Глухо. Сухо. Не мне. Куртке.
И это был худший из всех возможных приговоров.

— Не отпускай меня, - выдохнул я, с отчаянным взглядом. — Не оставляй... — мой голос сорвался. Я уже не мог умолять, но должен был. Хотел, должен, кричал внутри. — Я... Я дам тебе таблетку, хочешь?.. Я сделаю тебе массаж, уложу тебя спать...

Я судорожно схватил её за руку, будто это был мой последний шанс удержать дыхание.
Она вдруг рассмеялась. Жестоко. Устало. Словно издеваясь над моей жалостью. Лицо её искривилось в болезненной гримасе.

— Хватит уже... - её рука резко выскользнула из моей. Отпала, будто я обжёг.

Я смотрел на неё с тяжёлым, сдавленным дыханием, как на ускользающую реальность, на спасение, которое уходит, растворяется.

— Да блин, Тань... Я прошу... - хрипло. Почти беззвучно. — У меня никого не осталось, малыш... Только ты. Только ты, лилипут. Всё, что у меня есть. Всё, что у меня было... Всё.

Она вздохнула и — как будто через силу — чуть изогнула губы в улыбке, насмешливо:

— Хватит устраивать драму, Гулливер...
Она смотрела на меня сквозь слёзы и сарказм.

— Где твои родители вообще?

— На работе... - выдохнул я почти шёпотом. — Останься, пожалуйста...

— Лучше пойду, пока не вернулись и не увидели меня. - бросила она.

— Они оба допоздна... - я судорожно сглотнул. — Оставишь меня одного в таком состоянии?

Таня замерла. Смотрела на меня.

— Нет. Не оставлю. - тихо сказала она.

Я на мгновение улыбнулся. Почувствовал, как что-то мягкое и живое зашевелилось внутри. Надежда.
Но...

— Я либо вызываю скорую, либо зову кого-то ещё. Другого человека. Но я больше не могу. Я не вытяну. Не справлюсь, Егор.

— Тань... - это имя вылетело из меня, как последний воздух.

Павлинова тут же вытащила телефон из кармана своих джинсов. Начала быстро листать экран, пальцем, решительно, уверенно. Без истерики, без лишних слов — я понял: она не блефует. Она сейчас действительно кому-то позвонит. Я метнулся вперёд, выхватил у неё из рук телефон.

— Отдай. - резко бросила она, твёрдо, властно. Ни намёка на просьбу — приказ.

Но я не стал её слушать. Заблокировал телефон. Хотел просто бросить его на кровать, отвести всю эту реальность в сторону — хоть на секунду, хоть на миг.

...Но девушка тут же схватила меня за запястье.
Я не успел выдохнуть — не успел даже испугаться — как резкая, чудовищная боль вспыхнула под её пальцами. Не просто боль — огонь. Дикая, свирепая, прожигающая до костей. Словно лезвие, которое я держал в руках всего несколько минут назад, снова вонзилось в плоть. Словно все порезы, всё то, что я только что вырезал на себе в бессилии, в истерике, ожило под её сжатием, словно решетки распахнулись изнутри, ломая мою кожу заново.
Я зашипел. Громко. Инстинктивно выдернул руку — но она держала крепко. Я зарычал сквозь зубы, опустил голову, и меня обдало жаром — как будто всё тело вспыхнуло. В глазах потемнело. В ушах зазвенело. Воздух стал густым. А боль — будто обрела голос. Она орала в голове, выла, выла как бешеная собака.
Слёзы сами вырвались из глаз — не от слабости, от перегрузки. Боль превзошла порог. Это не был просто укол — это было наказание. За всё. За все эти чертовы решётки на коже, за каждую кривую линию, выцарапанную лезвием, за каждый раз, когда я хотел освободиться и сам же себя закрыл в клетке.
И она всё так же сжимала. Молча. Упрямо.

— Просто отдай мой телефон... - услышал я её голос сквозь гул и звон. — И я отпущу.

Но поздно. Всё внутри оборвалось. Мир сорвался с крючка и упал в темноту.
Провал. Очередной.
Срыв.
Галлюцинация.
Но на этот раз — полная потеря сознания. Болевой шок, видимо.

***

А когда он снова открыл глаза — тишина. Темный переулок. Один-единственный мигающий фонарь, всё как в дежавю, как в чужом сне. И она... Перед ним.
Та самая. Та, какой он помнил её в самые светлые и самые разрушительные моменты: длинные, роскошные волосы, чёрный элегантный пиджак, красный галстук, короткая клетчатая юбка и эти чёрные гольфины, которые он так часто хотел стянуть с её изящных ног.
Таня.

