Иллюзия

Мысли о том, чтобы разбиться, крутились в голове, как те назойливые пчелы. Я не прогонял их. Я не боролся.
Я просто ехал — будто бы в сторону гибели, но не специально, а просто потому что не знал, куда ещё мчать.
Ночная Москва жила своей жизнью: окна горели, машины гудели, где-то играла музыка.
А я — мчался сквозь это, как будто сквозь стекло. Меня не было. Я ощущал только холод через прорези шлема и бешеный, тикающий, больной ритм своего сердца.
Я рычал от злости, от обиды, от бессилия.
Сжимал руль, как будто если я не удержу его — меня разорвет. На куски.
Мне казалось, что если я сейчас врежусь в отбойник — станет легче.
Одним больным телом меньше. Одной запутавшейся душой меньше.

Я не знал, что со мной.
Я не знал, кто я. Не знал, сколько времени я вот так... Живу? Скорее — гнию. Мои руки — дрожали.
Боли в рёбрах я больше не чувствовал, но знал, что она там свежая рана. Каждая метка на теле теперь горела, как напоминание:
ты сам себе это сделал. Сам.
Я не помню, когда. Не помню, как.
Может быть, вчера. Может быть, сегодня ночью. Может, во сне. Может, во время очередного отключения.

Но я точно знал:
это не врач.
это не мама.
не отец.
и не Таня.
Это я.
Я царапал. Я давил. Я резал. Я жил внутри этой боли. И теперь я узнал, в какой-то момент понял, что это — будильник. Чтобы очнуться. Чтобы вырваться из галлюцинаций.
Чтобы хоть что-то почувствовать.
Именно поэтому, я их не помню...

И всё же я знал: мне срочно нужен другой способ. Пока я не испортил себе жизнь окончательно.
Или не стал очередной аварийной статистикой.
Ты упрости проблему, Егор:
либо разбиться на смерть на украденном мотоцикле — и тебя больше ничто не волнует, либо сменить направление и приехать в больницу.

Ну и тогда я признал одну жуткую правду — от которой подкатывало к горлу.
Я больше не контролировал себя.
Моим телом будто управлял кто-то другой.
Как в снах. Как в провалах. Как в той сцене дома.
Я больше не был собой.

«Я погорячилась, прости.»

Ты знаешь, Таня?
Иногда мне кажется, что все, что у нас было — это череда извинений.
Слишком много боли для любви. Слишком много холода для жизни.
Но ты во мне, а я — в тебе.
Я живу твоими голосовыми, твоими взглядами в воспоминаниях, твоими слезами, которых я никогда не должен был видеть.
Каждый неверный шаг оставляет рубец.
И каждый раз мы боимся, что кто-то из нас исчезнет. Навсегда.

А я хотел исчезнуть снова.
Раствориться. Пропасть. Не думать о том, как быть. Не думать — вообще.
И вот я снова еду.
Куда — не знаю.
Я просто убегаю от всего.
От реальности.
От наркотиков, которые, как оказалось, я и не бросал.
От себя. Но даже мотоцикл не спасает.
Я хотел скорости — чтобы стало легче.
А стало только громче в голове.

Сердце бьется, будто вырывается наружу. Руки чешутся. Знаешь, как будто зуд этот сидит в мозгу.
Нарисуй. Нарисуй ещё одну решётку. Отметь, где реальность. Где бред.
И я вспомнил, как тогда не сказал врачу, что я теперь зависим от этого...
Сердце бешено стучало.
То ли от адреналина — я гнал под 140,
то ли от паники. То ли от того, что руки — чесались.
Реальность?
Или галлюцинация?
Я больше не знал, где грань.
И это было самое страшное.

Рука дрожала так, что я едва справлялся с управлением. Мир плыл. Красные огни — как кровь. Гудки машин — как выстрелы. Я почти не чувствовал пальцев. Ветер хлестал по телу, но он был не сильнее того, что творилось внутри меня. И вдруг — резкий поворот.
Резкий, словно что-то внутри сказало: «Стоп».

