Иллюзия

Дисклеймер:

Следующая глава содержит сцены самоповреждения, эмоционального насилия, депрессии и психического расстройства. Текст может быть тяжёлым для восприятия, особенно для читателей, находящихся в уязвимом эмоциональном состоянии. Автор не пропагандирует деструктивное поведение и подчёркивает важность обращения за профессиональной помощью в трудные моменты.

Если вы испытываете психологические трудности, пожалуйста, обратитесь за поддержкой к близким, врачу или специалисту по психическому здоровью. Вы не одни, и помощь есть.

Я хорошо помню тот день. Заехал за ней, как обычно, припарковал мотоцикл у её подъезда. Позвонил в домофон и поднялся на второй этаж. Дверь уже была приоткрыта, знакомая до боли. Родная.
Я вошёл с улыбкой на лице, сделал несколько шагов внутрь — и вдруг...
Таня кружилась посреди коридора, словно прима на сцене, которую освещает только луч солнца. Смеялась, прыгала, будто снова стала маленькой девочкой.
Я хотел что-то сказать — предостеречь, остановить, прошептать «не надо, нога ещё не восстановилась» — но не смог.
Не хотелось разрушать её ритм.
Не хотелось быть тем, кто снова напомнит о боли.

И всё же — она споткнулась.
Словно в замедленном кадре я увидел, как её лицо исказилось от боли, как она схватилась за голень.
Я вздохнул с нежностью, подошёл ближе:

— Таня...

— Всё хорошо. - отмахнулась она, криво улыбаясь и поправляя волосы. — Я пойду, переодену верх.

Но в её глазах не было счастья.
Оно как будто ушло, спряталось. Или она его задушила.
Она скрылась в комнате, а я ударил кулаком в стену — тихо, беззвучно, как будто стыдясь собственной беспомощности.
Я знал, что там, за дверью, на самом деле происходило.
Плевать, что она могла быть в белье.
Плевать, что «нельзя» заходить.

Я вошёл.
Она сидела на кровати, закрывая рот рукой — чтобы я не услышал, как она плачет. Не переодевалась. Не собиралась.
Я это понял сразу.

Подошёл, опустился перед ней на корточки.
Осторожно взял её за запястья, стараясь не напугать, не торопить:

— Лилипут... Посмотри на меня, - прошептал я, почти неслышно.

Она не отрывала рук от лица. Лишь завыла, почти по-детски, беззащитно.
И тогда я обнял её. Так сильно, как только мог. Таня обмякла в моих руках, как будто перестала держать себя.
Наверняка весь её макияж теперь был на моей толстовке, но ни ей, ни мне не было до этого дела.

— Это не навсегда... - сказал я вслух, больше себе, чем ей.

— Я никогда больше не буду танцевать! Никогда! - прорвало её.

Я сглотнул, крепче прижав её к себе:

— Ты ещё станешь лучшей в своём деле... - выдохнул я. — Просто сейчас ты восстанавливаешься. Это временно, Таня. Сейчас тебе нельзя — но ключевое слово: сейчас.

Павлинова подняла на меня глаза, мокрые, но с тенью надежды.

Молчаливо всегда просила верить за неё. И я верил. Я должен был быть её верой.
Я спрашивал «как ты?» без повода и даже тогда, когда ответ был очевиден.
Улыбался вместе с ней, если она была счастлива. И обнимал — если нет.
Всегда был рядом. Всегда держал.

Но потом... Всё это словно становилось ничем.
Словно выцветшее письмо.
Словно пыль на старых фотоальбомах.
И я не знал — мы снова начали теряться или нас кто-то выключил.
Просто однажды это «всегда» переставало существовать.

И я часто прокручивал в голове её слова. Не потому что хотел, а потому что не мог не думать.

"Тебя ужасно подстригли. До этого хотя бы было видно, что у тебя лоб." — тогда она засмеялась, а я тоже. Но потом поймал себя на том, что целый день не мог спокойно смотреть в зеркало.

"Ты стал слишком прилипчивым. Мне нужно хоть немного воздуха." — да, наверное, я душил. Своей заботой, своей тревожной любовью. Мне просто казалось, что если я отпущу, она уплывёт. А я и так уже терял — себя, память, спокойствие — не хотел потерять ещё и её.

"Ты всё время ноешь." — может, и правда. Я просто не умел говорить иначе. Когда мне больно — я молчу. А когда уже невыносимо — выливаю всё на неё. А ей, наверное, больно от моей боли. И тошно от того, что она опять виновата.

