Иллюзия

— Хорошего дня, дети. И ведите себя хорошо, - прозвучал знакомый голос матери, тёплый, но чуть уставший, будто дежурный, как звук включающегося сигнализационного устройства.

Машина остановилась у ворот школы, и из неё начали выбираться дети — аккуратные, приглаженные, будто вырезанные из модного журнала. Среди них — Таня. Та самая Таня Павлинова, старшая дочь, с характером и сдержанным взглядом, который говорил больше, чем её уста.
Она уверенно взяла свою чудную большую сумку, аккуратно застегнула молнию и уже было направилась к воротам, как позади раздался голос матери:

— Таня, улыбайся, — вздохнула она, ловко на ходу поправляя ей пиджак, встряхнув немного плечи. — Все любят, когда ты улыбаешься.

Таня медленно натянула на лицо механическую, пустую улыбку — как актриса в нелепой детской пьесе. Сделала шаг в сторону школы, и почти сразу выражение её лица снова потускнело. Маска исчезла. Улыбка — неотъемлемая часть воспитанной девочки, и, как часто бывало, часть её роли в жизни.

Одноклассники прозвали её Уэнздей — не за сходство с персонажем, а за то, что её улыбка появлялась редко, и даже если появлялась, то больше пугала, чем согревала. Таня не сопротивлялась. Она просто жила с этим. Почти не чувствовала тяжести. Почти.
Особенно, когда наступали танцы. Там улыбка становилась обязательной. Это было частью образа, выступления, настроения. «Улыбайся, Таня» — так звучала внутренняя команда. И она улыбалась:

— Отец с танцев заберёт тебя в семь, — крикнула как-то вдогонку мама, уже садясь обратно в машину. — А ну-ка, повернись.

Таня, послушная до автоматизма, обернулась. Мать ещё раз взглянула на её лицо и напомнила:

— И не забывай улыбаться.

Снова лёгкий изгиб губ. Снова эта ложь. Но Таня больше не сопротивлялась — почти.
Но когда она оставалась одна — вот тогда на лице появлялось настоящее. Усталость, напряжение, печаль. Иногда — гнев. А иногда... боль.
После уроков — звонок отца. Всё по графику:

— Дорогая, во сколько приезжать?

— У меня сегодня кружок танцев в школе. — отвечала она.

Честно? Почти. Потому что шла она не в студию. Не к центральной школе искусств, не в ту безликую студию с яркими зеркалами и скрипящими пуантами. А в старый, брошенный дом культуры.
Он стоял у дороги, заросший кустами, с выбитыми окнами, где давно не было никаких кружков и где каждый шорох был как вздох прошлого.
Она шла, глядя на прохожих, на их живые лица, живые эмоции, на настоящие отношения и настоящие ссоры. Её одноклассницы, даже самые глупые и поверхностные, уже кого-то любили. Уже держали кого-то за руку.
А Таня? Таня только слышала от матери: «Улыбайся».
Улыбайся, даже если внутри — камень.
Иногда ей хотелось, чтобы хоть кто-то увидел её по-настоящему. Не сценическую версию себя, не дочку с идеальной осанкой и отрепетированной речью, а просто Таню. Ту самую, которая плачет ночью, когда никто не видит. Которая боится признаться в симпатии. Которая не верит, что может быть любимой.

Здание встречало её скрипом двери. Как старый друг. Там был её угол — колонка, забытая кем-то, но исправно работающая. И стул, на который никто не садился. Только она. Только здесь Таня позволяла себе быть собой. Она включала музыку и танцевала — страстно, больно, с выдохом через каждое движение, словно освобождая душу от лишнего.

И каждый раз у неё была фантазия: что однажды кто-то войдёт в этот зал. Не по ошибке, не случайно. А потому что услышал музыку. Потому что почувствовал. Потому что искал её — не танцовщицу, не дочь успешной семьи, не девочку с идеальной улыбкой, а Таню. Настоящую.
И вот однажды, в момент полного растворения в танце, когда её волосы слипались от пота, когда движения были уже не выученными, а кричащими, она вдруг услышала:

— Эй...