Я вывернул руль, чуть не занесясь на бордюр, выскочил на пустую обочину у какого-то темного сквера и врезался кулаком в бензобак — так, чтобы стало больно.
Чтобы почувствовать.
Чтобы очнуться.
Всё стихло.
Остался только я — тяжело дышащий зверь, с трясущимися руками, с мокрым от пота лбом и с комом в горле.
Я сорвал с головы шлем, задыхаясь.
Слёзы текли сами собой. Я даже не пытался их остановить.
Достал телефон, пальцы скользили по экрану. Я не знал, зачем звоню. Не знал, что скажу. Но это была она.
Таня.

Номер нашёлся сам. Будто бы ждал. Будто был занесён в экстренные.
Я нажал вызов.
Палец дрогнул, сердце остановилось на секунду.

— Алло? - раздался её голос.
Живой. Такой родной.
Голос, который я слышал в голове, но теперь он звучал вживую.
И от этого стало страшно в тысячу раз сильнее.
Я не смог говорить сразу.
Только выдохнул:

— Таня...

Тишина. Она молчала.

— Я... Я не знаю, что со мной... - голос предал. Он треснул, стал тише, дрожащим, будто мой рот и горло больше не были моими. — Я всё порчу, всё. Я опять... Я, похоже, опять на дне. Память давно вернулась, но... Я всё равно не знаю, где я. Не знаю, кто я.
Мне страшно. Очень страшно...

Она молчала. Я слышал её дыхание.
Ровное. Тихое. Она всегда так дышала, когда пыталась справиться с эмоциями.

— Я не хотел звонить. Я... - слёзы душили. — Просто... Просто я не знал, кому ещё. Я никому не нужен. Даже родителям, теперь. Мне кажется, я потерян. Всё внутри разодрано.

Голос сел окончательно. Я задыхался от рыданий, от чувства вины, от боли, от зуда в ладонях — как же хотелось опять сорваться, снова поцарапать кожу, снова вдавить маркер до крови.

— Таня, - прошептал я. — Я прошу... Не бросай трубку. Просто не бросай трубку.

Я никогда не показывал ей слёзы. Никогда. Даже когда внутри всё горело, даже когда сжимало грудь так, что казалось — не дышу, я всегда держал лицо. Для своего чёртового образа.
Но в тот момент — всё разрушилось. Я сорвался. Слёзы лились ручьём, беззвучно, с рывками, как будто вырывались из меня годами.
Голос дрожал, рука, сжимавшая телефон, тряслась, а я смотрел в пустоту перед собой, в уличный фонарь, размытый сквозь слёзы, словно в прицел. Словно в прощание.

Я больше не мог прятаться.
Ни от неё. Ни от себя.
И вдруг, я услышал её неровное дыхание. Глухой, еле уловимый всхлип, такой тихий, что его можно было бы списать на шум в линии. Но это была она. Она плакала.
И это сломало меня окончательно.

— Прости... - выдохнул я, почти шёпотом, срываясь. — Я не должен был... я не хотел, чтобы ты... Чтобы ты это слышала.

Но она не прервала звонок. Не бросила трубку. Просто дышала в ответ.
И этим дыханием будто удерживала меня за руку — за мёрзлую, дрожащую, окровавленную изнутри ладонь,
ту, которую я уже давно не чувствовал своей.
Долгая пауза. Я почти был уверен, что она вот-вот прервёт звонок.
Но она сказала:

— Где ты?

Простые два слова. Как будто спасательный круг. Как будто кто-то впервые по-настоящему захотел вытащить меня, не спрашивая, насколько глубоко я в этом утонул.
Я сжал телефон, будто это была её рука.

— Я... Я возле Академической. Сквер какой-то. Не знаю точно. Я на мотоцикле был...

Опять тишина. Но теперь она была другой.
Словно рядом со мной кто-то сидел. Молча. Без упрёков.

— Приезжай.

