Иллюзия

Автор предупреждает:

Эта глава содержит сцены тяжёлого психоэмоционального состояния, включая элементы психоделического бреда, описания передозировки, галлюцинаций и суицидальных переживаний.
Текст может быть тяжёлым для восприятия. Пожалуйста, читайте с осторожностью.

Павлинова Таня, никогда не воспринимала парней по-настоящему.
Будто каждый из них был в её мире временной тенью, случайной репликой в её внутреннем спектакле, где роль главного героя давно была вырезана — за ненадобностью.
Да, она была дерзкой.
Умела смотреть в глаза, как будто знала больше, чем могла бы сказать. Она и правда знала — как манипулировать вниманием, как спровоцировать желание, как одним словом расшатать чужую уверенность. Её голос — с хищной ноткой, походка — как у танцовщицы, выверенная, изящная. И всё же, при всей своей силе, она была невыносимо одинока.
Парни липли к ней, как на свет мотыльки. Её волосы, её острые шутки, смех, в котором будто жил вызов — всё это сводило с ума. Но она отказывала. Почти всем.
Потому что за этой дерзостью пряталось нечто иное — страх. Настоящий.
Не страх влюбиться — нет. А страх раскрыться, довериться, позволить кому-то потрогать не тело, а то, что под ним.
Она боялась быть пойманной в ловушку, которой, возможно, никогда не было.
Она боялась слабости, потому что знала, как больно — когда кто-то врывается в твой мир и уходит, оставляя за собой пустые взгляды в потолок.
Да, ей кричали вслед, писали километры сообщений, таскали цветы.
Но всё это было ею прожёвано ещё в школе.
Она давно поняла: большинство просто хочет её тронуть, но не понять.
А понимание — это ведь куда страшнее.
Вот почему она и смеялась громче всех,
И отталкивала тех, кто подходил слишком близко.
Вот почему она была огнём и льдом одновременно.

У неё был избегающий тип личности.
Таня не подпускала людей близко — особенно мужчин.
Слишком много страхов, слишком много непрошеных взглядов, слишком много лжи, в которой она уже не умела отличать ласку от манипуляции.
Она была дерзкой — да, всегда знала, как поставить на место, как резко ответить, как держать дистанцию. Но под всей этой бронёй — тонкая, оголённая рана.
Она боялась мужчин так, будто каждый из них потенциальный хищник.
Маньяк в обёртке ухажёра.
Первый поцелуй — с Рогозиным.
Первый официальный, так называемый парень. Всё потому что ей хотелось быть как все. Показать одноклассницам, что и она способна быть желанной, любимой, в отношениях. Пусть и напоказ. Пусть и неправда.
Она научилась целоваться — и только.
Не чувствовать, не влюбляться, не быть рядом по-настоящему. Она знала, что он старше. Знала, что он водит машину, тратит на неё деньги, покупает цветы.
Знала, что он ведёт двойную жизнь, и пока она изображает нежность, он, возможно, спит с другой. Но ей было всё равно.
Безразличие — её щит. Она не хотела разбираться. Не хотела верить, не хотела страдать.

Каждое её свидание — как театр.
Ужин в ресторане, короткие диалоги, фальшивая улыбка, неловкие прикосновения. Один из них даже не заплатил — попросил у неё взаймы.
И она не возмутилась.
Приняла это как норму, потому что ничего лучшего не ждала. С каждым новым поцелуем она чувствовала только одно — отвращение. Холод, как будто её предавали телесно, даже не раздевая.
Ей хотелось после таких поцелуев — мыть рот. С мылом.

Но при всём этом — Таня хранила себя.
Да, ещё не спала. Для кого-то — абсурд, повод для смеха. Но для одного парня — редкая, почти вымирающая честность.
Жемчужина, которую она берегла от грязи, от фальши. Не потому что боялась, а потому что верила: её «первый» должен быть единственным. Настоящим.
Как учили её дома. Как она мечтала в тишине своих ночей.
Но как найти «того самого»,
если каждый, кто приближался,
думал только о том, как быстрее затащить её в постель?
И лишь один — тот самый —
которого она в начале презирала,
которого боялась и избегала больше, чем остальных, вдруг оказался единственным, которого всё это время искала.
Потому что он не пытался её поймать —
он просто смотрел сквозь.
Словно знал, что под кожей у неё вовсе не дерзость. А дрожащий, живой огонёк,
который так просто погасить.

