Иллюзия

Иногда я просыпался с ощущением, будто нахожусь не в теле. Как будто всё это — взятая взаймы плоть, не моя. Комната казалась нарисованной, как декорации на съёмочной площадке, и даже собственное дыхание звучало слишком глухо, чтобы быть настоящим. Я видел себя со стороны. Мог рассматривать пальцы, моргать, шевелить губами — но не чувствовал, что это я.
Я не знал, где кончается очередная галлюцинация и начинается реальность. Не знал, в каком времени живу: до неё, после неё, или всё ещё в том моменте, где она шептала «ещё немного — и я твоя».
Каждое утро превращалось в лотерею. Я не верил ни звукам, ни запахам, ни стенам. Даже людям. Они казались копиями — как будто кто-то подделал всех, кого я знал. Слишком вежливые. Слишком пластмассовые. Даже боль перестала быть доказательством того, что я живу.

Поэтому я начал рисовать решётки.
На себе. На коже. На той границе, которая ещё хоть как-то отделяла меня от полного безумия.
Поначалу это была ручка. Чёрная, синяя — какая попадалась. Потом маркер. Потом что-то острое: нож, ключ, даже сломанная ветка. Я рисовал их на запястьях, на внутренней стороне предплечий, иногда — прямо на груди, под рёбрами. Прямоугольные линии — будто я в клетке. Или наоборот: будто я пытаюсь себя посадить туда, чтобы не расползтись. Чтобы удержать.
Это был мой тест. Моя метка.
Если я просыпался и этих решёток не было — значит, это всё галлюцинация. Я где-то между. Я не здесь.

А если были — значит, пока ещё жив. Пока ещё в реальности. Пока ещё способен помнить, что я снова с Таней.
Я часто рисовал эти клетки, прежде чем засыпать. Чтобы проверить себя потом. Чтобы оставить себе улику, что был жив.

Иногда, когда я не видел их утром, я паниковал. Ходил по комнате. Щупал стены. Включал воду.
Иногда колол себя — просто, чтобы убедиться, что кровь настоящая.
Иногда плакал. Беззвучно. Потому что даже слёзы казались поддельными.
А иногда я просто лежал и молчал.
Ждал, когда она заговорит в трубке.
И каждый раз замирал от страха, что, может, именно сейчас она скажет: «Ты убийца».
Что больше я её не увижу. Не услышу. И пойму, что действительно убил её и себя.

Галлюцинации бывали разные.
Иногда — безобидные: стены начинали дышать, словно сердце бьётся внутри дома. Лампы расплывались, как глаза, наблюдающие за мной. Тени на потолке шептали что-то на языке, которого я не знал, но понимал, как будто этот язык был не внешним — внутренним. Я не слышал — я чувствовал.
А иногда всё превращалось в ад.
Я видел себя в зеркале, но отражение делало не то, что я. Оно улыбалось, пока я кричал. Оно тянуло ко мне руки, пока я отводил взгляд. И самое страшное — оно казалось реальнее, чем я сам.
Порой мне казалось, что это я — всего лишь галлюцинация моего отражения.
Я начинал сомневаться: что если я — это не я?
Иногда я шёл по улице, и лица прохожих начинали таять, стекать, как краска под дождём. Их зрачки вытягивались, превращались в туннели. А внутри каждого — она. Таня. Её взгляд.
Тот, который я не мог забыть.
И я не знал, галлюцинация это или она действительно была везде.
Я бил себя. Сжимал руки до побелевших костяшек, кусал губы, пока не чувствовал вкус железа. Иногда — царапал себя до крови, иногда — вырезал на коже. Не чтобы умереть. А чтобы почувствовать. Чтобы хотя бы на секунду понять: это — не реально.
После того раза, Таня не спрашивала:
«почему мы не выходим гулять?». Не ждала сообщений, видимо думала, что я держу на неё обиду. Зло. Но, моё тело выло от боли, судороги сковывали пальцы. Я просыпался в холодном поту, в позе эмбриона, с ноющими запястьями и дрожью в челюсти.