И я взглянул в те минуты на свою руку — в ночной тишине сквера, под еле шевелящимся ветром. Задрал рукав.
Кровь. Свежая. Пульсирующая, настоящая. Не метка. Не решётка.
Не галлюцинация.
Скорее всего, я ударился об бордюр, когда резко тормозил.
Когда в очередной раз пытался остановить себя — и почти не успел.
Но я живой. Я здесь. Сижу на скамейке, дышу, чувствую тупую боль в ребрах и эту тёплую, липкую кровь на запястье.
И это — реальность.
Со всей её убогостью, болью и отсутствием смысла.

Я закрыл глаза, задержал дыхание, а потом шумно вдохнул.
Глубоко. До тошноты. Чтобы пробиться сквозь туман в голове. Чтобы сказать себе наконец — достаточно:
Хватит ныть.
Хватит падать.
Ты ещё здесь, а значит, чёрт возьми, ты должен.

— Надо ехать, - прошептал я самому себе, поднимаясь. — Надо...

Колени дрожали, руки грязные, в куртке холодно. Но внутри появилось что-то похожее на... Волю. Нет, не надежду — до неё мне далеко.
Просто решение:
Не сдохнуть, не исчезнуть, не отдать себя без боя.
«Ты сам себя должен вытащить, понял?
Никто не поднимет. Никакая Таня. Никакой врач. Ни мама, ни Саша, ни отец. Только ты сам.»

Я снова сел на мотоцикл — теперь уже по-другому. Без паники и без бешенства.
С осознанием, что мне нужно двигаться дальше. Не ради кого-то, а чтобы доказать себе: ты ещё не проиграл.

***

Я стоял у её двери, всё ещё не веря, что решился. Пальцы дрожали не от холода, а от напряжения, которое сжимало грудную клетку изнутри. Я уже нажал на звонок, и короткий сигнал до сих пор звенел в ушах, как будто этим звуком я раскрыл не дверь, а самого себя.
Я не знал, зачем пришёл. За прощением, за ответом или просто за тишиной, в которой можно было бы не чувствовать одиночества. Мысли крутились одна за другой, тяжёлые, тянущие вниз: а вдруг она не откроет? А вдруг откроет и посмотрит так, что я больше не выдержу?

Я не знал, как быть, что сказать, куда деть руки. Я просто стоял, облокотившись о бетонную стену подъезда, опустив голову, и пальцами нервно стучал по шероховатой поверхности, будто этим мог сбить тревогу, сбить с себя нарастающее безумие.
И вдруг дверь открылась. Я тут же выпрямился, сжал губы, проглотил всё, что внутри рвалось наружу, и приготовился. Но это был не она. Передо мной стоял её отец. Спокойный, собранный, немного уставший, но с тёплым взглядом:

— Привет, Егор, проходи. - сказал он, будто уже давно знал, что я приду.

— Здравствуйте... - ответил я сдержанно и посмотрел ему в глаза.

Он не осуждал, не удивлялся. Только чуть грустно улыбнулся, развернулся и повёл меня внутрь, словно место мне здесь было приготовлено заранее.
Я прошёл на кухню. Сердце колотилось, как сумасшедшее, когда я увидел Таню. Белая футболка. Свет от лампы ложился на неё так, как в моих снах. Всё сжалось внутри. Я заставил себя улыбнуться, едва заметно, почти осторожно. Подсел рядом. Павлинова сидела, поджав ноги, пила чай, будто всё было как раньше. А может, как должно быть.

— Диана спит. Ей завтра рано на работу, - сказал отец, проходя мимо и бросив взгляд на детей, уже клюющих носом от усталости. — Детям тоже пора, но как услышали, что ты приедешь — обрадовались. Сильно.

— Привет, - улыбнулся я им. Улыбка была искренней, впервые за долгое время. Дина махнула мне рукой и засмеялась.

— Привет! - повторила она вслух, и от её смеха в груди что-то мягко дрогнуло.

— Всё, бегите, а то маму разбудите. - сказал он, и дети, почти взвизгнув от радости, убежали с кухни.