Он смотрел на неё — на этот холодный, колючий взгляд. Она стояла, как манекен: бесшумно, бездвижно, будто не была живым человеком, а чужим отражением. Безразличным, выцветшим, как сон, в который не хочется возвращаться.
А потом он опустил взгляд на свои руки. Вся кожа в крови. Опять. Уже и он сам устал — устал от этой крови, от её запаха, от её липкости. Тошнило. Физически. Душевно. Мир снова пропитался ею, как старая простыня, забытая под дождём.
Его лицо — побитое, разбитое, опухшее. Боль пульсировала, как сирена, напоминая: с ним жестоко обошлись. Как после старых драк — тех, где фингалы лезли на глаза, где кости трещали, где нос ломали одним точным ударом. Он не знал, кто это сделал. И, возможно, уже не хотел знать.
Он был брошен — просто оставлен в этом переулке, в своей крови, в собственном кошмаре. А она... Она стояла напротив. Не подошла. Не обняла. Не склонилась рядом. Она будто не жила, а была подослана — как фигура из воспоминания, ожившая в худшем из сценариев.
Он дышал сбивчиво, рвано. Искал её глазами — а в них не было ни капли жалости. Только эта пустая, злая усмешка, которую даже не надо было рисовать на лице: она уже чувствовалась, словно дым. Он хотел подняться, сделать шаг, подползти. Но тело не слушалось. Он хотел закричать — но голос где-то застрял. Горло — замкнуто. Рот — будто склеен. Он молил без звука, без слов, без шансов.
А она знала. Знала, что он зовёт. Что он умоляет. Но даже этого не хотела слышать. Она просто наблюдала. Стояла, как солдат на посту. Её лицо — безжизненное, расслабленное, стерильное.
И тогда он понял.
Абсолютно всё.
Он больше ей не нужен.
Ей снова плевать.
Снова противно.
Снова тяжело даже просто на него смотреть.
Он снова — обуза, слабак, надоевший.
Он — больше никто.
И тогда он отпустил. Тело безвольно опало в пыль. И сердце... где-то там, внутри — сжалось, сгорело и замолчало.

Он смотрел на неё — ту самую, которую знал до боли, до каждого изгиба лица, до взгляда, до смешка. Но сейчас её взгляд был чужим. Мёртвым. Пустым.
Она просто стояла, будто закованная в лёд. Как будто и не было ничего. Ни воспоминаний. Ни боли. Ни любви. Ни ненависти. Только пустота — и он в ней тонул.
Он пошатнулся сидя.

— Ну скажи хоть что-нибудь... - прошептал он, — Просто... скажи, что видишь меня. Что я не выдумал тебя.

Тишина. Только скрип мигающего фонаря и его собственное тяжёлое дыхание.
Он почувствовал, как кровь снова течёт из рассечённой губы. Облизал её, даже не чувствуя вкуса. Всё уже было неважно.
Таня не шелохнулась.
Он рухнул на колени, перед ней. Словно просил прощения за грех, о котором даже не знал.

— Я всё испортил, да? Я... Я тебя разрушил? Я сам себя разрушил. Только скажи мне это. Скажи, что ненавидишь. Кричи. Плюнь. Уйди. Но, ради всего, просто... Не молчи блин.

Но её молчание резало сильнее любых слов.

— Не молчи! - выкрикнул он. — Кричи на меня! Ударь меня! Разбей мне лицо! Сделай хоть что-нибудь! Не молчи, чёрт побери!

Он сжал кулаки. Он весь дрожал, но она моргнула. Один раз. Без реакции. Как бы машинально.
И тогда он сдался. Всё внутри обмякло. Пустота наконец заполнила его до краёв.

Костров стоял перед Таней, весь в крови, в чужой, в своей, не зная уже, где граница между болью телесной и той, что рвала изнутри. Тело дрожало, запястья ныли, каждое движение отзывалось вспышкой — лезвие, что врезалось в кожу всего полчаса назад, теперь пульсировало вместе с сердцем. Казалось, с каждым ударом — всё громче, всё сильнее. Он не чувствовал пальцев. Только жар и сырость. Всё мокрое — от пота, крови, страха. И унижения.
Она стояла напротив — ровно, прямо, будто даже не дышала. Как будто замерла, как в танце, как в сцене, где её персонаж не должен больше реагировать. Ни шагу, ни взгляда в сторону. Только этот прямой, чужой взгляд. Холодный. Прожигающий. Чужой.
Тарантулы вылезали из её рта. Пугающе, омерзительно некрасиво. Перебегая дорогу, словно чужие в этой иллюзии.