Я понимал — так больше нельзя.
Что-то надо было с этим делать.
Я помню, как однажды мы гуляли с Таней. Был жаркий день, солнце будто специально жарило только меня, и в какой-то момент я решил снять толстовку. Под ней была обычная светлая футболка, и мне хотелось хотя бы немного прохлады.
Я потянулся, приподнял ткань...
И в этот момент — её дыхание.
Резкое, как удар.
Я замер.
Посмотрел на неё.
Она стояла неподвижно.
Словно вросла в землю.
Её глаза — округлённые, не моргающие.
Как будто она только что увидела, как я вытащил из себя кого-то мёртвого.
Я проследил за её взглядом — и только тогда осознал, что футболка задралась вместе с толстовкой.
Что она всё увидела.
Решётки. Следы. Шрамы. Надрезы.
Всё, что я думал скрыть.
Всё, что должно было остаться только моим.
Я тут же натянул ткань обратно. Жара перестала иметь значение.
Грудная клетка сжалась так, будто внутри кто-то сжал сердце в кулак.

— Что это такое... - прошептала она.

Тихо. Слишком тихо.
Как будто даже боялась услышать ответ.
А я замолчал.
Отвёл взгляд.
Рукава — вниз. Сжать кисти. Сделать вид, что ничего не было.
Мне казалось, если я скажу вслух — это станет правдой.
А я ещё не был готов.
Ни к правде, ни к себе.
Ни к тому, что я стал сам для себя клеткой, в которой она — единственное, что живёт.

— И ты... Ты мне ещё доказывал, что не употребляешь?! - она выкрикнула это, как удар — прямо в грудь. Голос дрожал, дыхание было резким, надломленным. — Ты ненормальный? Ты с ума сошел?Что ты творишь вообще, Костров?..

Я стоял молча.
Сердце сжималось, нервы щекотало, будто внутри пробежали иглы.
Меня снова оклеветали.
Снова.
Снова она говорила про меня вещи, которые не были правдой. И это жгло.
Жгло куда сильнее, чем шрамы на теле.
Я помню, как Таня подошла ближе, уже не скрывая своего ужаса и гнева, начала кричать, требовать — чтобы я задрал одежду, поднял рукава, снова показал ей то, чего ей не следовало видеть.
Но я лишь молча стоял и смотрел на неё.
На её глаза, полные слёз, страха и... вины. Вина из-за прошлого, из-за боли которую причинила нам двоим.
Она чувствовала, что, возможно, упустила момент. Или, наоборот, вмешалась слишком поздно.

Павлинова не сдержалась.
Подошла вплотную, начала дергать за рукава, за край футболки, пытаясь разоблачить мою правду насильно.
Мы почти подрались.
Точнее — она боролась со мной.
А я лишь отбивал её руки, эти тонкие, но настойчивые, пугающе решительные руки, которые рвались сорвать с меня одежду.
Против моей воли.

— Хватит! - выкрикнул я.

Наверное, впервые так. Так резко. Так некрасиво. Так больно. Словно голос вышел не из горла — из души, порванной и скомканной.

Она замерла.
Удивлённо посмотрела на меня.
Тишина стала оглушающей. Я тут же замолчал. Потёр руками лицо, как будто пытался стереть всё происходящее.
Сжал челюсть, зарычал сквозь зубы и... сам не понял, как это вышло, но:

— Прости... Прости меня, - прошептал я.

Снял с переносицы очки, резко, почти зло — и посмотрел на неё в цвете.
Но мир не стал ярче.
Для меня всё по-прежнему оставалось серым.

— Ты даже раздражённым стал... - тихо сказала она, хмурясь.
Будто была поражена тем, что я мог так на неё накричать.
Словно её задело, что я посмел выйти из роли тихого, покорного, сломленного.
— Лечись. Я не знаю, в рехаб езжай... Или куда там нариков отправляют... - пробормотала Таня и с силой толкнула меня в грудь.