Я смотрел им вслед. Маленький бегущий хаос, звонкие голоса, тепло — всё это вдруг напомнило, ради чего стоит держаться. И именно в тот момент, когда я почти потерялся в этих мыслях, я почувствовал касание. Её рука легла на мою. Тепло, просто и так по-настоящему. Я повернулся к ней. Таня смотрела в чашку, волосы упали на лицо, и всё внутри меня вдруг замерло. Стало чуть тише, чуть спокойнее. Как будто я наконец оказался там, где нужно.
И я сдерживал себя изо всех сил, чтобы не прижаться к ней, чтобы не позволить себе ни одного лишнего движения. При её отце — это было бы неправильно. Хотя внутри меня всё разрывалось от желания просто укрыться в её объятиях, снова почувствовать знакомый сладковатый аромат её парфюма, вдохнуть его, спрятаться в нём, в ней — от всего.
Но даже мысли об этом прервались, когда Давид, отец Тани, бросил на меня спокойный, но читающий насквозь взгляд. В кухне было тихо, лишь слышалось, как в ритме секунд стрелки на кухонных часах Таня подносила кружку ко рту, медленно пила и ставила её обратно. Тишина стала осязаемой.

— Как понимаешь... - тяжело вздохнул Давид. — Таня уже всё рассказала.

Я посмотрел на неё. Она спокойно пожала плечами, будто не было никакой драмы. Как будто рассказать обо мне, во всей моей разрушенности, было чем-то простым, естественным.

— Поверь, - с лёгкой, почти дерзкой усмешкой проговорила она. — Я знала, к кому обратиться.

Я вздохнул, слабо улыбаясь сквозь тяжесть на душе, глядя на отца девушки, который сидел напротив и наблюдал за мной без обвинения — только с пониманием.

— Спасибо вам большое за гостеприимство. - искренне сказал я, чуть кивая в сторону Давида.

И в этот момент Таня будто больше не могла держать себя в рамках. Или просто не хотела, не думала об этом. Она внезапно повернулась ко мне, и, несмотря на присутствие отца, с неожиданной нежностью потянулась к моим щекам и начала тискать их, как раньше, как в те дурацкие, счастливые времена, когда всё было проще.

— Котёнок... - прошептала она и засмеялась. — Всё такой же вежливый, малыш...

Я не сдержал лёгкой, удивлённой улыбки. Она смотрела на меня с таким теплом, будто ничего и не было. Я бросил короткий взгляд на Давида, который тоже усмехнулся, наблюдая за этой сценой.

— Ох уж эта первая любовь... - сказал он, отпивая чай. — Успокаивает, приводит в порядок. Но не всегда. - добавил он, взглядом давая понять, что пришло время говорить по делу.

Я посмотрел на Таню, почувствовал, как она чуть сильнее прижалась ко мне, и тогда всё внутри растаяло. Впервые за долгое время я позволил себе хоть немного расслабиться. Осторожно приобнял её. Это казалось правильным.

— Если всё с самого начала... - начал я, но осёкся, не зная, с чего лучше начать.

— Я уже всё знаю, Егор, - перебил Давид, усмехнувшись. — Так что можешь не рассказывать.

— Абсолютно всё? - спросил я с лёгким испугом и изумлением.
Он медленно кивнул.

— Всё, что нужно, чтобы понять, что тебе нужна не ругань, не мораль... А помощь.

— Ох... - только и смог выдохнуть я, переводя взгляд то на Таню, то на её отца. — Спасибо большое... Правда. Но я думаю... всё будет хорошо.

— Хочешь сказать, тебе не нужна помощь? - спокойно переспросил Давид, не отводя взгляда.

— Думаю, нет... - ответил я неуверенно, будто сам не верил в свои слова.

— Да, всё будет хорошо. Ты прав, - сказал он, подвигая к себе упаковку печенья, словно в подтверждение моих слов. — Но, если бы тебе не нужна была помощь, ты бы здесь не оказался. Верно? - он подмигнул, и это простое человеческое движение развеяло моё напряжение, словно позволило себе быть собой, не защищаться. — Считай, это уже твой второй дом. Место, куда ты можешь прийти, когда тяжело. Где тебя примут. Не надо бояться просить помощи, никогда. Мы все люди. Все ранимые. Все — существа, которые не способны жить без прикосновений, без слов, без понимания... Без друг друга. Мы нуждаемся в поддержке.