С Егором всё было иначе.
Его присутствие не требовало обороны.
С ним не нужно было играть.
Он просто был. Тот, кто не лез в душу, но входил в неё так, будто знал дорогу.
И первое свидание, и поцелуй — были другими.
Не похожими ни на что из прошлого.
Он целовал её, пусть в пьяном угаре, пусть это могло бы показаться чем-то противным, но она впервые не захотела отстраниться.
Впервые не ощутила холода.
Только тепло,
пугающее, честное, безумно настоящее тепло. Мурашки по телу. И, может быть, она ещё не знала, что это и была любовь.
Но тело уже узнало.
Душа — уже выбрала, хоть и с великим презрением.

Может быть, всё началось ещё в первых классах.
Может, симпатия пряталась между школьных парт, в его дерзких шутках и её полуулыбках, в мимолётных взглядах, в том, как он всегда оказывался рядом — незаметно, но вовремя.
А может, всё дело в его упрямстве. В умении не сдаваться.
Он не отворачивался, не исчезал после отказа, не делал вид, что ему всё равно.
Он оставался.
Сражался.
Боролся за неё в те моменты, когда другие отступали, швырнув напоследок:

«Мне пора»

А он оставался. Молчал.
Ждал.
Она не была уверена тогда.
Сомневалась, пряталась за страхами, бегством, сарказмом.
Но теперь — знала.
Любила. В теле её пульсировала эта уверенность, жаркая, как кровь под кожей, будто всё внутри отзывалось на его прикосновения.
Он касался её — и она горела.
Не от страха. Не от принуждения. От любви.
От разрешения быть собой, без защиты, без бравады.

На старом диване в его гараже,
где стены помнили шорохи зимних курток и запах бензина,
они не были пьяны — только одержимы друг другом. Каждое движение — знакомое и заново открытое.
Каждый толчок — не просто страсть,
а крик тела.

Её спина выгибалась навстречу.
Его ладони сжимали её бёдра с такой уверенностью, будто он знал: больше между ними не будет чужих.
Она стонала, глухо, жадно, так, как никогда бы не смогла с другим.
Он входил в неё с силой, с нежностью, с болью — но не той, от которой плачут.
А той, которая нужна, чтобы снова почувствовать себя живой. Они больше не играли. Не притворялись.
Они просто были — в этом движении, в этом дыхании, в этом безумном, хрупком, настоящем слиянии.
И в ту ночь она поняла,
что никогда не позволяла никому любить себя по-настоящему.
Кроме него.