Наверное, именно тогда...
Я впервые по-настоящему захотел доказать что-то. Не просто защититься. Не просто оправдаться. А опровергнуть клевету. Выцарапать правду.
Потому что обвиняли меня в том, чего не было.
И я... Не собирался это терпеть.

***

— Да, можешь раздеваться. Показывай... Свою проблему с кожей. - сухо произнёс мужчина в белом халате, даже не поднимая глаз.

Он сидел, уткнувшись в журнал — или, может, в тетрадь, — суетливо переписывая что-то с экрана компьютера. Движения механичны, лицо безэмоционально, голос равнодушный, как будто он говорил не с живым человеком, а с функцией.
Как будто я — всего лишь одна из клеточек в его бесконечной таблице.
И всё, что нужно, — это вписать в нужную графу цифры и симптомы.
Безразличие витало в воздухе, густое, как затхлый дух кабинета, пропахшего антисептиками и усталостью.

Но, пожалуй, именно в тот день, именно в этот час, случилось то, что могло заставить человека... остановиться.
Оглянуться. Задуматься.
Поздно, но всё же — впервые по-настоящему увидеть.
Ручка в его руке замерла на полуслове.
Он остолбенел. Глаза — расширились.
Рот машинально приоткрылся, будто мозг ещё не дал команду не реагировать.
А может, просто не знал, как реагировать.

Молча смотрел на меня. На парня, стоящего напротив.
Молодого. Без верхней одежды.
С телом, которое выглядело так, будто кто-то рисовал по нему, не щадя.
Кривые линии. Грубые, рваные.
Решётки. Шрамы в форме решёток.
Будто я — это чья-то тюремная клетка, в которой заперт я сам.
Будто моя кожа — не кожа, а пергамент боли.
А я — не пациент, а свидетель своего собственного заключения. Он ничего не сказал. Только смотрел.
Впервые по-настоящему смотрел.
Не на диагноз.
А на меня.

Я стоял держа толстовку в руке, чувствуя, как воздух в кабинете вдруг стал слишком плотным. Словно он заполнялся чем-то липким, вязким — как будто запах йода смешался с оцепенением.
Мне казалось, даже лампы над головой притихли, приглушили своё белое гудение, чтобы не мешать... Тишине.
Врач осматривал. Не моргал. Не отводил взгляда.
И я почувствовал: меня видно. Не просто внешне, не просто кожу. Видно то, что внутри.
Как будто эти шрамы — это не просто боль, не просто способ отличить реальность от галлюцинаций...
А карта моего кошмара.
Четкая, кровавая, исцарапанная. Словно я запертый в клетке...

— Это... - он вдруг осёкся. Положил ручку.
Посмотрел на меня так, будто впервые увидел, что перед ним человек, не графа в карточке. — Ты... сам это делал?

— Это... Да...

Неуверенно. Не зная, что сказать. Я и сам не помнил — всегда ли это был я? Или кто-то во мне?
Иногда мне казалось, что в те ночи, когда тело само тянулось к зеркалу, когда рука бралась за лезвие или шариковую ручку — это не я.
Это он — тот, кто просыпался во мне.
Тот, кто рисовал решётки на теле, чтобы потом я утром мог понять: живой я или нет. Реальность это или очередной чёртов сон, в котором Таня приходит, целует меня, а потом исчезает.

— Ты понимаешь, насколько это серьёзно? - спросил врач, уже тише, но почти с тревогой.

Я кивнул.
Но было плевать.
Серьёзно — это когда вены наполняются чем-то чужим, и ты чувствуешь не боль, а тишину.
Серьёзно — это когда смотришь на Таню и не можешь вспомнить: была ли она вчера, или ты просто снова её придумал.

— Я не помню, - выдохнул я. — Я правда... Не помню, как они появляются.

