Иллюзия

Ко мне вернулась память. Как и предсказывал врач — почти полностью. Почти.
Словно кто-то, вооружённый тонкой кистью, бережно прорисовал всё, вплоть до мельчайших деталей, но оставил несколько мазков пустыми, как будто нарочно. Пробелы в сознании не мешали ходить, говорить, жить — но мешали...
И если одни моменты были ясными, кристальными, будто вчерашними, то другие — всё равно тонули в дымке, в какой-то странной белой мгле, которую я не мог рассеять ни памятью, ни усилием.
Меня спрашивали, вспоминали вместе со мной: "Помнишь, как ты..."
А я кивал. Иногда по-настоящему. Иногда просто чтобы не говорить: «Нет».
Я смеялся с отцом как прежде. Готовил чай с матерью, как будто всё на своих местах.
Но всё время — чувствовал: нет, что-то не так.

Между мной и этим уютом стояла она — как призрак, как тень, как необъяснимое "но", которое нельзя было вытравить ни беседами, ни заботой, ни лекарствами.
Я знал, что её давно нужно было вычеркнуть. Навсегда.
Вместо этого я только сильнее утопал в воспоминаниях.
Я помнил, как она звонко смеялась, зажав подушку ртом, чтобы не разбудить родителей. Как мы говорили обо всём по телефону и ни о чём, не замечая, что наступило утро.
Как она злилась, если я не сразу отвечал. Как молчала в обиде. Как пыталась быть гордой, но в итоге всегда возвращалась.
Как я случайно вошёл в школьную раздевалку и застал её, стоящую спиной ко мне, полураздетую, — и она потом возмущённо кричала.
Как её вызвали к директору, а там сидели её родители. И как Таня
побелела, увидев меня в кабинете. Как директор говорил о «неподобающем влиянии Егора Кострова». Как её мать смотрела на меня с отвращением, словно я зараза, от которой дочь нужно срочно спасти.
Я помнил наши велопрогулки — когда она визжала от ветра и хваталась за мою куртку. Как она накидывала мою кепку, поправляла на своей переносице мои очки и дурачилась, глядя на себя в зеркале.
Помнил даже, как она ела мороженое, прикусывая губу — так, что мне хотелось её поцеловать.
Помнил, как её голос дрожал в трубке, когда она впервые сказала, что хочет умереть.
И за всем этим...
Стояло предательство.
То, что я теперь знал точно.
То, что всплыло, как нож из воды. Холодный, блестящий, острый.
И вот сидишь на кухне, пьешь чай, слушаешь рассказы отца, поддакиваешь, стараешься быть нормальным. А внутри всё время только один образ.
Один голос. Один вопрос:
Зачем я всё это помню?

Если теперь мне придётся разгребать то, что лучше было бы оставить под слоем амнезии. Если теперь всё это — не жизнь, а попытка собрать сгоревший альбом.
Мне нужно было забыть её.
Сразу, как только вернулась память.
Как только я снова стал собой.
Но я не смог.
Потому что в этом бардаке, в этой боли, в этой бесконечной, искалеченной, болезненной любви, видимо, было всё, что когда-либо делало меня живым.

Уродство моего мозга. Уродство моих рук.
И болезненная, выжженная пустота внутри. Ничего более.
Идёшь по ночному городу — улицы пусты, асфальт блестит от дождя, чёрные машины проезжают мимо, оставляя за собой длинные, мигающие отражения.
Ты подставляешь лицо холодному ветру, и в голове только одна фраза:
Я люблю её. Я всегда её любил. И буду любить. Это моё вечное наказание.
Вкус предательства всплыл, как ржавчина на языке.
Я знал о ней всё. Самое страшное — я это вспомнил.
Но что-то продолжало затаиваться. Какой-то кусок — недостающий, колючий, оставшийся за пределами сознания.
Я чувствовал это всякий раз, когда смотрел в глаза родителям — и видел, как они замирают, как молчат, как бережно огибают эту тему.
Даже теперь, когда память ко мне вернулась.
Им уже хватало того, что я снова здесь.
Их сын — снова их сын. Живой, пусть и сломанный.
А я? Я не мог остановиться. Что-то подсказывало: мне врут.
Я не знал, что именно от меня скрывают. Но эта тишина становилась невыносимой.
Ты слышишь эту сладкую ложь, обёрнутую в заботу:

— Егор, подай мне молоко пожалуйста. - попросила как-то мама на кухне.