Я кивнул, улыбаясь почти с облегчением. Словно кто-то позволил мне быть уязвимым и не чувствовать за это вины.

Мы проговорили почти всю ночь. Я рассказывал о том, что чувствую. Настолько открыто, что когда Таня ненадолго вышла в туалет, я даже показал Давиду свои руки. Он не отшатнулся, не посмотрел с ужасом. Только нахмурился, и слушал. Спокойно, внимательно, как врач, как отец, как человек, который хочет понять.
Он посоветовал, как с этим бороться. Вынес свои предположения — откуда это могло взяться, как на это влияет не просто боль, а вина, усталость, разочарование в себе, потеря опоры. Он говорил и о душе, и о Боге, и о теле — и это почему-то было не странно, а... Правильно. Точно в точку.
Иногда я смотрел на Таню, возвращавшуюся за стол с чуть влажными ресницами.

Иногда — просто в пустоту, в пол или в окно, но даже тогда искал в ней — в её лице, в её реакциях — то самое одобрение, тот отклик, к которому привык. Словно без него не смогу поверить, что я всё ещё жив.
Потом она ушла спать. И мы остались с Давидом вдвоём. Продолжили говорить — уже тише, глубже. Иногда — в молчании. В такие моменты казалось, что даже тишина может быть поддержкой. Мы сидели так до трёх... А может до пяти утра. Время растворилось.
Когда проснулась Диана, мама Тани, я уже почти дремал на стуле. Она вошла на кухню, поприветствовала меня так, будто не было ни пауз, ни боли, ни драм. Просто... По-доброму. Как будто я действительно имел право быть здесь. Я не знал, почему так ко мне добры. Может, потому что всё это время я терпел. Потому что после предательства их дочери, я всё же нашёл в себе силы простить. Может, потому что всё ещё был рядом с Таней, несмотря ни на что.
Но в тот момент я уже не задавался вопросами. Не искал причин. Просто чувствовал — меня приняли.

Давид ушёл спать, следом за семьёй. Диана уехала на работу, сказав напоследок, что на кухне есть свежий хлеб и колбаса, если проснусь голодным. И я остался один, в чужом, но теперь почему-то таком родном доме.
Расправил выдвижной диван в гостиной. Лёг, не раздеваясь, просто набросил на себя тонкое одеяло. И впервые за много ночей не боялся уснуть.

Сон уже подступал, я почти проваливался, отвернувшись. Но услышал легкие шаги. Тихие, изящные, будто сама ночь скользила по полу. Я не сразу обернулся — не нужно было. Сердце узнало её раньше, чем разум. И улыбка растянулась сама собой, такая тихая, умиротворенная, как у человека, которому не нужно больше ничего объяснять.
Тело ответило первым — я почувствовал её прикосновение. Осторожное, будто руки боялись быть резкими. Они не касались, а просили разрешения. Наверное, впервые в жизни Таня вот так сама подошла ко мне. Не со скандалом, не с обвинением, не с упрёком. Просто... Чтобы быть рядом.
Я обернулся. Улыбка всё ещё не сходила с моего лица. Я увидел её — в её обычной пижаме, с немного испуганными, но такими тёплыми глазами. Она не могла уснуть. Я понял это сразу. И мы просто лежали рядом, молча. Не было нужды говорить. Не было нужды оправдываться. Мы впервые за долгое время просто были — рядом, без страха, без давления, без прошлого. Только сейчас.

Она чуть-чуть коснулась моей руки, неуверенно, будто спрашивала: "Можно?" Я молча протянул её ей — и Таня, аккуратно, с трепетом, как ребёнок, приподняла рукав. В полумраке её движения казались почти ритуальными. Словно она боялась потревожить боль, но хотела понять, принять.
Она водила пальцем по шрамам. Медленно, с таким вниманием, будто читала незнакомый язык. Удивлялась. Пыталась расшифровать. Щупала, будто не верила глазам. Я просто смотрел на неё — на этот свет её лица, на то, как она искренне переживала, но не говорила лишнего.