"Ты стал странным. Как будто тебя заменили." — эти слова врезались. Потому что да. Меня и правда будто заменили. Я сам не узнаю себя. Не знаю, кем я был, а кем стал — не хочу быть.

"Ты тяжёлый, Костров. Не весом. Ощущением." — вот это самое страшное. Не то, что я много говорю, не то, что я рядом слишком часто. А то, что от меня устают. Не потому что я делаю что-то, а потому что я есть.
Иногда я молчал специально, только чтобы не прозвучало ничего, что снова станет «тяжёлым». Иногда — не трогал, не писал, не искал, чтобы она могла дышать. Только вот мне тогда казалось, что сам я уже не дышу. Без неё.

И когда она оставляла меня, я будто вываливался из собственного тела. Как кожаная оболочка, сдутая и брошенная в пустом подъезде.
У меня больше никого не оставалось. Ни её — той, для кого я стал обузой, укором, вечно чем-то не таким. Ни Саши — лучшего друга, который теперь смотрел на меня с непониманием, почти с жалостью. Ни родителей — чужих, почти посторонних, которые не верили, что я действительно ничего не помню. Что не притворяюсь. Что не лгу.
Я чувствовал, как постепенно становлюсь ненужным. Забытым. Вычеркнутым. А может — просто раздражающим. Врагом в собственной жизни.

Гудки в телефоне били в виски. Сухо, гулко.
Потом — голос. Живой. Родной. Но уже не мой.

— Алло. Привет. - с мёртвой усмешкой я замолчал на секунду. Зачем говорить, если уже всё ясно?

— Привет...

— Что делаешь сегодня?.. - губы пересохли, я постукивал пальцами по краю стола, как будто стучался в дверь, которую давно заколотили. — Может... Прогуляемся?

Пауза. Вдох. Длинный, выжимающий воздух.

— Ох... Думаю, не сегодня, Костров.

Всё. Всё. Всё.
Я кивнул — автоматически. Будто он мог видеть. Но это был не жест согласия. Это было признание: да, ты прав. Я больше никому не нужен. Даже тебе.
Плющин Саша — мой брат, мой человек. Раньше готов был ради меня влезть в любую переделку. А сейчас — не может даже просто выйти из дома.

Действительно... Всё до боли меняется.

Может, тогда, в тот день, стоило сказать ему, как сильно я разваливался. Что мне хотелось кричать. Что руки снова чесались не от наркотиков, а от невозможности остановить себя, вырезать на себе эти эмоции.

Я сбросил звонок.
Рука с телефоном бессильно повисла.
А потом я посмотрел вниз.
Кровь. На пальцах, на запястьях, засохшие капли на полу. Сначала подумал — показалось. Но нет. Всё по-настоящему. Я действительно это сделал. Опять.

Все винили меня.
Может, они были правы?
Может, я действительно всё это заслужил? Может, я и правда виноват. И пусть я ничего не помню — чёрт с ним. Зачем им врать, зачем выдумывать, зачем обвинять просто так?

Если все говорят, что я чудовище — значит, я чудовище.
Если все указывают пальцем — значит, я это заслужил.
И знаешь, что? Мне было всё равно.
Я не хотел, чтобы правда была на моей стороне. Я хотел, чтобы они оказались правы. Потому что так — легче. Чем надеяться. Чем доказывать. Чем оправдываться.

Я сидел на кровати, без возможности пошевелиться. Грудь будто заколотили изнутри. Дыхание — как через вату.
Смотрел в угол комнаты. И снова — слышал. Этот рой. Пчёл. Как будто в башке выстроили ульи.

"Прости, я думаю, нам нужно расстаться. Только ты, пожалуйста, не исчезай. Нам просто нужна пауза..."

Эти слова Таня повторяла в голове, как заезженная плёнка. Мягким голосом. Острым. Как нож по коже. И я, конечно же, исчез. А потом... начал смеяться. Тихо. Беззвучно. Губами.
Как сумасшедший.
Из угла комнаты, дрожа, отползала чёрная тень.
Она шевелилась, как грязь, как пленка. Из неё вытекала Таня — с пустыми глазами, с улыбкой, как у сломанной куклы.
Сначала — будто бы просто тень от шкафа, дрожащая на обоях. Но затем она стала отлипать от стены. Медленно, липко, как будто кто-то сдирал чёрную кожу с воздуха.
Я прищурился, не сразу осознав, что глаза мои слезятся, но не от боли — от ядовитого света, которого тут не было. Он вдруг начал капать с потолка. Кап... кап... Фиолетовые, алые капли, каждая с гудением, будто в каждой — очередной рой пчёл, и каждая падала прямо в мою голову. Прямо внутрь.