— Ма... - я выдохнул, уставившись в её глаза и протягивая молоко из холодильника. — А кто меня спас тогда?

Она замерла. Молча вглядывалась в мои голубые глаза, в это мутное, уже не детское, уже уставшее отражение.
И после долгого вдоха, неуверенно улыбнувшись, сказала:

— Зачем сейчас об этом?

— Я же имею право знать. - твёрдо.

— Ну как кто? Врачи... Владимир, конечно. Он тоже был рядом.

Я покачал головой. Слишком медленно, слишком долго. Смотрел прямо. Я знал, что она врет.
Я искал в её лице хоть крупицу правды. Хоть дрожь в голосе.
И, наконец, прошептал:

— Кто-то же вызвал скорую, верно?

Её рука застыла над миской с мукой. Она опустила ложку и шумно выдохнула, не поднимая на меня взгляда.
Голос стал усталым, почти искусственно мягким:

— Егор... Ты сам её вызвал.

Я рассмеялся. Тихо, криво, почти с каким-то безумием:

— Попытавшись умереть... Я в последний момент решил себе же помочь?

Стук.
Громкий, резкий, как выстрел.
Мама ударила кулаком по столу.
Я вздрогнул.
Её глаза — пылающие, неузнаваемые. Это был уже не тот родной, бережный человек. Это была взведённая пружина. Слепая боль. Сломанная психика.

— Хватит мусолить эту тему! - крикнула она, сорвавшись, будто долго держала это в себе.

Я замер.
Просто смотрел.
Немигающе.
Шок.
Потому что впервые увидел свою мать такой. Беспомощной и страшной одновременно.
Я нервно сжал край стола, будто зацепившись за реальность.
А она вдруг закрыла глаза, медленно вдохнула, опустила голову, а потом снова посмотрела на меня — уже не с яростью, а с невыносимой жалостью.

— Господи, сынок... Прости меня. - сказала она, и я поверил. В её боль. В её вину.

Я не смог ответить.
У меня просто не нашлось слов.
Потому что я видел:
Она ненавидела всё, что случилось.
И особенно — ту, из-за кого я превращался в обломки.
Ту, которая жила в моих снах.
Ту, которая была моей болезнью.

И вот она — та самая ночь,
когда ты хочешь найти ответы,
но снова хочешь пойти туда, куда категорически запрещено.
К ней.
К той, у которой ты теперь даже не спрашиваешь, как дела.
К той, что когда-то погубила тебя.
Ты хочешь заполнить эту пустоту ответами.
Но ты заполняешь её другим. Ты нашел адреналин.

***

Я пришёл туда, куда не следовало. Сделал то, что противозаконно — и сделал это без капли колебания. Гараж Рогозина стоял на том же месте, что и раньше. Замок почти висел на честном слове. Я толкнул дверь плечом, как делал это десятки раз в прошлом, и шагнул внутрь, будто вернулся домой. Всё пахло точно так же: пылью, сыростью и дешёвым бензином, который въедался в кожу.
Когда-то я часто забредал сюда по ночам. Крал. Что-то мелкое: инструменты, кабель, сигареты. Иногда даже немного наливал себе из его бутылки, если видел её на полке.
Азиат, как мы звали Рогозина, скорее всего всё знал. Но между нами было много общего. И дело не только в Тане.
Болезнь воровства чужой жизни, чужой силы, чужих вещей, и любовь к деньгам чтобы заполнить пустоту внутри.