— Даже это тебя не портит... - прошептала она, не отрывая взгляда от моей кожи.

— Мне легче, - прошептал я в ответ, чувствуя, как тело понемногу расслабляется. — Спасибо...

Она тихо улыбнулась и вздохнула, опуская мой рукав.

— Не знаю почему... - снова шёпотом, почти к себе. — Но когда я говорю с папой... Мне становится так спокойно. Так будто... Я снова ребёнок. — Таня пожала плечами, слегка виновато.

— Твой папа очень мудрый, - сказал я, мягко убирая с её лица локон. — А ты... ты очень красивая.

— Но не мудрая? - хмыкнула она, приподняв бровь.

— Ну, над этим ещё поработать надо. - ответил я, специально дерзко.

— Дебил, Костров! - тут же толкнула меня в плечо, не сдерживая тихий смех.

И этот толчок — не от обиды, а от лёгкости. От старой, школьной привычки. Это всё... Вернулось. Как будто время сделало круг и привело нас туда, где когда-то могло быть тепло. Мы снова были просто мы. Но без лишнего. Без раненых слов. Без вины.
Просто Таня. Просто Егор. Под одной тишиной. С общим прошлым, которое больше не давило, а лечило. Возможно...

— Я хочу, чтобы ты знал... - прошептала она, и её голос дрожал. — Я виню себя. За всё, что случилось. За то, что тебе пришлось пережить.

Я тихо покачал головой. Я знал, к чему она клонит, но не хотел, чтобы это возвращалось. Это было пройдено. Мы уже пережили то, что могли не пережить.

— Не надо, - сказал я, глядя ей в глаза, в которых плескалась боль. — Ты не винишь меня. И я не виню тебя. Мы простили. Мы просто два идиота... - я слабо улыбнулся. — Но всё будет легче, я уверен.

Таня тихо кивнула, будто наконец-то позволила себе поверить.

— Расскажи, какая я была... Из твоего сна? - шептала она, с тем же бесконечным интересом в глазах.

Её внимание всё ещё казалось чудом. Как и она сама — из моей туманной, почти исчезающей истории сна. Я вздохнул, устроившись поближе к ней и удобнее, чтобы она могла слышать каждое слово, каждый полушепот, словно сказку на ночь:

— Ты была прекрасной. Самой прекрасной девочкой, которая могла перекрыть собой весь остальной мир... - я усмехнулся, глядя ей в глаза, и продолжил: — Это и сейчас происходит. Здесь, рядом. Я мог бы смотреть на тебя вечно. Я хочу быть с тобой двадцать четыре на семь. И мне нет дела до других девушек, когда у меня есть ты.

Я замолчал на миг, вспоминая:

— Ты была отзывчивой... доброй. Но чаще всего молчаливой. К сожалению.

— И это правда, что ты выстрелил в меня? — вдруг спросила она с полуулыбкой, будто бы между игрой и шоком.

Я сглотнул. Её лицо светилось живым интересом, ей было даже чуть смешно. А мне — совсем нет.

— Правда... - прошептал я.

— Почему?

Я не сразу нашёл слова. Хоть это был и всего лишь сон, но в нём чувствовалась настоящая боль, почти как из жизни.

— Наверное... Из-за наркотиков.

Она жалостливо поджала губы. Я видел, как она вздохнула, замирая на секунду. И тогда она спросила:

— А в себя?

— Я... Я не мог справиться с тем, что сделал, — прошептал я, глядя куда-то в пустоту. — Я не смог бы без тебя.

Потом её губы коснулись моей щеки. Легко, почти невесомо. Потом — снова. И ещё раз. Я молчал, улыбаясь, пока она расцеловывала моё лицо — лоб, нос, виски — так бережно, будто лечила меня поцелуями. Её ладони обнимали моё лицо, тёплые и трепетные, а смех её — тихий, сдержанный — был чистой музыкой, которой мне не хватало всё это время.