Таня, но с кривой, порванной улыбкой и глазами как у больного щенка. Она смотрела на меня, склонив голову, как будто спрашивая: "Ну что, Егор, доволен?"
А я смеялся. Тихо, глухо, как больной.
Я не знал, кого я больше ненавидел — её или себя, Сашу или родителей, голос в голове или рой, жужжащий за стенами реальности.

Я даже не пытался встать. Казалось, что мои ноги — ватные, а позвоночник забрали взаймы. Пусть эта химерическая Таня пляшет на потолке, пусть голос её повторяет: "Просто не исчезай, просто не исчезай" — а ведь именно это я и сделал.
Я исчез.
И был единственным, кто это заметил.
Я снова пытался понять, где я.
Реальность ли это?.. Или я опять провалился в собственный ад, сотканный из бреда, химии и обрывков боли?
Мир расплывался — в стенах текли трещины, потолок дышал, а тени шевелились, будто надо мной склонились чудовища.

Рука — опухшая, изрезанная, в решётках,— тянулась к лезвию. Дрожала, не в силах даже поднять металл. Только больно рассекала подушечки пальцев, будто наказывая меня за сам порыв.
Я зажмурился от боли. И в этой тьме, полной звона в ушах, понял одну простую, страшную вещь:

Я знал.
Я понимал.
Это — галлюцинация.
Но теперь, чёрт возьми, она в реальности. И это пугало пуще всего. Я осознавал, что схожу с ума. И ничего не мог с этим сделать.

«Дальше. Глубже. Больше».
Я начал царапать спину. Потом шею. Потом снова руки. То, до чего дотягивался. Резал, как будто пытался вырвать из себя то, что невозможно достать.
Дышал неровно. Рвано. Сбито.
Я не знал, что творю.
Лишь гул в ушах и бешеное сердце, как барабан на казни.
Я почти рыдал, но это были не слёзы — это была ярость, дикое бессилие.

И вот — рука с лезвием поднялась к лицу.
Я замер.
Там ещё не было ни одного шрама. Ни одного следа. Только боль в глазах — глаза, в которых когда-то отражалась жизнь.
Моё лицо...
Последнее, что во мне было хоть как-то... Живым.
Слёзы потекли сами. Неоткуда. Словно меня пробило.
Я опустился на колени, как побитый пёс, всё ещё с лезвием в руке.
Дышал так, будто глотал осколки стекла.

Я сидел в луже собственной крови, весь в ней — снаружи, внутри, в душе.
Вся одежда пропитана. Всё тело пульсирует, как открытая рана.
И только мысль снова и снова...
Ты сам это выбрал.
Врач тогда говорил:
"Егор, вам надо лечь. Не затягивайте. Это опасно."

А мне было плевать.
На врача, на родителей, на Таню, на Сашу. На весь чёртов мир.
И теперь даже на себя.
Моё лицо — красивое, любимое, важное — тоже скоро будет в шрамах.
А пока...
С него медленно, почти театрально, стекали капли крови.
Красные, густые, тяжёлые.
Смешиваясь со слезами, сдохшими надеждами и тем, чего уже не вернуть.

Писк. Такой тонкий, почти незаметный, но именно он выдернул меня из бреда. Лезвие в руке задрожало, пальцы ослабли. Я медленно повернул голову.
Таня.
Стояла в дверях. Настоящая. Тёплая. Вся дрожала. В одной руке — телефон у уха, в другой — будто ничего. Пустота. Её глаза бегали по полу, по моим порезам, по лицу, и будто не могли поверить, что всё это правда.

Я будто проснулся от чего-то страшного, увидев в ней всё, чего мне так не хватало. Всё, что я когда-то потерял. Она дышала неровно, губы сжаты, вены на шее будто готовы были лопнуть. И эти слёзы — знакомые, горячие, неостановимые.
Я смотрел на неё, как на последнюю реальность в этом бреду. И вспоминал всё: как мы вместе смеялись, как она злилась на мою лень, как прятала лицо в мою грудь, когда ей было страшно. Я вспоминал, как она танцевала посреди перемены, как бесилась, если я приходил без предупреждения, и как плакала, когда думала, что я не увижу.