И вот я снова тут. Втянул носом знакомый воздух, провёл рукой по холодному корпусу мотоцикла. Чёрный, спортивный, с низкой посадкой и острыми углами. Он стоял так, будто ждал, рядом с машиной владельца. Покрытый слоем пыли, забытый, но красивый. Слишком красивый, чтобы здесь умирать.
Я наклонился. Пальцы скользнули по ключам, оставленными как всегда на полке. Я не стал думать. Просто взял их. И мотоцикл — не мой, но будто всегда был моим — поехал со мной.

Гараж отца был рядом с нашим подъездом, где мы с Плющиным раньше сидели по вечерам, пили пиво и мечтали. Там я его и поставил.
Закончив приводить технику в порядок, я накинул кожаную куртку поверх чёрной толстовки, протёр шлем ладонью.
И в тот момент, когда уже собирался сесть на него, насладиться этим моментом, взгляд сам собой упал в сторону... В ту самую, куда мне не стоило смотреть.

На стене, в синеватом свете старой лампы — фотография.
Мы. Я и Таня. Обнимаемся, смеёмся.
На заднем плане что-то школьное. Я застыл. Мурашки прокатились по телу. Сердце бешено застучало.
Подошёл ближе. Рядом были и другие снимки, но они будто не имели больше значения.
Этот — единственный. Я смотрел на нас снаружи, как чужак, и внутри всё горело. Ком в горле, и в груди — странная дрожь. Как будто сам себя видел в мире, где ещё всё было живо.

Не езжай туда. Там нет смысла.

Но я уже ехал.

Руль дрожал в руках, дыхание сбивалось — не от страха, а от безумного притока воздуха, свободы, и чего-то первобытного, что рвалось изнутри. Чёрный спортивный мотоцикл подо мной не просто нёсся — он дышал, как зверь, знал мой ритм, подстраивался под ярость и отчаяние. Мы мчались по ночной Москве, слепя глаза встречных водителей и оставляя позади запах бензина, ветра и слишком долго копившейся боли.
Я ехал с бешеной скоростью, как будто всё, что я не мог сказать, можно было прокричать в этот ночной воздух сквозь щель под визором.
Фонари мелькали, как воспоминания — одно за другим. Тут мы гуляли. Там она впервые заплакала, спрятав лицо у меня на плече. Вон тот двор, где я стоял в одиночестве, не дождавшись её. И снова улицы, улицы, улицы, будто жилая мясорубка, где каждый поворот — это обрывок жизни, и неясно, вспоминаешь ты её или придумал.
Я ехал туда, куда не следовало. Делал то, что противозаконно, и был в этом абсолютно честен. Потому что я больше не боялся. Мне нечего было терять. Или всё уже было потеряно.
С каждой секундой мотоцикл нёс меня всё дальше от того, кем я был. Я чувствовал, как мышцы поддаются этому ритму — животному, хищному, сильному. Сердце стучало в унисон с мотором, в ушах шумел воздух, а в голове был абсолютный вакуум. Никаких планов, никаких слов — только дорога. Только скорость.
Я гнался не за ней. Я гнался за ощущением. За этим разогнанным моментом, где нет прошлого и будущего, есть только «сейчас». Где я могу быть тем, кто не боится. Кто не помнит. Или помнит, но всё равно не тормозит.
Красный свет — игнор. Люди на переходе — фантомы. Кто-то крикнул мне вслед, но я даже не повернулся. Я был выше этого. Я был вне. Я выдохнул — глубоко, хрипло, с жаждой. И понял, как давно не дышал.

И вот она — улица. Та самая. Я сбавил скорость, когда стал подъезжать к знакомому повороту. Сердце всё ещё било в грудь, как будто хотело вырваться наружу. Мотоцикл тихо урчал, будто догадался, куда я приехал. Я скользил взглядом по фасадам, по этажам.