И вдруг — резко. Без предупреждения. Без единого слова. Она сделала шаг, подошла ближе — и плюнула ему в лицо. С тихим, влажным звуком, словно ставя точку.
Плевок был тёплым. Он стекал по щеке, по губам, смешиваясь с кровью и слезами. Он не отпрянул, не закрылся. Только моргнул. Даже не сразу понял, что произошло.
И всё же — не удивился.
Потому что знал. Знал, что она могла так. Всегда могла. Не из жестокости — из боли. Из невозможности выразить всё иначе. Она не кричала, не била, не плакала навзрыд. Она уничтожала молча. Как сейчас.
Он стоял, не вытираясь. Не двигаясь. Плевок был заслуженным. Как и всё остальное.
Где-то в груди пошла трещина. Старая. Не зажившая. Просто скрытая под слоями «держись», «будь сильным», «переживёшь». И сейчас — её хватило, чтобы она снова начала ползти, ломать рёбра изнутри, впиваться в сердце.
И вдруг стало ясно: она не придёт ближе. Не обнимет. Не спросит, что с ним. Не бросится, как когда-то.
Потому что уже не хочет. Потому что устала. Потому что ему больше нечего предложить, кроме крови, истерик и разрушений.
И потому что ей — плевать.
Теперь — действительно. Навсегда.

***

Я резко открыл глаза, будто вынырнул из чего-то вязкого, липкого, удушающего. Потолок. Мой. Комната тоже моя. Но я не чувствовал себя в ней... как дома. Я лежал под одеялом, в одежде, весь мокрый, прилипший к простыням, как будто меня заперли здесь — изнутри. Жарко, но холодно. Тело трясло.
Сел. Голова гудела. Всё вокруг размыто, а внутри — белый шум. Давление в висках, будто кто-то зажал череп в тиски. Запястья жгло. Как-то приглушённо, как будто боль ушла, но осталась память о ней — злая, липкая, свербящая. Дотронулся. Пульс там стучал, будто напоминал: «Ты ещё живой».
С трудом встал, чуть не пошатнулся. Свет коридора ослепил. Всё тихо, будто и правда я в каком-то параллельном мире. Подошёл к двери родителей. Приоткрыл. Спят. Мама, как всегда, на боку. Отец — раскинулся, храпит. Всё как всегда. Только я — не как всегда.

Прошёл на кухню. Холодильник. Стакан. Вода. Хриплый глоток. Я смотрел в пустоту, но не видел её. В голове всё ещё клубилась та галлюцинация — или сон? Или всё было наяву? Где она? Где я?
Телефон. Экран засветился. Лента чата. Её имя.

«Прости, но мне нужно было идти.»

И под ним — новое, синим подсвеченное:

«Как ты?»

Прочитал снова. Пальцы слегка дрожали. Я не знал, что ей ответить — да и зачем? А потом я посмотрел вверх, на дату. В правом верхнем углу. На экране.
Прошло два дня.
Два. Полных. Чёртовых. Дня.
И я их не помнил. Я застыл, а сердце сжалось.

Я понял одно — ей стало плевать. Она пришла, да, она увидела, в каком я состоянии, помогла, вытерла кровь, сдерживалась, отходила в сторону, рвало, но она осталась. На миг. А потом ушла. И больше не хотела ничего. Ни видеть, ни слышать, ни вспоминать. Ни меня, ни этот вечер, ни свою дрожь в пальцах. Я не обвинял её. Никогда. Только себя. За то, что впустил. За то, что подпустил слишком близко. За то, что не смог закрыться, не смог спрятать всё это, сохранить хоть что-то чистым, хоть кого-то спасти от себя самого.
Она теперь внутри. Не просто в голове, не в памяти — в теле, под кожей, будто что-то инородное, будто осколок, который не вытянуть, потому что стал частью тебя. Я чувствую её в себе, в каждом вдохе, в каждом приступе боли, в каждом утре, когда просыпаюсь в пустой комнате. Я думал, что время поможет, что она поблекнет, сотрётся, растворится в шуме, но стало только хуже.

Наверное, это была глупость — запомнить её вот так, физически, намертво. Но скоро на груди, прямо возле сердца, появится татуировка, в дерзком уличном стиле, как граффити на стене — "place under the skin", чёрными буквами, как напоминание, как метка, как признание в том, что забыть её невозможно. Что значит «место под моей кожей».

Татуировку она уже видела. Видела тогда, когда я, раздетый, вжимал её в кровать в одну из наших бессонных ночей. Когда мы сцеплялись телами, как будто хотели выжечь друг друга. Когда я жадно прижимал её к себе, дышал в кожу, ловил запахи, стон, дрожь, а она без лишних слов, без вопросов — просто утыкалась мне в плечо. Доверчиво. Наивно. Будто ничего не происходило.
Она говорила, что эта татуировка дополняет эстетику моего тела. Моего израненного, изломанного тела, в котором каждый шрам — это не просто след, а история.