***

Я чувствовал, как пустота, что все это время была во мне — холодная, глухая, будто зияющая бездна — постепенно заполняется её теплом, её дыханием, её близостью. Эта пустота была частью меня, которую никто не мог достать, не мог прикоснуться, а теперь она наполнялась — медленно, но уверенно — каждой её частицей, каждым её вздохом, каждым её стоном. Хоть я и знал, что это всё неправильно, что она предала меня, что в глубине головы звучат голос разума, я не мог отвернуться. Не мог выкинуть её из себя, как бы ни пытался.
Любовь к ней была безумной, сильной, жестокой и нежной одновременно. Она прожигала меня изнутри, как огонь, который не оставляет ни одного шанса на спасение. Даже если бы снова воткнула нож в спину — я всё равно не смог бы избавиться от неё, от той части себя, что навсегда осталась с ней. Она была внутри меня глубже, чем я мог осознать, и я — в ней. В ту ночь, когда мы снова оказались вместе, когда я сжимал её ягодицы в своих руках, когда уверенно проводил ладонью вдоль её спины, ощущая каждое движение, каждое сокращение, каждое дыхание, я понимал: это было больше, чем просто тело, больше, чем просто страсть.
Я чувствовал, как она соскучилась. Не нужно было слов — это читалось в каждом её взгляде, в том, как она кинулась ко мне, как целовала, будто боялась снова потерять.
Когда мои пальцы скользнули по её телу, я уже знал, как сильно она меня желала. Тело отзывалось дрожью, горячим дыханием, напряжением, которое невозможно было больше скрывать.
Она была готова, ещё до того как я прикоснулся к самому главному. Теплая, влажная, звенящая от нетерпения.
Я вошёл в неё, и это было не просто телом — это было слиянием. Она выдохнула так, будто наконец смогла дышать. Я почувствовал, как вся её нежность и боль, страх и желание разом обрушились на меня.
Каждое движение в ней  сопровождалось влажным, густым звуком, словно дождь по раскалённой земле. Мы были мокрые — от сдерживаемых криков, от бесконечного желания, которое будто не могло насытиться.
Я начинал медленно. Мы оба закрывали глаза, замирали на секунду, словно пытались впитать этот момент в кожу. Губы то целовали, то кусали.
А потом всё стало быстрее. Глубже. Настойчивей. Её тело стонало навстречу, будто каждый толчок — это ответ на внутреннюю боль, которую мы пытались затоптать наслаждением.
Она была влажной постоянно, текла по мне с каждой секундой всё больше. Я чувствовал, как каждый мой вход отзывался во всей её сути.
Я наклонялся к ней, чувствуя жар, что разгорался между нами, работал ягодицами в ритме, от которого казалось, будто весь мир исчез, а существует только этот миг, только этот звук её несдержанных стонов, только её прикосновения, которые держали меня на грани безумия и блаженства. Я не просто хотел быть с ней — я жаждал этого, как воздуха, как воды, как спасения.
Да, это была ошибка. Да, я понимал, что доверие разбито, что она предала меня, но этот огонь не гас. Он горел внутри меня ярко и горячо. Я не мог избавиться от Тани, не мог вырвать её из сердца, потому что она была неотъемлемой частью меня, даже если эта часть была болезненной, даже если она причиняла раны.
И в тот момент, сжав её бедра крепко, притягивая к себе ближе и ближе, чувствуя её, я знал, что даже если бы завтра всё рухнуло, если бы завтра я остался один — она останется под моей кожей.

— Чёрт, мы без презика... - прошептал я в её губы, всё ещё запыхавшись.

— Я надеюсь ты успеешь выйти из меня,- улыбнулась она, не давая мне и секунды подумать, впиваясь жадно, с голодом, будто хотела запомнить это на вкус.
И вдруг...
— Но разве ты не хотел ребёнка? — раздалось внутри, будто не голос, а женское эхо, будто мысль, зашептала сама себе и тут же отразилась во мне громом.

Я распахнул глаза.
Павлинова всё ещё была на мне — но не та. Не та, которая только что смеялась и прижималась ко мне. Длинные волосы прилипли к её лицу, спутанные, влажные от крови, струйками текущей из аккуратного, круглого отверстия в виске. Пуля. Та самая. Та, что оставила в моей памяти шрам, с которым я живу каждый день.
На ней всё ещё была белая футболка — та самая. Уже не белая. Пропитанная, тяжелая от крови, прилепившаяся к коже.
Я застыл, парализованный, дыхание оборвалось в груди.
И тогда я услышал.
Плач.
Тихий, жалобный, надрывный. Как будто из другого мира, из-под пола, из подвала памяти, откуда я столько месяцев пытался не вытаскивать ничего. Он разрывал тишину, пробирался сквозь плоти, сквозь кости, прямо в мозг.
Ребёнок. Плакал ребёнок.
Я смотрел на неё — на девушку с мёртвыми глазами и пульсирующей кровью на виске — и не мог дышать. Всё, что было только что, растворилось, как обман. Осталась только она. И этот плач.