Остановился. Те самые окна.
Я остановился прямо под ними.
Наверху — темнота. Ни единого луча, ни слабого мигания телевизора, ни блика с телефона.
Логично. Конечно. Поздно.
Она, наверное, спит.
Я сидел на мотоцикле, словно часть уличного шума, как посторонний гость под её окном, как фантом, которого она снова вычеркнула. И всё же я был здесь. Потому что пустота внутри требовала теперь не ответов — а присутствия.

В голове была только одна мысль: «Глупо. Всё это глупо».
С этими словами, я рванул.
И вот — поворот. Уже знакомый. Уже родной. Той самой булочной, где в меня однажды прилетел морковный торт.
И вдруг... Она.
Шла похрамывая прямо по обочине. В чёрной кожаной куртке, в черной водолазке.
В наушниках, с опущенным взглядом. Одна, хромая.

Я резко затормозил, колёса скользнули по асфальту, мотоцикл хрипло зарычал, как будто закашлялся от неожиданности. В груди ударил адреналин — даже не от скорости, а от узнавания. Я не сразу поверил. Подумал — показалось. Сколько раз мне уже мерещились её силуэт, её шаги, её голос в толпе? Сколько раз я шел за призраком?

Но нет.
Это была она.
Таня.
Она подняла голову от резкого звука тормозов. Остановилась, испуганно отскочила, буквально задыхаясь от страха. На секунду мы просто смотрели друг на друга. Глаза в глаза. Я — в шлеме, она — с затаившимся ужасом и странным, тихим узнающим теплом во взгляде.
На фоне шуршали машины, мимо проехал автобус. Где-то вдалеке сигналил кто-то раздражённый. Но мы будто оказались в изоляции — я и она, на мокром ночном асфальте, под жёлтым уличным светом.
Она старательно сделала шаг.
И я — не двинулся.
Просто смотрел.
Как будто не понимал, как быть.
Хотел ли я этой встречи? Хотел ли вообще чего-то?

— Прыгай. - сказал я сквозь чёрное стекло шлема, глухо и резко, словно в пустоту.

Павлинова стояла в нескольких метрах, не двигаясь, всё ещё пытаясь прийти в себя от страха, от абсурда, от ощущения, будто всё это — какой-то кошмар или чья-то злая шутка.
Ночная Москва гудела фарами, капал редкий дождь, воздух был влажный и тёплый, и в нём слышался её прерывистый выдох.
Она смотрела на мотоцикл, потом на меня. Пыталась разглядеть сквозь тонированный визор, кто скрывается под этим чёрным шлемом.
Я же не шевелился. Только наблюдал. Словно призрак, вернувшийся за тем, что ему принадлежит.
Её волосы — короткие, кудрявые — трепал ветер. Они будто танцевали под глухое урчание мотора. Я смотрел на неё — по-настоящему, вглядываясь с той особой тишиной внутри, которую испытываешь только перед самыми важными моментами жизни.

Я не узнал её заново. Я помнил её. Всё. И каждую черту. И каждый голос. И даже то, как в такие моменты она слегка прикусит губу.
Любовь не нуждается в напоминаниях. Она просто дышит сквозь тебя.

— Кто вы? - тихо произнесла она, голос дрожал. В нём было всё: испуг, подозрение, уязвимость.

Так могла бы говорить девушка, которую только что начал преследовать маньяк. И она действительно не знала — кто я.
Не знала — или не верила.
Но я видел: она уже узнала голос. Узнала посадку. Узнала даже то, как я держу спину — чуть напряжённо, с надменной прямотой.
А я всё продолжал смотреть на неё через чёрное стекло, иронией играя уголком губ под шлемом.
Ещё секунда, ещё вдох.
И я медленно поднял визор.

Наши взгляды встретились.
Голубые глаза. Мои. Те, что она помнила своими черными. Те, что снились ей в ночах, которые она прятала от самой себя.
И в её зрачках — шок. Признание. Боль. Всё сразу.
Как будто кто-то сорвал пломбу с тщательно запечатанной раны.

В этот момент я не думал ни о чём. Только смотрел.
Словно говорил:
«Вот он я. Живой. Настоящий. Узри».