Звук, как плеть по спине.
Она остановилась. Тяжело дыша. Медленно обернулась, с замиранием сердца.
Может, это он? Тот самый? Кто почувствовал? Кто понял?
Но перед ней стоял одноклассник. Один из тех, что шутит не вовремя, хихикает в классе, и вроде бы симпатичный... Он стоял с неловкой улыбкой, пряча руки в карманы.

— Я не следил, честно... — пробормотал он.

А Таня снова надела маску.
Но на этот раз не из страха.
А от некоторого разочарования:
Он был тем, кто приезжал в школу на метро, сам, с наушниками в ушах, иногда в мятой куртке, всегда с видом будто ему всё равно, но весело. А она — та, кого привозила люксовая машина отца, неважно, сидит ли за рулём сам родитель или кто-то другой. Даже если Таня могла провести после школы час в одиночестве, застряв в заброшенном здании, всё равно перед самым выходом строго писала: «Заберите меня». Принципиально. Павлинова никогда не позволяла себе быть пойманной в момент слабости. Никому.

Но в тот день она стояла перед ним — вспотевшая, с распущенными волосами, которые прилипли к вискам, дыхание хриплое, сердце ещё билось в ритме только что пережитого танца, а может от внутренних чувств к своему однокласснику. И перед ней — Костров. Простой мальчик, с немного глупой, но искренней и красивой улыбкой, стоящий посреди её тайного мира. И это было... Неожиданно. Почти обидно. Почти насмешка судьбы.

Она усмехнулась, глядя на него со смесью удивления и раздражения. Ну вот, пожалуйста. Мечта сбылась. Кто-то вошёл. Кто-то увидел её настоящую. Но разве Таня уточняла у мечты — кто это будет?

— Так я и поверила, - отрезала она холодно, откидывая с лица мокрые пряди и вытирая пот ладонью. Пальцы дрожали слегка, но не от страха — от напряжения.

От того, как сильно она вложилась в каждое движение минуту назад.
Костров встал у окна, прислонившись к потрескавшейся стене, будто чувствовал себя здесь почти как дома. Смотрел на неё так, как никто и никогда не смотрел — не в школе, не на сцене. Его взгляд был живой, почти пылающий. Но Таня этого будто не замечала.

— Правда. Я просто проходил мимо и услышал музыку... - начал он, поджав губы. — Ты... Ты красиво танцуешь.

Она никак не ответила, просто медленно поднялась, выпрямилась и поправила пиджак. Красная клетчатая юбка чуть приподнялась, когда она шагнула к своей сумке. Весь её вид был такой привычный для школы — белая рубашка, красный галстук, чёрный пиджак, высокие чёрные гольфины. Кто-то даже говорил, что она будто бы из другого мира — не школьного, а театрального. Но в том, в пыльном полумраке, в тишине, где только что звучала музыка, в этом всём было что-то сказочно красивое. Нечаянная эстетика.
Она кружилась до изнеможения, и в тот момент казалась вовсе не девчонкой с прозвищем Уэнздей. Она была живой. Горячей. Ранимой. Настоящей.
Но всего этого уже давно не было видать  на её лице, когда она резко повернулась к нему, прищурившись:

— Чё тебе нужно, Костров? - сказала она устало, наклоняясь за сумкой, которую бросила на пыльный бетонный пол, будто специально — назло аккуратности этой школы, этому городу, этой жизни.

Сумка была тяжёлая, громоздкая, всегда набитая чем-то ненужным. Как и её сердце — забитое до краёв, но с таким количеством пустот внутри. И всё равно она держалась. Гордо. Ровно. Так, как будто сейчас перед ней не Костров, а случайный прохожий, которого она готова была выставить за дверь.
Но всё-таки... Она его не выставила. Ещё нет.

— Ничего, - пожал плечами Костров, не торопясь, — Я просто услышал музыку и пришёл на звук. Мне стало... Интересно.