Плач становился всё громче, навязчивее. Он тянулся будто из-за стены, из другого мира, но был рядом. Слишком рядом. Я повернул голову, сердце застучало гулко. В углу — кроватка. Детская, белая, с перекладинами. Она стояла там, где раньше ничего не было.
Я резко обернулся обратно.
Она всё ещё была на мне. Только теперь её дыхание било мне прямо в лицо — тяжёлое, затхлое, будто сквозь землю. Её глаза... чёрные. Совсем. Не зрачки — всё глазное яблоко затянуло чернотой, как нефть, как гниль. Мёртвая тьма в её взгляде была как прямая дорога в безумие.
И вдруг — она рванулась ко мне, хрипло заскрежетав зубами, будто хотела не поцеловать, а разорвать.
Мир провалился.
Меня будто вырубило. Свет исчез.

...и сразу же появился другой. Мягкий. Тёплый. Белая простыня. Ткань гладкая, почти невесомая. Я лежу, и кто-то касается моей руки. Ладошка — крохотная, тёплая. Я поворачиваю голову. Рядом — малыш. Совсем кроха, с пушистыми кудрявыми волосиками и огромными голубыми глазами. Он смеётся. Звонко, так чисто, что внутри будто всё дрожит от боли и нежности. Я сам улыбаюсь ему в ответ, будто впервые чувствую покой.

— Папа, - шепчет он.
И вдруг:
— А где мама?

Я замираю. Смотрю на него, словно не верю, что слышу. Он не может... Ему же даже года не было. Он не может так говорить — так ясно, чётко, осмысленно.

— Что? - выдыхаю. Но голос не мой, будто приглушённый, чужой.

— Где мама? - повторяет он.

Таня? Она? Или... Он во мне? От меня? Что это вообще за мир? Я смотрю на него, пытаясь найти черты — знакомые, родные. Но в нём всё как-то меняется, двигается, плывёт. Его глаза — они уже не голубые.
Они темнеют. Быстро. Неестественно. Как будто в радужке пролился чёрный дым.

— УБИЙЦА! — вопит он вдруг, низким, нечеловеческим голосом.
Искажённым, разрывающим уши.
— Ты её убил!

Мир трескается, всё в глазах дергается, как сломанная киноплёнка. Простыня становится липкой, лицо малыша — то детское, то взрослое, то Таниной. Кровь капает с потолка. Смех превращается в плач, а плач — в вой. Всё переворачивается, как в дурном сне. Я зажмуриваюсь, резко, будто могу всё стереть.
И снова — чёрнота. Беспамятство. Как обрыв, в который падаешь без возможности остановиться.

Я стою, задыхаясь. Резко распахиваю глаза, грудь судорожно вздымается. Подо мной — красивая плитка, отполированная, как зеркало. Я вижу в отражении свои руки — дрожащие, бледные. Потом опускаю взгляд ниже: мокасины. Чёрные. Брюки в стрелку, идеально выглаженные. Смокинг.
Похороны?
Может, это мои? Или... её?
Я моргнул, пытаясь вернуться в реальность, но она казалась зыбкой, будто всё ещё сон. В ушах гудело.

— Да что с тобой? — вдруг раздался голос. Милый. Прекрасный. Тонкий и чуть дерзкий, как героиня из аниме, которую ты запоминаешь навсегда.

Я поднял взгляд. Таня.
Стоит напротив меня. В белоснежном свадебном платье. Её кудрявые волосы — как волны, спускаются по плечам, сияют в свете ламп. Лицо — светлое, живое, красивое до боли. Я не мог говорить. Только смотрел, растерянный, обомлевший. Я не знал — это реальность? Или очередная жестокая игра моего сознания?
Я медленно осмотрелся.
Зал регистрации.
Ряды стульев, занятых людьми. Все глаза устремлены на меня. Будто сцена. Я — актёр. Все ждут реплику.
Родители. Мои — нарядные, в недоумении. Её — сдержанно радостные. Брат, сестра. Гости. Много лиц. Все реальные. Все живые. И все — на меня.
Я не понимал, что я делаю в этом мире?

— Мы ждём ваш ответ, Егор Алексеевич. - произнесла женщина у стола, с торжественной улыбкой и папкой в руках.

— Какой... Ответ? - пробормотал я, поворачиваясь к ней.

И тут зал взорвался смехом. Он наполнил уши, как вода, — искажённый, многоголосый, будто я нырнул в бассейн. Смех — не тёплый, не живой. Он был искусственным, странным, почти механическим. Как будто весь зал был театром теней.