Она говорила, что «место под моей кожей» звучит глубоко, почти поэтично. Но я видел. Видел, как внутри неё что-то сжималось каждый раз, когда пальцы скользили по этим буквам. Как будто ей было мерзко теперь смотреть на моё тело. Она перестала брать за руку. Сторонилась прикосновений, будто от них ей становилось не по себе. Отказывала в прогулке. С улыбкой, но всё чаще. Всё холоднее. Я чувствовал — отдаляется. Я чувствовал — выскальзывает.
Словно стал одной из её испорченных, изломанных игрушек. Той самой куклой с вывернутыми суставами, облезшей краской на лице и пустыми глазами. Когда-то любимой, нужной, спрятанной под подушку, прижатой к груди ночью — а теперь просто мусор. Сломанный механизм, что больше не вызывает улыбку.
Меня не чинили, не пытались склеить — меня просто убрали подальше. А потом поняли: место мне — не в комнате, не в воспоминаниях, не в коробке с важным. А на помойке. Или, если совсем благородно — отдать какому-то нуждающемуся, кто, возможно, ещё порадуется моей бесполезности.
Срок годности вышел. Наигралась.
Больше не интересно.
Больше не больно.
Больше не важно.

И этот плевок в переулке, в той галлюцинации... Он не был случайным. Это было предсказание. Образ. Знак. Она и вправду хотела это сделать. Может, мысленно уже сделала. Не однажды.

Только я не понимал, почему переулок. Почему он? Почему не комната, не балкон, не парк, не те места, где мы были вдвоём? Почему именно тёмный переулок, где меня бросили избитым и залитым кровью?

Я не знал. Я только чувствовал. Что-то не так. Что-то невыносимо не так, будто на теле вспыхнула невидимая сыпь тревоги, расползаясь по внутренностям. Пока я танцевал. Пока пытался забыться, раствориться в синтетических ритмах клуба, рядом с Сашей, рядом с чужими телами, притворяясь, что всё нормально.
На сцене — танцующие девушки. Программа, шоу, часть чужого безумия, в которое я нырнул как в спасательный круг. Рейв, электро, свет, бьющий в глаза. Всё мельтешило. И вдруг — треугольники. Красные. Вокруг них. Над ними. Словно кто-то нарисовал кровью знакомые, геометрические ловушки прямо в воздухе.
Слишком много треугольников. Слишком много глаз. Слишком много лиц, которые я когда-то видел.
Там — Дима. А вон — Кристина.
А чуть дальше, сквозь дым и свет — Настя. Настя, которая давно исчезла. Ушла. Пропала из нашей жизни как пыль в подоконнике — и вдруг снова здесь.
Я не пил в тот вечер. Ни глотка.
Но всё плыло. Всё складывалось в картину, которую я не понимал.

И потом я выпил, захотел придти в себя, но стало только хуже.

Красный свет бил в глаза, обжигая сквозь пелену алкогольного дурмана. Я коснулся своего лица, не узнавая очертаний. Чужая, но такая желанная рука ответила лаской. Горячие поцелуи незнакомки обрушились на меня, как волна, сметая остатки разума. Она пахла грехом и соблазном, до боли напоминая ту, которую я потерял. Кудрявая, страстная, она смотрела на меня глазами, полными желания.

Кадр смазался, ускорился, превращаясь в хаотичный калейдоскоп ощущений. Я чувствовал ее кудри на своей руке, жар ее тела, сгоравший изнутри. Безумные движения, рваные вздохи, шепот, переходящий в крик. В красном свете туалета я видел лишь изгиб ее тела, той девушки, плавный переход к упругой груди, вздрагивающим в такт к моим толчкам. Я входил в нее глубоко и яростно, чувствуя, как она обхватывает мои бедра ногами, притягивая еще ближе.
Каждый толчок отдавался гулким эхом в голове, смешиваясь с ее стонами. Я смотрел на ее обнаженный таз, на капли пота, стекающие по животу, и понимал, что теряю контроль. Реальность растворялась, оставался только этот красный свет, ее тело и безудержное желание, охватившее нас двоих.

Я ускорялся, не в силах остановиться, наблюдая за тем, как она извивалась подо мной, как ее руки впивались в мои плечи. Ее стоны становились громче, отчаяннее, превращаясь в крик наслаждения, когда из неё выливались прозрачные струи. Я чувствовал, как приближается предел, как все чувства обостряются до предела.

Вспышка. Яркий, ослепительный взрыв, разорвавший тишину туалета. Я замер, чувствуя, как ее тело содрогается в унисон с моим. Дыхание стало прерывистым, тяжелым. Красный свет давил на глаза, но уже не замечал его. Была только она, очередная девушка на одну ночь.

Либо это снова галлюцинация.
Либо я наконец понял, что реальный мир — страшнее, чем любой кошмар. И он больше не на моей стороне.