Он говорил спокойно, но в глазах плясало то самое мальчишеское любопытство, от которого хочется одновременно и бежать, и остаться. Таня не верила ни одному слову — слишком уж он был спокоен, слишком уж не к месту.

— И как давно ты здесь танцуешь? — добавил он.

— Давно, - ответила она резко, дерзко, с прищуром. — Потому что это моё место.

— Да ну? - хмыкнул Егор, лукаво приподняв бровь и поправляя лямку рюкзака. Его тело было расслабленным, но взгляд цепким. — И колонка тоже твоя? - кивнул в сторону знакомой аппаратуры.

— Тебе какая разница? - буркнула Таня, и с остервенением дёрнула молнию на своей сумке, как будто это была не застёжка, а челюсть врага. Бросила на него взгляд, будто готовилась вцепиться когтями.

— Музыку послушать, может, хочу. - сказал он с ухмылкой, будто сам уже знал, что нарывается.

— Моя. Не послушаешь. - отрезала Таня с нажимом, будто отгораживая своим голосом весь этот заброшенный зал.

— Чего врёшь-то? - не отступал он, теперь уже откровенно дразня.

— Я не вру. Это моя колонка! - ещё громче.

— Врать нехорошо, Павлинова, - тихо, с особым ударением на её фамилии. В голосе — почти шепот, но с таким нажимом, что внутри у неё всё будто зашевелилось.

— Ты глухой?! - не выдержала она, сделав шаг вперёд и бросив сумку обратно на бетон с глухим хлопком. Её глаза вспыхнули, как две чёрные искры.

— Ого, - с усмешкой протянул Костров, глядя ей прямо в глаза, будто изучая.
— Лилипут, а ты ещё более привлекательна с такой вспыльчивостью.

— Да пошёл ты. - процедила Таня, прищурившись и приблизившись вплотную, будто готова была вцепиться ему в лицо.

— Эту колонку оставил мой кент три месяца назад, когда мы здесь бухали, - продолжал Егор с равнодушием человека, которому не страшны ни бури, ни ураганы. — И, похоже, он вообще забыл про её существование. Поэтому...

— Поэтому вали отсюда! - рявкнула она, толкнув его в грудь обеими руками.
Не сильно, но с такой искренней злостью, что эхом ударило в стены.
Егор пошатнулся, но не упал, лишь шагнул назад и продолжал смеяться — тихо, спокойно, беззлобно, почти даже по-доброму. Как будто ей уже не стоило злиться.

— Таня, - позвал он вдруг, и она, уже почти отвернувшись, неохотно обернулась, дёрнув плечом. — Улыбайся, - сказал он, показывая жестами натянутую на себя фальшивую улыбку, будто копируя то, что сам много раз видел.

— Чего?! - удивлённо округлила глаза Таня, быстро подойдя ближе. Она явно не поняла, к чему это. Слишком личное. Слишком точное.

— Ну... Я часто это слышал. От твоей мамы. Когда я заходил в ворота школы.

И тишина на миг сгустилась, как будто воздух остановился.
И следом — пощечина.
Резкий хлопок, мгновенный. Таня ударила не сильно, но с точностью человека, который не привык промахиваться. Ладонь звонко встретилась с его щекой, и звук будто расплескался по залу, как капля на воде.
На мгновение оба замерли. Он с лицом чуть отвернутым, глаза расширены. Она — с тяжёлым дыханием и горящими глазами. Не от злости уже, а от боли. От обнажённости.

— Заткнись урод. - прошептала она глухо. — Не смей это вспоминать. Не тебе.

Но я вспомнил.