Врач молчал. Он будто не знал, что сказать. Или, может, знал, но не верил, что это что-то изменит. Я посмотрел на свои руки. Пальцы дрожали.
Пульс в шее бился, как бешеный.
И неважно, что я вырезал.
Неважно, что рисовал.
Неважно, что я лечу или вру, или молчу.
Она всё равно была там.
Она — моё место под кожей.

Врач резко начал копаться в моей электронной карте, суетливо щёлкая мышкой, будто надеясь найти там хоть какую-то зацепку, хоть какую-то инструкцию, что делать с таким, как я.

— Присаживайся пока. - бросил он машинально, не отрывая взгляда от монитора.

Я сел. И всё это время не сводил с него глаз. В его лице не было привычного медицинского равнодушия. Нет, это было другое — какая-то сдержанная, почти животная тревога. Паника. Настоящая. И в этой панике я будто заранее считывал: дальше будет плохо. Очень плохо.
Чтобы не сойти с ума от напряжения, я на секунду отвёл взгляд — разблокировал телефон.
На экране весело мелькнула фотография от Плющина: новая футбольная форма, синяя с белыми полосами.
«Пойдём на тренировку сегодня?» — как будто ничего не случилось.
Я не ответил.
Просто механически прокручивал диалоги, будто ища что-то живое среди мёртвого.

А потом — взгляд упал на закреплённый чат.
Сообщение всё ещё оставалось непрочитанным.
«Тань, я люблю тебя».
И я вздохнул, почти вслух. Почти болезненно.
Потому что, кажется, уже знал — ни футбол, ни форма, ни дружеские разговоры не спасут.
А Таня... Таня больше не читала. Я вновь её испугал.
И я вздохнул, приходя в себя, как только услышал голос врача:

— Вы не прошли полный курс лечения, Егор Алексеевич, - он взглянул на меня поверх очков. — Почему?

Я не почувствовал стыда. Скорее — странное, вязкое непонимание. Даже перед собой. Я сбежал. Из клиники, из той палаты, где казалось всё слишком белым, слишком стерильным, слишком чужим. Я хотел найти её. Убедиться, что она реальна. Девушка из моих снов, из обрывков воспоминаний и писем в заметках. Я жаждал встречи больше, чем выздоровления.
Наверное, то, что со мной происходило сейчас, — и были последствия. Последствия бегства от помощи.
Но я не знал, как это объяснить.
Слова застряли где-то глубоко в горле, и я просто коротко выдохнул:

— Я не знаю. - вырвалось как приговор.

Врач кивнул, не удивившись. Его пальцы продолжали бегать по клавиатуре, взгляд впивался в экран, где отражалась моя медицинская история. Он будто в первый раз знакомился с ней по-настоящему. Может быть, выстраивал в голове портрет — не пациента, а человека.
А я наблюдал за ним и, поджав губы, спросил:

— Можно одеться?

— Нет, - он наконец оторвался от экрана. — Давай-ка я тебя осмотрю. Вставай.

Я неохотно поднялся. Толстовку оставил на стуле, будто она больше принадлежала другому, тому, кто меньше походил на больного. Подошёл ближе.
Он подошёл тоже.
Его руки, на удивление тёплые и осторожные, начали исследовать мою кожу — медленно, методично. Он водил пальцами по ребрам, ключицам, плечам.
Проверял старые шрамы — те, что затянулись криво, будто наспех. Некоторые уже побледнели, другие всё ещё багровели болезненно. Но были и свежие. Он чуть надавил на один, и я сжал челюсть.

— Болит? - спросил тихо.
Я молчал. Очевидно, что болит.
Он продолжал — прошёлся по рукам, заглянул под локоть, внимательно вглядывался в симметрию.
Его пальцы скользнули к моим вискам, он аккуратно надавил. Я вздрогнул.

— Посмотри на меня, - сказал мягко.
Я поднял глаза. — Употребляешь сейчас? - спросил спокойно, почти шёпотом.
Я обомлел. Зрачки предательски дёрнулись. Он заметил. — Только честно. Так мы быстрее найдём суть.