Без страсти, без спешки, просто с нежностью, с доверием, будто впервые — мы снова тянулись друг к другу. Не раздеваясь, не громко дыша, не отрываясь от этого странного ощущения, что нас будто снова пустили в сказку. И как бы я ни сопротивлялся, как бы ни шептал ей, что все спят, что не стоит, — я уже не мог остановиться. Её рука осторожно, почти невинно скользнула по ткани моих джинсов, будто неосознанно, будто играючи... Но с каждым движением мне становилось всё труднее дышать спокойно.

— Таня, ну... - прошептал я, но голос дрогнул.

— Я хочу тебя утешить... - она улыбалась, будто знала, что делает, и всё равно продолжала, мягко, без давления, будто проверяя, на сколько далеко может зайти. — Как ты однажды утешил меня, когда мне это нужно было.

Я не отстранялся. Не мог. Потому что в её прикосновениях не было спешки, не было страсти, — была только та самая бережность, от которой внутри всё таяло.
Я чувствовал, как она осторожно касается моего тела, медленно проникая ладонями под толстовку. Её прикосновения были мягкими, почти благоговейными, и мой торс будто принимал их — как лекарство, как разрешение на то, чтобы быть собой. Но внутри что-то всё равно сжималось. Будто я не имел права на это тепло. Будто мои шрамы могли её оттолкнуть, даже несмотря на то, что она принимала меня — всего, с этим прошлым, с тем, каким я стал.

Мы старались не шуметь, ведь в квартире спали все. Это было похоже не на что-то запрещенное, а на какое-то невинное хулиганство.
Каждое движение сопровождалось глупым напряжением: а вдруг кто-то встанет? А вдруг хлопнет дверь? А вдруг Захар пойдёт за водой и застынет в шоке в дверях? И от этого становилось только смешнее. Настолько, что Таня в какой-то момент начала давиться хихиканьем, за что я тут же прикрыл ей рот ладонью, и сам чуть не засмеялся вслух.

— Тише, лилипут. - прошептал я, уткнувшись лбом в её висок. — Мне и так жарко.

Она с трудом дышала от сдерживаемого смеха, от громких вздохов, но всё равно продолжала прижиматься, шепча мне в ухо что-то глупое и нежное, пока я медленно и нежно двигался в ней.
Это было похоже на игру, в которую играют только те, кто очень-очень близко друг к другу. Без огня, без дикости, но с тем самым теплом, которого нам так не хватало раньше. И может, именно поэтому всё казалось почти волшебным — нелепо, интимно и по-доброму правильно.

На утро я проснулся один — и от такого громкого Таниного смеха, что даже подпрыгнул, перепутав его с плачем. Сердце ёкнуло, а я резко распахнул глаза... и увидел её рядом: она стояла в паре шагов от меня и снимала что-то на телефон, почти согнувшись пополам от смеха.

Так я и проснулся в тот день: весь расцелованный, со взлохмаченной причёской... Но с до безобразия довольной улыбкой, пока прятал её от неё в подушку.

***

— Я больше не буду играть.

— Конечно. Кострову теперь плевать на всё. На меня, на команду, на игру. - бросил Саша, не глядя на меня, суетливо перебирая вещи в рюкзаке.

Но голос его дрожал. Злость в нём была не настоящей — она прятала разочарование. Мы сидели на трибунах. Он уже переоделся, готовый выйти на поле, а я сидел, сжавшись в своей чёрной толстовке, спрятав лицо в капюшоне. Джинсы, тишина, ком в горле. Пальцы дрожали, будто от холода, и я смотрел на них, как на чужие.

— Дело не в этом, Саш... - пробормотал я. Голос будто срывался в пустоту.

— Дело в ней?! - вспыхнул он. — Ну конечно! С головой туда, где тебя уже раздавили и размазали, а ты лезешь обратно!

Я покачал головой и взглянул на него.