Неожиданно. Почти случайно. Без всяких усилий — ни фотографий, ни писем, ни разговоров с Плющиным, ни старых чатов. Всё это не помогало. А вот она — одна единственная поездка в метро, обычный вечер после тренировки, когда ты слишком устал, чтобы о чём-то думать, но слишком жив, чтобы не ощущать.
Я сидел в вагоне, прислонившись спиной к стенке. За окном туннель — череда бессмысленных пятен и бликов. В наушниках у меня играла пустота. В прямом смысле — ничего не игралo. И вдруг... Эта девушка. Она села рядом — молча, быстро, как все в этом городе. Её лица я не запомнил. Может, не смотрел.
Я услышал её музыку. Сквозь шорох колёс, сквозь объявления станции и чужие разговоры. Музыку, которая почему-то прорезала всё это. Слишком громко в её наушниках. Слишком отчётливо.
Я чуть повернул голову. Краем глаза глянул на экран её телефона. Маленькие белые буквы на фоне обложки альбома. Название. Всё просто — три слова, название трека, который я до боли когда-то знал.
Пальцы сами полезли в карман. Я достал наушники, будто во сне. Разблокировал телефон, вбил в поиск. Нашёл. Включил.
И всё.
Я смотрел в одну точку напротив. Глаза не мигали, зрачки не двигались. Я просто слушал.
Сначала — ритм. Потом — мелодия. А потом... Потом что-то внутри меня сорвалось.
И я вспомнил.
Не лицо. Не дату. Не слова. А ощущение. Тот момент, когда я впервые услышал эту песню. В заброшенном здании. Сквозь стук каблуков и дыхание, которое Таня пыталась прятать. Сквозь глупый смех и крик. Сквозь её фразу: «Ты глухой?»
Я вспомнил колонку. Пыльный пол. Дряхлые стены. Как она кружилась, пока музыка вытягивала из неё всё, чего она не могла сказать словами.
Я вспомнил и как её волосы пахли, когда она подходила слишком близко. Как трещал голос, когда она злилась, и как вдруг становилось тихо, когда между нами падала пауза.

Музыка не закончилась — она продолжала играть, а я сидел как парализованный. Словно мир наконец-то нашёл щель, через которую можно пробраться внутрь моего сломанного сознания.
Я понял, что не просто вспомнил.
Я снова почувствовал.

«Неужели я действительно был таким упрямым и дерзким? А она — такой характерной, резкой, горящей изнутри, как огонь под кожей?»

Эти вопросы гудели в голове, как шум вагона на фоне, который невозможно выключить. С каждым днём, с каждым обрывком воспоминаний, что возвращались ко мне будто случайные кадры из чужого фильма, я всё чаще ловил себя на желании ей написать. Просто сказать: «Я вспомнил».
Простое, короткое сообщение, которое бы, возможно, многое изменило. Я хотел, чтобы она знала. Хотел разделить это с ней.
Но она исчезла. Словно испугалась того, что память начала возвращаться.
Она перестала выходить на контакт. Перестала отвечать. Стала сторониться.
Я не знал — почему.
Может, она действительно боялась, что вместе с воспоминаниями вернётся тот, кем я был до... До всего этого. Но кем я был? Я же сильно её любил, даже по её словам.
Может, ей было страшно снова видеть перед собой Егора, которого она когда-то любила — и, возможно, ненавидела ещё сильнее.
А может... Я действительно был для неё невыносим. И всё-таки груб, неосторожен, равнодушен к чувствам. Может, её страх был вполне объясним.
Но как тогда объяснить тот вечер?

Тот вечер, когда она стояла передо мной с мокрыми от слёз щеками и дрожащими губами. Как объяснить её крики, её срывы, её сжатые кулаки, которыми она била меня по плечам — не от злости, а от бессилия, когда она она отрезвела и поняла: я здесь.
Как объяснить ту боль, с которой она произносила: «Ненавижу. Ненавижу за то, что люблю тебя!»

Вот красиво и эмоционально оформленный фрагмент, расширенный и насыщенный внутренним состоянием героя:

— Молодой человек, конечная. — голос был ровным, вежливым, но в нём уже звучала лёгкая усталость, словно это был не первый забывшийся пассажир за день.