Я резко отшатнулся, выдохнув и отводя взгляд.

— Да чё вы все заладили! - фыркнул я раздражённо. — Одно и то же...

Мне хотелось, чтобы меня наконец услышали. Не обвиняли. Не прятали в категории, что я наркоман.
Но будто бы весь мир сговорился против меня — врач, Таня, родители, случайные прохожие, даже отражение в зеркале. Все, как один, смотрели так, будто я до сих пор любил запрещённое.
Будто моё тело навсегда осталось приписано к диагнозу, даже если я давно вычеркнул из своей жизни всё, что могло бы снова уничтожить меня.

Я почувствовал, как внутри закипает злость. На них. На себя.На то, что мне снова не верят. Я резко схватил толстовку, натянул её через голову — как броню. Прятал не тело, а обиду.

— Хорошо-хорошо! - торопливо сказал врач, подняв ладони, будто успокаивал дикое животное. — Я верю тебе, - покивал он. Голос стал мягче. — Но если дело не в этом...
Он чуть придвинулся ближе, жестом показав, что не враг.
— Тогда давай вместе искать, где прячется настоящая проблема.

— Просто... С чего вы взяли, что я что-то употребляю?

В его взгляде скользнула легкая усмешка — не злая, но будто он уже знал ответ и просто ждал, когда я догоню. Как будто хотел сказать: «Таких, как ты, видно издалека». Но вместо этого он спокойно, почти отстранённо вернулся к столу, уселся, перелистал страницу в карточке открытой на мониторе и, не отрываясь, сказал:

— Учитывая твою историю, Егор... Я просто был обязан задать этот вопрос пациенту. Потому что подобные провалы в памяти, дезориентация и галлюцинации — это не всегда последствия прошлого. Иногда это прямой результат того, чем человек продолжает пичкать свой мозг. Пусть даже он сам это отрицает.

Я стоял, упрямо глядя на врача. Он молчал, но по его лицу всё читалось. Слишком долго он рассматривал меня, будто собирал по кусочкам картину, которую я сам давно потерял.
Он не говорил сразу. Просто смотрел, как будто внутри себя уже всё решил.

— В твоём случае, Егор, - наконец заговорил он медленно, почти с жалостью. — Это может быть накопительное. И не только от комы. Да, ты вышел из неё. Да, началась ремиссия. Но потом ты не закончил лечение. А мозг... Он может мстить и от этого. Он как старая машина — если его не довести до конца, он ломается ещё сильнее. Вот и всё.

Я сглотнул. Он говорил спокойно, но меня будто били.

— Галлюцинации, провалы, путаница с реальностью... - продолжал врач. — Это может быть как следствием прошлой передозировки, так и чем-то новым. Я не говорю, что ты употребляешь. Я говорю, что мозг твой до сих пор, похоже, в той тьме, из которой ты его не вытащил до конца. И сам начал в ней блуждать.

Я отвёл взгляд. Хотелось уйти. Снова. Убежать от кабинета, от него, от себя. Но я остался. Потому что знал — он не врёт. Даже если мне это не нравится.

— Ты не сошёл с ума, - сказал он тише. — Но если продолжишь отрицать, не вытаскивая себя — рискуешь больше не понять, что происходит.

— Я понял. - твёрдо сказал я и отвёл взгляд в сторону.

— В твоём случае нужно продолжать лечение, - врач уселся поудобнее и начал быстро стучать по клавиатуре. — По-хорошему, положим тебя на полное обследование.

— Нет. - резко перебил я, даже не давая себе подумать.

Он тут же снял очки с переносицы и поднял на меня тяжёлый, озадаченный взгляд. Было видно — он не ожидал отказа. И не собирался его просто так принять.