— Ничто не отнимет у меня любовь к футболу.

— Ты был с нами, ты был капитаном, ты был живым! А теперь что? - почти закричал он. — Смотри на себя! Ты же даже бегать перестал! Не потому что не можешь, а потому что не хочешь. Ты сдался. - он резко застегнул молнию на рюкзаке. — Ты дышал этой игрой, бегал как одержимый. До того, как память вернулась и ты был овощем — понятно. Но теперь? Теперь ты снова ты.

Я недовольно цыкнул, сдерживая раздражение.

— Да пошёл ты... — тихо, но твёрдо сказал я, криво усмехнувшись.

Сплюнул. Резко встал. Уверенно. Закатал рукава, потом задрал толстовку — как будто сам себя раскрывал, выкладывал на стол всё сразу, не глядя на последствия.

— Любуйся.

Сначала он молчал. Его глаза начали расширяться, когда он увидел всё — то, что раньше было телом, стал перечёркнутым дневником боли. Шрамы, синяки, следы уколов, выжженные пятна. Он не сразу поверил. Потом рюкзак выпал из его рук, глухо ударился о скамейку.

— Ты че с собой сделал?

Я опустил одежду. Молча.

— И это не всё. - я шагнул ближе. — У меня болит нога. Постоянно. Мениск. Врачи не уверены, что он полностью восстановится. Я не уйду с поля красиво, Саш. Я уже ушёл. Просто ты не заметил.

Он смотрел на меня с растерянностью, которую я раньше в нём не видел. Как будто впервые понял, что я действительно ушёл — не из команды, а оттуда, где мы были вместе всё детство.
Я отвернулся.

— Ты знаешь... - вздохнул Саша, садясь рядом и устало опуская плечи. Он смотрел на ребят, которые уже разогревались на поле. В его взгляде не было злости, только щемящее что-то. — Я чувствую, как мы взрослеем.

Он прикусил губу, будто боясь сказать лишнего, а потом добавил почти шёпотом:

— И теперь понимаю взрослых, которые твердили: не спешите взрослеть...

Я перевёл взгляд на поле, а потом — на него. Осознанно. Медленно. И кивнул, сжимая ладони между коленями.

— Мы будто не взрослеем... А ломаемся. - сказал я тихо.

Он посмотрел на меня с короткой улыбкой, в которой было больше боли, чем веселья.

— В точку, Костров, - выдохнул. — Всё вокруг ломается. Люди, отношения, память, мы сами. — Только это не мир виноват. Мы сами. Мы — трещина.

Я не ответил. Только смотрел, как он поднимается, уходит, медленно направляется к ребятам на поле. Его шаги были тяжёлыми, будто в них не было желания, только долг.

И тут меня пронзило.
Лето, шестой класс. Мы лежим в траве, жуем травинки, Саша говорит, что станет вратарем сборной России. А я — капитаном. Мы даём друг другу слово.
Январь, первая сигарета за гаражами. Он кашляет, я смеюсь. А потом обещаем, что не станем такими, как взрослые.

Я смотрел на него, на друга, который встал и пошёл прочь, медленно, будто нес груз куда-то за собой. На его спине будто бы висело всё то прошлое, что мы вдвоем не смогли сохранить.
Сидя с сигаретой в зубах, я вспоминал это — каждое слово, каждый взгляд, будто они всё ещё зависли в воздухе, не решаясь исчезнуть. Я втянул дым, но он показался особенно горьким. Рука дрогнула.
Я вытащил сигарету изо рта, посмотрел на неё, как будто она была частью чего-то большего. Чего-то, от чего давно пора избавиться.
Табачное изделие дымилась в моих пальцах, будто спрашивало: «Ты опять за своё?»
Я вздохнул, как будто хотел освободить нас обоих — и себя, и его — от того, что когда-то пообещал не делать.
Выкинул окурок и раздавил. Молча. Упрямо. Как будто этим можно было выкурить из себя всю боль.

И в этот момент я ясно понял:
«Ты и есть плод, который сам себя рушит».