Я вздрогнул, очнулся, как будто вынырнул из сна, из тягучего водоворота воспоминаний, где всё казалось реальным, но недоступным. Мужчина в форме метро, с тёмным галстуком и добродушным лицом, коснулся моего плеча, и этот жест окончательно вырвал меня из прошлого.

Я торопливо поднялся, сдёрнул наушники, у которых всё ещё играла та самая песня, и вышел вслед за ним из вагона. Пол пустого поезда отозвался гулом под моими шагами, и только тогда я понял, как глубоко утонул в своих мыслях.
Оказавшись на платформе, я обернулся. Вагон стоял, как память — неподвижный, тускло освещённый, холодный. Словно хотел забрать меня обратно в те минуты, в те взгляды, в ту пощёчину, в крик: «Улыбайся». Но я уже был здесь, сейчас.
Я вдохнул поглубже, будто впервые за долгое время. Серое метро дышало прохладой, люди мелькали мимо, каждый — в своём ритме.

Я достал телефон, машинально, почти без осознания. И словно в ответ на моё состояние, на все эти мысли и вспышки прошлого — экран загорелся.
Новое сообщение.
«Я в парке возле своего дома. Приходи.»

Несколько секунд я просто смотрел на слова. Они светились мягко, почти тепло. Ничего лишнего. Ни "привет", ни "как ты". Просто факт, просто возможность. Просто приглашение.
И я — улыбнулся.
Не автоматически, не по просьбе, не по воспоминанию.
А искренне. Тихо. По-настоящему.
Словно весь этот путь, весь этот вечер, вся музыка, память, боль — всё вело меня к этим нескольким строчкам.
И я уже знал, что пойду.

***

Может быть, раньше я знал, где этот парк. Может быть, раньше я сам шел туда, словно на автомате, по памяти, по маршруту, проложенному десятками встреч и шагов. Но теперь всё было иначе. Тогда я шёл не по интуиции, не по каким-то ассоциациям, а просто по геолокации, что скинула мне девочка. Шёл неспешно, то и дело поправляя лямку рюкзака, где лежала моя спортивная форма. Она уже не была мне в тягость, просто напоминанием, что когда-то я был кем-то другим. Или тем же самым?
Было темно. Москва замирала, хотя ещё дышала ровно и глухо — машинами вдалеке, чьими-то одинокими голосами в переулках. Людей становилось всё меньше, словно город не хотел быть свидетелем этой встречи. Я слушал музыку в наушниках — ту самую, ту, что вернула мне память, что привела меня сюда.

И, наконец, я увидел её.
Кудрявая, изящная, словно выточенная из света. Она танцевала одна, босиком, в деревянной беседке, подсвеченной фонарями. Её движения были мягкими, будто вода струилась через её пальцы, волосы, дыхание. Она не просто танцевала — она разговаривала с миром языком тела. А я подошёл медленно, осторожно, будто приближался к лебедю. Я знал, что она слышала мои шаги. Знал, что она чувствует моё присутствие. Шел медленно, осторожно, словно не хотел спугнуть.
Облокотился на перила беседки, молча наблюдая за ней. И в этот момент мне казалось, что я всё ещё во сне. Но она вдруг заговорила — голосом, где не было страха, только усталость, знание и... ожидание.

— Хочешь знать, почему я не спросила, придёшь ты или нет?

Я не сразу ответил. Я не хотел прерывать её танец, не хотел разрушать хрупкое равновесие этого момента. Но всё же сказал, тихо, в пустоту между нами:

— Хочу.

Она повернулась ко мне, но не остановилась — её тело всё ещё пело, всё ещё говорило. И в танце, с лёгкой ухмылкой на губах, она произнесла:

— Потому что я до сих пор уверена в том, что ты всегда будешь этого хотеть. Встретиться со мной. Даже если не помнишь... Даже если не знаешь. Потому что ты всё ещё Костров.

Я усмехнулся. Не знал, что ответить. Просто молча смотрел на её босые ноги, на чёрную свободную юбку, что струилась за ней как тень, как шлейф. Смотрел, как кружится ткань, как воздух обвивает её движения.