— Да все оценили ваш юмор, - продолжила женщина, всё так же улыбаясь. — Понимаю, что очень тревожный и волнительный момент! Но время скоро выходит.

Я снова взглянул на Таню. Она стояла, скрестив руки, с насмешкой на губах, будто всегда знала, что я затуплю. Улыбка — дерзкая, родная. Но... что-то в ней было не то.

— Готовы ли вы взять в законные жены Павлинову Татьяну Давидовну? - прозвучало торжественно.

Всё. Этот момент застыл, как кадр.
Женимся? Реально?
Но где заканчивается реальность... И где начинается иллюзия?
Я смотрел на Таню. На это прекрасное создание передо мной. Я не знал, что ответить. Слишком многое было между нами. Слишком многое случилось. Она предала меня. Или я убил её? Или она меня? Или вообще никого? Или всё наоборот?

— Вот придурок, - фыркнула Таня, снова вызвав смех. — Давай уже!

Я хотел ответить. Сказать что-то — сердцем, инстинктом. Но внутри всё ломалось. И тогда... я заметил. Среди гостей. Настя.
Она сидела в третьем ряду. Живая. Улыбалась. Глаза блестели.
Но она мертва. Уже давно.
Я замер. А она кивнула, чуть заметно, будто подтверждая мою догадку.
Это не было реальностью. Это было снова провалом.

— Нет. - спокойно, но с уверенностью ответил я той что нас регистрировала , повернувшись к Тане.

Павлинова не удивилась. Улыбка на её лице осталась прежней — только стала... глубже. Темнее. Она наклонила голову чуть вбок, и прошептала:

— Убийца... Мой, нашей подруги и наших детей...

И в этот миг зал содрогнулся.
Голоса, десятки, сотни — убийца, убийца, убийца, — как ударные волны. Они били мне в виски, в грудь, в горло. Люди вставали, оборачивались, их лица искажались, сливались. Я видел только Таню — стоящую в центре зала, в свадебном платье, белоснежном и... в крови. Пятна проступали на ткани. Всё громче. Всё ближе.
"УБИЙЦА!" — ревела реальность.
А я стоял.
Не в силах ни уйти. Ни проснуться.
Ни простить себя.

И я обернулся, как только почувствовал чью-то нежную, лёгкую, почти невесомую руку на своём плече.
Передо мной стояла азиатка. Настя. С мягкой, чуть печальной улыбкой и пронизывающим взглядом. Она была странно... Реальной, живой. Слишком настоящей на фоне всего этого безумия. Казалась самой адекватной в зале, полном гремящего бреда.

— Настя! Ты жива... - улыбнулся я через силу. — Что вокруг происходит? - прошептал я, почти не веря, что голос был моим.

Гул, этот непрекращающийся «убийца», оборвался. Словно мир стал глух. Я слышал теперь только её — тихую, ровную, как будто заранее знающую ответы.

— Разве ты ещё не понял? - спросила она спокойно, слегка склонив голову. — Ты в ней. А она в тебе.

Я смотрел в её глаза, тёмные и бескрайние. Казалось, что знаю её давно. Не как человека — как сущность. Как образ. Как часть себя. И в этих глазах мне мерещилась правда.

— Ты живёшь этой иллюзией, - усмехнулась она с мягкой иронией. — Убийца...

...И всё оборвалось.
Мир сорвался, как рваная занавеска. Я вскочил — будто из глубокой воды. Сердце колотилось так, будто мне только что пришлось убегать от чего-то невидимого, но ужасающего.
Передо мной — Таня. Уже одетая. В той же водолазке и кожанке, волосы собраны, лицо слегка взволнованное. Я тоже был в одежде, пусть немного смято одет — как после спешки. И это ещё больше сбивало с толку.

— Ты как? - спросила она, тихо, стараясь не пугать.

Её голос — реальный, знакомый, с той же ноткой дерзкой нежности. Не страшный, не безумный.
Я смотрел на неё, потом на свои руки, потом на гараж. На тени, которые ложились от лампы. На мотоцикл. Всё до этого было... Слишком реальным.
Слишком настоящим.