Она опустила телефон. Просто медленно убрала руку вниз, будто всё — уже не важно. Глядела прямо в меня. Не на кровь, не на порезы — в меня.
А я сидел, с разбитыми руками, изрезанным телом и пустым взглядом. И только тогда понял, как выгляжу со стороны. Как выгляжу для неё. Не герой, не друг, не любимый. Кто-то чужой. Кто-то страшный.
Я хотел сказать хоть слово. Извиниться. Закрыться. Исчезнуть. Но не смог. Не шевельнулся. Только смотрел и вспоминал всё, что между нами было, каждый миг, каждую мелочь.
Павлинова продолжала плакать. Беззвучно, почти сдержанно, но я знал — внутри всё рушится. Потому что снова она. Снова здесь. Снова вытаскивает меня.
И мне стало по-настоящему страшно. Не за себя. За неё.

Таня подбежала резко. Не остановилась, не оценила ситуацию — просто влепилась в меня всей своей болью и криком.

— Ненормальный! - закричала, и крик её был не слабым, а твёрдым, как удар по стене.
Моих родителей не было дома. Никого не было. Но она появилась. Так внезапно, так точно, будто её привела сама судьба.
— Просто неадекватный! -визг, и ещё один толчок в грудь, такой сильный, что я едва не свалился с кровати.

Но она застыла.
Её руки, ещё секунду назад такие резкие, теперь дрожали.
На ладонях — кровь.
Горячая, свежая. Моя.
Она уставилась на них, как будто впервые увидела кровь по-настоящему. Лицо побелело. Ноздри раздулись. Губы дрогнули. И в этот момент я вспомнил, как она всегда боялась крови. Даже капли из моего носа, которые она вытирала после драки, вызывали у неё нервную реакцию, отвращение и брезгливый стон.

А теперь вот... Всё это — на ней.
Она дышала тяжело, будто вот-вот закричит — не от злости, а от ужаса. Будто она не меня застала, а себя — на месте убийцы.
Словами она, может быть, и не порезала. Но в голове у неё, я знал, сейчас был один только вопрос: а что, если я действительно довела его?

Руки её метались в воздухе. Она не знала, что с ними делать. Как оттереть, куда спрятать. Но в следующую секунду она бросила это всё. Просто прижалась ко мне. Вся. Не думая ни о чём. Ни о крови, ни о страхе.
Я вцепился в неё, как в спасение. Через боль, через пот, через горячие капли, сливавшиеся с её слезами.
Моя футболка промокла от её плача, а пальцы её тряслись, когда она держала моё лицо.

— Ты не виноват! - почти закричала, срываясь на хрип. Пальцы дрожали, дотрагиваясь до моей щеки. — Ты ни в чём не виноват! Хватит себя ненавидеть! Хватит себя уродовать, идиот!

Слёзы душили её, но голос становился только сильнее.

— Я люблю тебя, придурок ты ненормальный!

А я просто смотрел. Пытался дышать, пытался понять, как так — я здесь, она здесь, и всё это по-настоящему.
Она вытерла слёзы рукавом и, не спрашивая, начала снимать с меня футболку. Мокрая от крови, пропитанная моей болью ткань медленно тянулась с плеч. Она не щадила — ни меня, ни ткань, ни себя. Плакала и вытирала. Смахивала кровь с моего лица, с груди, с рук.
Иногда останавливалась — чтобы просто отдышаться, сдержать рыдание, а потом снова продолжала.
Но когда дело дошло до спины, я почувствовал, как её руки остановились.

— Господи... - только и прошептала, всхлипывая.

Белая футболка с хлюпающим звуком отлетела от моего тела и полетела обратно в меня, вся в крови.
Она отшатнулась. Встала с кровати и вышла из комнаты, как будто не могла больше это видеть.
Я остался сидеть, голый по пояс, со сгорбленной спиной и этой окровавленной тряпкой в руках.
Сжимал её, разрывал, тёр между пальцами, будто хотел наказать ткань за то, что она свидетель всего.
Я рыдал. Уже не вслух — беззвучно, но с открытым ртом, с захлёбывающимся дыханием. Глаза закрыты, будто я мог исчезнуть.
Но она вернулась.

— Встань, - сказала чётко. Командно. Почти холодно.
Я поднял взгляд, всё ещё заплаканный, с мокрыми щеками, дыхание сбивчивое.
Передо мной стояла Таня. С красным, распухшим от слёз лицом, но с выражением такой решимости, какой я не видел никогда.

— Вставай! - выкрикнула, и я поднялся. Медленно, будто опасаясь — вдруг ударит? Вдруг снова закричит?
Я встал перед ней, выше на две головы. Но чувствовал себя меньше, слабее, уязвимее.