— Возможно... Я бы хотел изменить форму вопроса. - немного выпрямившись и сжав деревянные перила, я тихо продолжил. — Почему ты вдруг захотела, чтобы я пришёл?

Таня сделала паузу, задержав взгляд. В её лице мелькнула какая-то почти прозрачная грусть. И она сказала:

— Знаешь, что забавно? Что на тот и на этот вопрос может прозвучать один и тот же ответ.

Я улыбнулся — осторожно, кротко, почти с благоговением. Я ловил смысл её слов, словно он был лёгкой тенью, скользящей между нашими взглядами. И, не выдержав молчания, я произнёс:

— Ты красиво танцуешь.

Она закрыла глаза и подняла руки, как будто ловила воздух, как будто впитывала вибрации этого места.

— Ты только представь, сколько здесь людей танцевало... - прошептала она. — Я чувствую каждую душу, каждое движение, оставленное на этом деревянном полу... Я всегда искала уединения, но, на самом деле, мне нужно было уединение с другими. Я хотела чувствовать не только себя, но и их — людей, их танцы, их сердца.

Я не отвечал. Я молча наблюдал, как её босые ноги мягко касаются досок, как свет фонаря задевает её локоны. Мне не хотелось говорить — только запомнить.
Девушка медленно остановилась. Её дыхание было ровным, спокойным, как у человека, который только что сделал что-то важное. Она улыбнулась и, не спеша, приблизилась ко мне. Её рука, такая лёгкая, как лепесток, скользнула по перилам беседки — и вдруг, касание. Тёплая ладонь коснулась моей руки, неуверенно, но точно. И я замер. Словно по команде, как солдат, стоял смирно, глядя в глаза самой настоящей магии, воплощённой в человеке.
Таня подошла ближе, её взгляд был глубоким и ласковым, как будто в нём жило всё, что она когда-то потеряла. Кончиками пальцев она провела по моей щеке, нежно, и её глаза изучали мои так пристально, будто там, в их глубине, была правда, которую я давно искал:

— Ты же знал, что раньше ты носил очки? - произнесла она, тихо, будто напоминание о каком-то секрете.

— Кажется, я уже слышал про это. - кивнул я.

— Без них тебе намного лучше, Егор. - её губы изогнулись в лёгкой влюблённой улыбке, а голова склонилась чуть набок.
— Нечего больше прятать свои глаза.

— Почему я их носил?

— Для крутости. Ты всегда так говорил, - засмеялась она коротко, но звонко. — Но я думаю, это была не правда.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что чаще всего, самые красивые люди - с самыми сильными комплексами. - её голос стал мягче. — Они слышат чьи-то неосторожные слова в детстве... И носят это внутри всю жизнь. Хотя в них — всё уже идеально.

— Ты так уверена...

— По себе не судят, говорят...

— Верно говорят, — я прикусил губу, будто сдерживая что-то слишком большое. Наверное, себя. — Но здесь ты права.

И в этот момент, глядя на неё, на искру в её взгляде, на лёгкий румянец, на кудрявые волосы, беспечно растрёпанные вечерним ветром, я понял одну простую вещь: Я видел много девушек, разных, интересных, дерзких, красивых... Но она — она была самой красивой. Не просто внешне. А глубже. До самого сердца. До костей.
И словно она прочитала это в моих глазах, она сделала ещё шаг вперёд. Не требовательно, не смущённо. Просто по-настоящему. Поцеловала. Нежно, не прощаясь и не обещая, а просто потому что хотела. Моё сердце дернулось в груди, как сорвавшийся с цепи зверь. Я ответил на поцелуй, не думая — просто потому что иначе было бы предательством к себе.

Она отпрянула — изящно, спокойно, будто танец снова начался. Она сделала пару шагов по кругу, как будто музыка продолжала играть только для неё. А я стоял, потерянный и счастливый одновременно.

— Мы начнём всё сначала? - спросил я, не веря, что могу вообще задать такой вопрос снова.