— Что произошло..? - пробормотал я, не отводя взгляда.

— Ты потерял сознание, - мягко сказала Таня, усаживаясь рядом. — Прямо посреди всего. Я подумала, что у тебя приступ или... Не знаю. Кажется мы перестарались.

Она усмехнулась, стараясь разрядить обстановку. Но я молчал. Не мог даже кивнуть.
Я снова осмотрелся. Всё было на месте: разбросанные вещи, коробка с инструментами, ржавые стены, запотевшее окно.
Но внутри меня будто нечто осталось там, в том сне. В той галлюцинации.

— Эй... - Таня мягко коснулась моей руки. — Может, поедем домой?

Я посмотрел на неё — с тем же испуганным, затуманенным взглядом.
Как на человека, которого ты обнимаешь, но не знаешь — держишь ли ты её наяву или в бреду.
Я тут же убрал её руку со своей щеки. Резко, будто обжёгся. Словно больше не доверял. Словно не хотел. Я смотрел на неё как на чужую. Как на врага. Как на того, кто может предать снова. Кто ранит — не моргнув. Её лицо поменялось. В глазах — растерянность. Может, даже страх. Но не передо мной. Перед тем, что она увидела во мне в этот миг.
В голове всё мешалось. Обрывки воспоминаний — выстрел. В неё. В себя. Тёплая кровь на моих руках. Она была беременна. Мы жили вместе. Смеялись, готовили по ночам, спали вповалку. Или мне это всё привиделось? Я опустил взгляд. Поправил неловко кожаную куртку, уселся поудобнее. Слова вырвались сами:

— Ты... Ты никакого аборта не делала?

Тишина. Потом — короткая, нервная усмешка.

— Что?

Я поднял глаза на неё. Таня поджала губы, увидев мою серьёзность.

— Какой ещё аборт, Костров?

— Ты была беременна от меня?

— У тебя жар? Что за бред? - она подсела ближе, потянулась к моему лбу, но я отстранился. — Нет, не была, - раздражённо выдохнула она и отвернулась. — И не планирую, Костров.

Я прищурился. Интересный ответ.

— Почему?

— Отвези меня домой. - резко бросила она. Встала, схватила сумку, будто не хотела слышать ни слова больше.
Я уловил в её реакции что-то неправильное. Не обиду. Не шок. А страх.

— Что не так? Я просто задал вопрос.

— Это не просто вопрос. - обернулась она. Голос стал колючим.

— Почему ты избегаешь его? Я чего-то не знаю?

Она резко развернулась, лицо — как камень.

— Лучше бы память к тебе не возвращалась, - процедила она. — Без неё ты хотя бы не помнил, что ты наркоман. - я замер. Тяжело вдохнул. — Я только что опять потрахалась с наркоманом, — тихо бросила она, будто себе под нос. — Замечательно.

Я встал. Не веря. Не понимая. Открыл рот — закрыл. Пытаюсь осознать, что она сказала.

— Ты чё несёшь? - усмехнулся я, глядя ей прямо в лицо. Но внутри не было смеха.

— Это ты несёшь бред, - фыркнула она.
— Ты себя слышал? Сначала — теряешь сознание во время секса, бледный, холодный. Потом — сидишь, бормочешь чушь про аборты, детей, смерти. Ты под чем, Егор?

— Чего?! - рявкнул я, будто меня ударили.

— Я эту херню не потерплю! Снова! - закричала она.

— Какую нахрен херню?!

— Я не хочу опять быть твоей проблемой! - закричала она в лицо. — Не хочу снова видеть, как ты медленно умираешь у меня на глазах, и всё из-за меня!

— Я не употребляю, алло!

Павлинова резко подошла, задрала мне рукава, а я — машинально дёрнулся, опуская их. Но уже поздно. Шрамы.
Те самые. Что не заживают.
Она оттолкнула меня, хоть и видела их уже. С силой оттолкнула, словно снова признавая эту реальность.