— Поворачивайся спиной, - снова приказала.

Я подчинился.
И тут услышал, как она сняла куртку. Не с меня — с себя.
Молча.
Ткань зашуршала, и я почувствовал, как она коснулась моей спины. Осторожно, но уверенно.
Она вытирала. Не отстраняясь. Не с отвращением. Просто заботливо. С каждым движением будто вытаскивая из меня ту боль, которую я сам себе причинил.
Проводила пальцами по решётчатым узорам, что я вырезал.
Не дрожала.
Не судила.
Просто была рядом. И я не знал, как я вообще мог без неё.

— Ты даже не понимаешь, что ты с собой делаешь... Ты просто стоишь. Молчишь. Колешься, режешься, исчезаешь. А я что? Мне как? Я каждую чёртову ночь думаю, проснёшься ты утром или нет. Думаю, как ты там, один, и почему я не могу тебя спасти... И каждый раз, когда мне кажется, что хуже уже не будет — ты снова находишь способ доказать, что может. - она больно усмехнулась. — Ты думаешь, я сильная? Думаешь, мне легко быть рядом? Я тоже срываюсь. Я тоже падаю. Я тоже не знаю, как тебя держать.

Она ловила дыхание, проводила рукой по моей ране, морщится от боли — своей, моей, общей.

— Знаешь, когда ты был в коме, я сидела у палаты. Да, я действительно сидела с тобой. Но сидела и молилась. Хотя никогда этого не делала, но папа всегда говорил, что это спасает. Просила — не за себя, не за нас. Просто, чтобы ты проснулся. Хоть как-нибудь. Хоть с амнезией, хоть без меня. Ты проснулся. Но будто не вернулся. И я... Я теряю тебя каждый день. - её голос дрожал, но она не останавливалась — вытирала кровь, даже если руки уже были мокрые. — Я злюсь, потому что ты мне нужен, как бы я себя не вела по отношению к тебе. Потому что ты был моей опорой, пока не стал обузой самому себе. Потому что в тебе было так много жизни, Егор... А теперь ты будто специально её выдавливаешь из себя. Потому что, может, тебе плевать, но мне — нет. Мне больно. До рёва. До рвоты. До бессилия.

Таня резко останавливается, хватает меня за плечи, разворачивает к себе — в глазах паника и решимость.

— И если ты снова попробуешь... хоть раз... Я тебя ненавижу, слышишь? Но я люблю тебя сильнее, чем умею ненавидеть. И если ты снова это сделаешь — я просто не переживу. Ты сломаешь меня. Совсем. - она смотрела мне в глаза — и только теперь, тихо, почти беззвучно. — Поэтому не смей. Не смей, Костров исчезать. Но самое главное... Живи. Даже если ты меня потом забудешь снова — просто... живи.

Я стоял, слушал, как будто меня выливали изнутри. Каждое её слово било точно — по тем местам, которые я прятал даже от самого себя.
Не защищался. Не оправдывался. Просто слушал.
Не потому что не было сил — потому что не было смысла.
Потому что всё, что она сказала, я и так слышал внутри себя, только тише. Глуше. Без её ярости и любви.
Когда она сказала "ненавижу", я моргнул — будто ударили по лицу.
Когда сказала "я люблю тебя сильнее" — я задрожал.

Я не знал, как стоять. Я не знал, как дышать рядом с ней.
Потому что передо мной стояла не девочка — моя Таня, а человек, который уже тысячу раз за меня душевно умер и всё равно остался.
Я опустил взгляд.
Руки дрожали. Пальцы, покрытые засохшей кровью, бессмысленно вжались в ткань джинс.
Губы едва шевелились — как будто хотел что-то сказать, но язык не поворачивался.
Я видел, как она сдерживается. Как ей хочется снова закричать. Как на губах у неё пульсирует это "почему ты так с собой?", но она молчит.
Просто смотрит.

И тогда я не выдержал.
Медленно, почти на автомате, я подошёл.
Протянул руку, коснулся её щеки, которую только что заливал её же слёзы.
Не сказал "извини". Не сказал "спасибо".
Просто прошептал — одними губами:

— Не отпускай меня...

И, кажется, впервые за всё это время, я заплакал. Не истерично, не громко — по-настоящему.
По-человечески.
Тихо, уткнувшись лбом в её плечо.
Она была ниже ростом, но тогда — она держала меня, как будто это я — её хрупкая, поломанная девочка.
А она — моя последняя стена.
Моя последняя вера.