Павлинова посмотрела на меня с той же лёгкой улыбкой и уверенно кивнула:

— Да.

Но потом всё изменилось.

— Это так забавно... - вдруг сказал я, сам не веря, что сейчас разрываю эту влюбленную тишину. — Сейчас ты танцуешь, а час назад, пока я ехал...

Павлинова всё ещё двигалась. Её движения были спокойными, почти медитативными. Но я продолжил:

— Я вспомнил, как впервые увидел, как ты танцуешь. В том заброшенном доме культуры.

Мои слова повисли в воздухе. Они стали вязким, будто даже ветер задержал дыхание, чтобы дослушать.
Но Таня...
Она всё ещё двигалась.
Но в тот миг что-то оборвалось. Плавность исчезла, как если бы её тело вдруг вспомнило, что такое тяжесть.
В прыжке она оступилась.
Скользнула босой ногой по влажной доске.
Это не было лёгким, небрежным падением. Это было — с глухим ударом. С хрустом, который мне, возможно, только послышался, но теперь от него не избавиться. С резким, высоким криком, который разрезал воздух так, что я невольно дернулся вперёд.

Таня лежала на полу беседки, скрюченная, прильнув к собственному телу, как будто хотела спрятать боль в себе, не дать ей вырваться наружу.
Но она вырывалась.
Это был не просто крик — это был зов. Горький, дрожащий, от которого что-то внутри меня задрожало и опустело.
Я не слышал ни своей музыки, ни шагов, ни города — ничего, кроме того, как она дышала... прерывисто, тяжело, в каком-то паническом ритме. Она пыталась не плакать. Стиснув зубы, сжала кулаки и отвернулась от меня, будто не хотела, чтобы я видел её в этом состоянии.

И тогда, в такие моменты ты понимаешь — вот он, твой последний танец.
Не по времени, не по технике. А по сути. Момент, когда ты уже не можешь улыбаться даже в танце. Момент, когда ты больше не прячешь себя.
Ты — настоящая. Живая. Но, чёрт возьми, до боли красивая.

Он не завершился красивым приземлении, не застыл в эффектной позе. Он прервался внезапно, резко, как оборванная струна. Крик вырвался не как акцент движения, а как чистая боль, которой не место на сцене. Она не просто оступилась — её что-то выдернуло из ритма, словно сама музыка отвернулась, забыв подать следующую ноту.
Таня лежала, прижавшись к деревянному полу, и мир вдруг стал слишком громким. Всё гремело, гудело, звенело — но только не в ушах. Это шумело внутри, там, где раньше всегда было движение. Лодыжка будто перестала быть частью её тела. Что-то сместилось. Что-то нарушилось. И не физически — гораздо глубже.

Она хотела вскочить, как всегда. Стереть слёзы, выровнять дыхание, улыбнуться уголком губ, как учила мама. Но не в этот раз. Потому что это был не просто срыв. Это было что-то другое. Нечто, что оставляет след на всю жизнь. Нечто, после чего уже не встают так, как прежде.
И пусть об этом ещё никто не знал.
Пусть она сама ещё не до конца осознала, что именно случилось.
И в том изящном, лёгком теле, что ещё минуту назад ловило свет фонарей в пируэтах — что-то вдруг сломалось не снаружи, а внутри. Что-то, что уже не починить ни бинтами, ни пластырем, ни даже временем. Врач скажет об этом позже, сухо и медицински, но Таня поймёт всё уже сейчас. Поймёт, когда ступня откажется слушаться. Когда боль станет не просто физической, а крикнутой в каждую клетку.

И пока я кинулся к ней, всё словно застыло. Пока время, звук, свет фонарей — всё растворилось в одном единственном ощущении: страхе, я подбежал, опустился на колени, обхватил её дрожащее тело, пока брал её на руки, осторожно, почти благоговейно, как берут раненого лебедя, сбившегося с высоты. И пока я смотрел на её лицо, что-то внутри ей уже шептало:
твой танец окончен.
А может, и вовсе — больше никогда не начнётся.