— Я не знаю, что за порезы по всему твоему телу, - начал он спокойно, но с каждым словом голос становился жёстче. — Но такие вещи не появляются без причины. Сначала грудь, живот, руки... А дальше? До лица дойдёт? До шеи? До артерий опять? - он показал пальцем на меня. — Это не просто рисунки. Такие истории часто заканчиваются плохо.

Я молчал. Внутри будто гудело. Я и сам не знал, откуда всё это. Просто... я уже не чувствовал границ между собой и этим телом.

— Тебе нужен как минимум психолог. А лучше — ещё и психиатр. В связке. Тебе нужен кто-то, кто поможет тебе собрать всё обратно. Не как пациента, а как человека. Ты слышишь?

Он замолчал, немного помедлил, будто что-то взвешивая, а потом неожиданно добавил:

— У тебя сильное, спортивное тело. Видно, ты над ним работал. Ты ведь молодой, красивый парень, у тебя всё впереди. Женское внимание, любовь, жизнь. Разве ты правда хочешь всё это сломать своими же руками?

Я только опустил глаза.
Возможно, он был прав.
Возможно, уже поздно.
Но, чёрт побери, я правда не знал, как выбраться.

***

Но я ушёл. Отказался от всего. От лечения, от помощи, от самого себя.
Но стало хуже. Намного хуже.

Вот он — дом. Квартира. Родители. Казалось, всё родное.
Но как только я открыл дверь, меня встретила мёртвая тишина.
«Наверное, нет дома», — подумал я, проходя мимо гостиной.
Но что-то заставило меня вернуться.
И тогда я увидел маму. Она стояла у окна, в слезах. Беззвучно, как будто плакать стало для неё чем-то обыденным.
Отец возился у кофейного столика, сгорбившись, сосредоточенно перебирая что-то в руках.
Он её не обнимал.
Я нахмурился.
Что-то было не так.

— Ма... Ты чего плачешь? - спросил я, тревожно, по-настоящему встревоженно.
Может, кто-то умер? Может, они поссорились?

Отец поднял голову. Его взгляд был тяжёлым. Как будто приговор. Он молча выпрямился, бросил что-то на стол.

— Ты головой своей хоть иногда думаешь? - резко сказал он. — Ты вообще о нас с матерью думаешь?

Я застыл. В руке вибрировал телефон — Саша звонил. Наверное, уже раз десятый. Я отключил звук, глядя то на мать, то на отца.

— Что случилось? - выдохнул я, в какой-то полубессознательной панике.
Отец усмехнулся. Без радости. Без надежды. Просто как человек, который уже всё понял.

— Иди в комнату. Там ничего доказывать не придётся.

Сердце в груди билось так, будто хотело вырваться наружу. Я пошёл. Тихо, будто в камере пыток.
Комната. Моя. Красная подсветка от ленты над компьютером уже не казалась уютной — мрак становился густым, зловещим.

Я остановился, когда увидел их.
Три аккуратно разложенных пакета с белым порошком. Один — уже вскрыт.
Воздух как будто стал густым. Меня стошнило внутри, но снаружи я оставался недвижим. Я сглотнул.
Что это?
Почему это здесь?

Я опустил взгляд на руки. Они дрожали.
Слёзы покатились сами. Я даже не чувствовал, как они текут.
На рукавах — решётки. Метки. Нарисованные, вырезанные. Настоящие.
Не очередной бред. Не галлюцинация.
Это всё было по-настоящему.
И тогда, позади, прозвучал мамин голос. Едва слышный, будто она боялась услышать ответ:

— Это... Это за этим ты каждую ночь уходишь?

Я обернулся. Она прикрывала рот ладонью. Лицо мёртвое от ужаса.
Я тяжело дышал. Не понимал. Не знал.
Что я творю? Почему я ничего не помню? Почему мне кажется, что это не я?

— Я... Я ничего не понимаю... - прошептал я.

— Зато я понимаю! - взорвалась мама, зарыдав. — Ты с ума сходишь, Егор! Что с тобой? Что не так?!

А я и сам не знал.
Что не так?