— Ты думаешь, мне не хватило того раза?! Думаешь, нормально было — найти тебя на полу, бледного, без сознания, с телефоном в руке?! - голос срывался, она почти захлёбывалась. — Думаешь, было легко читать твоё последнее сообщение: "Я передознулся. Это ошибка. Прости. Вызови скорую."?

Девушка зарыдала.

— Мне потом эти строчки каждый день снились!

Вот оно — потрясение. Вот оно, наконец — осознание.
Тот момент, когда всё вокруг будто замирает, теряет форму, и даже воздух становится вязким.
Я стоял перед ней, с широко раскрытыми глазами, в которых читалась лишь одна вещь — тишина. Полная, звенящая, оглушающая тишина, как перед взрывом.
Это она. Это она вызвала скорую.
Это её голос тогда мог стать последним, если бы я не очнулся.

— Так это ты... Вызвала скорую? - прошептал я. Слова с трудом проходили через горло, как будто каждый звук был занозой.

— Да... - кивнула она, еле сдерживая дрожь. Прикусила губу, и тушь, как чернила на воде, растекалась красиво по её щекам. — Стоило только увидеть то сообщение... я чуть не сошла с ума.

Я закрыл глаза, будто в этом жесте хотел спрятаться.

— Сообщение... - пробормотал, уже не для неё. Для себя. Чтобы не сойти с ума. — Где оно? - и я снова посмотрел.

И она замолчала.
Этот её взгляд — панический, уколотый чем-то острым. Как будто только сейчас поняла, какую ошибку совершила, произнеся вслух эту часть прошлого. Как будто случайно зацепила гнилую рану, и из неё хлынуло. Ляпнула не нужное.

— Где это сообщение? - повторил я. Голос дрогнул, но не от страха. От какого-то ледяного, спокойного ужаса.
Я смотрел на неё, не мигая. И чувствовал — что-то поднимается внутри, тяжёлое, грязное, и я не успею убежать.

— Егор... - она прошептала моё имя, почти умоляя не продолжать. Почти надеясь, что я остановлюсь, что отвернусь. Что, может быть, снова забуду.

— Говори. Как есть. Я всё равно узнаю. Я уже чувствую.

Наверное, именно в этот момент я снова стал живым. Почувствовал боль. Обиду. Предательство. И не потому что она предала. А потому что я, как идиот, всё это время продолжал верить.

— Ты сам его удалил. - сказала она. Еле слышно. Почти не дыша.
Я замер.
Что?

— Я чётко помню, как набирал это сообщение, - сказал я, уже не осознавая, как сжал кулаки. — Помню, как пальцы дрожали. Весь экран в поту и в крови. Как искал только одно имя — твоё. Хотел увидеть тебя. Тебя, последней.
Ты хочешь сказать, что я это удалил?

Она кивнула. Сглотнула.

— Ты...
Я засмеялся. Горько. Словно плюнул самому себе в душу.

— Знаешь, в чём твой минус? - шагнул ближе. Видел, как она отпрянула, но осталась. — Раньше я бы поверил в твои сказки. Потому что ничего о тебе не знал. Потому что в моей голове ты была незнакомкой. Но теперь... Память о тебе вернулась, Лилипут. И всё, что ты говоришь, как и прежде, звучит неубедительно. Потому что ты врёшь не словами — ты врёшь молчанием. И так было всегда.

И она рухнула.
Беззвучно сначала.
А потом разразилась криком. Вскрикнула так, как кричат только один раз в жизни — когда больше нечего терять. Она снова упала к моим ногам, и обхватила их, словно я был последней её точкой на земле.
Плакала. Захлёбываясь.

— Прости... Прости меня... Да, это я... Я не хотела возвращаться! Я не хотела врываться в твою жизнь снова, потому что я всё испортила! Потому что я до сих пор ненавижу себя за то, что ушла тогда! Что не осталась рядом, когда ты умирал, а я... боялась. Понимаешь? Я испугалась, что увижу тебя мёртвым!