И она... Узрела. Неизвестно зачем, вопреки здравому смыслу, вопреки логике, воспоминаниям, сломанному сердцу.
Я выпрямил спину, облокотившись ногой о землю, чтобы удержать тяжесть мотоцикла. Металл подо мной вибрировал глухо и напряжённо, будто затаил дыхание, готовясь сорваться с места. Я смотрел на неё спокойно, с той самой ленивой уверенностью, что жила во мне с детства, когда внутри было тихо, но весь мир вокруг дышал напряжением. Потом я усмехнулся — чуть дерзко, почти нежно.
Она не сказала ни слова. Ни одного глупого «прости» или «почему». Она просто смотрела.
Будто не верила.
Будто вспоминала.
Будто снова проверяла — я ли это. Или призрак из прошлого, из тех самых дней, когда всё было иначе.
Но всё оказалось реальным.
Она подошла медленно, будто проверяя каждый шаг на прочность. А потом — молча, как будто делала это сотни раз — перекинула ногу и села за мной.
Без слов.
Без защиты.
Без лишнего.
Я почувствовал её, когда она прижалась ко мне. Руки обвили мою талию — знакомо, родное, тепло. Мы снова стали целым, хотя и разбитыми внутри. Я закрыл глаза на секунду.
Жив.
Она рядом.

— Скорость любишь? - спросил я сквозь шорох ночи, не оборачиваясь.

— Я знаю, что ты помнишь ответ, - прошептала она так, будто боялась, что я исчезну, если скажет громче.

И я услышал то, что не выразить словами. Слёзы, дрожащие в дыхании.
Боль, застывшая в голосе. Тоску, которая знала, что не имеет права надеяться.

— Хотел убедиться... Что всё ещё люблю тебя.

Не помню? А люблю? Да.
Именно — люблю. Поэтому помнил всегда. И я эту вещь понимал, пока её волосы в ту быструю ночь, трепались об мой шлем. Это чувство, которое возвращается даже в темноте. Даже когда память тебя предаёт. Даже когда всё было неправильно.

Ты когда-нибудь задумывался, с какими мыслями садишься на пассажирское к гонщику? Особенно ночью. Особенно, когда не знаешь, кто он — твой спаситель или тот, кто мчится с тобой в пропасть.
Ты никогда не думаешь, что водитель может просто взять и угробить вас обоих. Просто так, намеренно. Из тишины, из усталости, из любви, которая давно превратилась в руины.
Не думаешь?
А я думал.
Мне даже это приходило в голову в ту ночь, когда я не знал, откуда она возвращалась. С вечеринки? Из чужой постели? Из обычной жизни, где меня больше нет?
Неважно. Она выглядела одинокой. Она ходила, хоть и хромала, дышала — может, даже и танцевала старательно, по-прежнему где-то под попсовый бит, пока я пытался вспомнить, как звать собственное сердце.
Но сейчас мы ехали.
Вместе. В этом режеющем воздухе, в этом гуле мотора, где каждое движение — как выстрел.
И я чувствовал, как её руки крепко сжали меня. Не из страха. Не из вежливости.
А с чем-то слишком откровенным, слишком искренним, чтобы притворяться. Словно она сама жаждала этой опасности, этой близости, этого падения. Её пальцы скользнули по моей талии, потом выше. Чуть медленно. Чуть жадно. Под куртку. А потом прямо к коже.
И я не мог остановиться посреди дороги.
Я хотел. Это было как двойной адреналин: дорога под колёсами, ночной воздух на лице и её дыхание в моей спине.
И пусть я не знал, что было до этой встречи — я знал одно: это она.
Это я.
И всё остальное — тишина.
Когда её рука скользнула по моей груди, я резко перехватил её запястье. Не грубо. Но уверенно.
Я не знал, чего хотел больше — остановить или позволить.
Но точно знал:
Я её чувствовал.
Каждой клеткой.
До боли, до счастья, до безумия.
Она нуждалась в моей поддержке. Я нуждался в её прежней улыбке.