Я не мог дышать.
Эти слова били сильнее, чем любой удар в лицо. Они открывали дверь, за которой всё это время копилось. И оттуда вырвалось.
Слёзы. Мои. Внезапно.
Я не плакал долго. Даже когда очнулся в больнице, даже когда не знал, кто я.
А тут — хлынули.
Словно я наконец почувствовал себя.
Не мёртвым. Не поломанным. Просто живым. Живым и сломанным одновременно.
И выступили они, потому что я понял: я ненавижу не Таню. Я ненавидел себя.
За то, что даже после всего... После этой очередной правды-ножа — я всё ещё её любил.

— Сука... - прошептал я. Глухо. Самому себе. Идиоту.

Поднял взгляд, голову. Закрыл глаза. И с силой провёл тыльной стороной рук по лицу, стирая всё. Всё — кроме той злости на самого себя. Пришел в себя, открыл свои глаза. И опустился к ней.
Осторожно, как будто боялся, что она рассыплется в руках.
Поднял. Прижал.

— Всё в прошлом, - сказал тихо, глядя в её глаза. В эти глаза, из которых когда-то всё начиналось.

Но внутри знал: всё в прошлом.
Только не боль. Боль была здесь и сейчас. В реальности, которая страшнее всех снов.

Я испытывал абсолютную мешанину чувств — ни одна эмоция не удерживалась долго. Всё плавилось, сливалось, путалось. Я не мог отделить страх от злости, сомнение от боли, а реальность — от иллюзии. Словно сердце било тревогу, а мозг глох от грохота воспоминаний, которым не знал, можно ли верить.
Словно... я начинал верить, что действительно что-то употребил. Что всё это — не последствия стресса, не вспышки памяти, а жесткий откат. Передоз. Глюк.
А если и правда?
А если в моих венах опять яд, и я просто не хочу себе в этом признаться?
Я сам себя начинал бояться.
Иначе как объяснить то, что я видел? Эту свадьбу, это лицо мёртвого человека в зале, этот детский голос, обвиняющий меня в убийстве. Это же был не сон.
Я помню всё — как она смеялась, как регистраторша задала мне вопрос, как Таня смотрела, выжидая ответа, как в зале все кричали...
"Убийца" — эхом в голове, будто на репите.
А потом — я просто отключился.
Без причины. Без боли. Без предупреждения.
Обрез — и темнота.
Почему? Почему я потерял сознание?
Что со мной? Это просто истерика, срыв, или...? Или моё тело говорит мне правду, которую я сам в себе хоронил? Что всё не закончилось. Что я до сих пор в этом аду. Что всё это возвращается.
Я чувствовал, как мне становится страшно.
Не от галлюцинаций. Не от Тани.
От себя. Неужели сущность из комы реальность, зарыта глубоко внутри меня?

Мысли лезли в голову самые разные. Грязные, тяжёлые, бессвязные. Одна за другой — и всё о разном, но каждая заканчивалась на одной и той же.
На дикой, жуткой, стыдно-заветной:
жаль, что мы не разбились.
Жаль, что, пока мотоцикл вез на большой скорости нас сквозь ночную, выжженную Москву, мы не влетели в отбойник. Или в столб. Или просто не исчезли на повороте, чтобы потом в новостях сказали:
"Молодая пара. Оба насмерть."

Без лиц. Без истории. Без шансов что-то объяснить. Странно, но я хотел.
Да, я хотел — чтобы всё закончилось быстро. Навсегда. Чтобы больше не чувствовать этот узел внутри груди, который затягивается каждый раз, как только я смотрю на неё.
На неё, которая всё ещё рядом.
На нас, которых будто уже нет совсем давно. На то, что больше не вернуть, даже если попытаться.
Но самое страшное — даже после этой мысли...

хочется ещё больше.

Хочется врезаться в стену, но выжить.
Чтобы потом встать, отряхнуться, и плевать кровью, но продолжать идти — чёрт знает зачем.
Хочется ехать быстро, чтобы слышать, как сердце в горле. Хочется жить, чтобы доказать кому-то... Нет, себе, что даже после ада есть путь назад. Но его не было.
Хочется, чтобы она увидела, что я всё ещё дышу. Несмотря на всё.
Хочется не умереть.
А дожить до чего-то, даже если не знаешь — до чего именно.
Просто — дожить. И пусть будет больно.
Дать шанс.

И я дал нам шанс.