Иллюзия

Память начала постепенно возвращаться ко мне. Вот что случилось. В тишине, продолжая скрывать это от всех.

— А чего ты дома гниёшь? — спросил Саша как-то между делом, когда мы сидели во дворе, пинали камешки и делились тишиной.

Я пожал плечами. По сути, я всегда молчал, когда не знал, кто я и зачем здесь.

— Может, вернёшься? — продолжил он. — В команду. Ты ведь был чёртовым нападающим. Тебя уже капитаном сделали. Костров, помнишь, как ты носился, как зверь? Ни одна тренировка без тебя не обходилась.

— Ты ожидаешь, что я действительно это вспомню?

Он ждал — это чувствовалось. Ждал реакции, воспоминания, взгляда. А я просто смотрел вперёд. Пусто. Сухо. Безжизненно.

— Я поговорю с тренером, — сказал Саша чуть тише. — Тебе не надо вспоминать всё сразу. Просто выйди на поле. Может, тело само вспомнит.

Я уставился в землю. Под ногой лежал смятый, высохший кленовый лист — почти чёрный, как сгоревший. Я сжал его, и он рассыпался в ладони. Что-то в этом было правильным. Уходящим.

— А если не вспомню? — спросил я.
Саша усмехнулся и швырнул камень в стену гаража.

— Тогда хотя бы побегаешь. Хуже не станет.

Мы снова замолчали. И только где-то вдалеке слышался свисток в памяти — на школьном поле гоняли мяч.

— Я подумаю, — сказал я, хотя уже знал: пойду.
Не потому что хотел вспомнить.
Потому что невыносимо было больше не пробовать.

И я вышел на поле, будто впервые. Всё казалось и знакомым, и отталкивающим. Ворота, за которые я когда-то, как говорят, бил без промаха. Линии, начерченные на траве, словно царапины на коже. Запах — смесь дождя, грязи и старой кожаной формы. Ностальгия? Нет. Просто запах.
Отец сказал:
«Мышечная память поможет».
А тренер пожал руку, будто ничего не произошло:

— Костров, рад видеть. Поле тебя помнит, и ты вспомнишь. Я уверен.

Команда встретила меня молча. Пару раз кивнули. Кто-то улыбнулся — натянуто. Один парень, кажется, из младших, пробормотал за спиной:

— Серьёзно? Он снова с нами?

— Говорят, ему память отшибло.

Раздевалка пахла потом, влажной формой и чем-то ещё — чем-то, что заставляло сердце биться чаще. Я сел на скамью. Передо мной — форма с моей фамилией. Она будто издевалась надо мной.
И первые тренировки прошли как в тумане. Мяч отскакивал, дыхание сбивалось, ноги будто забыли, как двигаться. Но иногда... Иногда происходило странное. Я ловил себя на движении, которое не осознавал. Принял мяч — и будто знал, что делать. Не думал, а просто делал. Как будто кто-то другой внутри меня нажимал на нужные кнопки.
Саша был рядом. Он не лез. Только иногда подсказывал, шутил. Но я чувствовал — он ждал. Чего-то. Отголоска того, кем я был.

И однажды, после тренировки, я забрёл в старую подсобку. Там, среди пыльных мячей и сломанных штанг, на старом шкафчике я заметил нацарапанное:
«Павлинова + Костров = 💔»

И ниже, чуть свежее:
«Игра окончена».

Я не знал, кто это сделал. Но рука сама сжала металлическую ручку шкафчика так, что пальцы побелели. В голове вспыхнуло — образ? чувство? — Таня. Смех. Голос.

***

Десятый класс. Конец весны, вечер, когда поле уже пустело, но солнце ещё висело низко.
Я сидел на скамейке, с замотанным коленом — неудачно упал в подкате.
Болело, злило, всё раздражало.

— Когда ты инвалидом успел стать?

Я поднял взгляд.
Таня. В чёрной футболке и своей дурацкой красной клетчатой юбке, которую она упрямо носила даже на физре. Она держала в руках бутылку воды и пачку сухариков.

— Дай глотнуть, — сказал я дерзко, чувствуя, как боль в колене отступает на секунду, и уверенно вытянул ногу вперёд, словно это должно было гарантировать мне право на воду.

Темноволосая смотрела на меня с насмешливым блеском в глазах, не спеша жевала свои сухарики, словно играя со мной, наслаждаясь моим раздражением:

— Нет. - ответила коротко и твёрдо, не пытаясь даже объясняться.

Я попытался подняться, усмехнулся и, почти машинально, схватил её за плечо — может, чтобы обратить на себя внимание или показать, что я не шучу.

— Дай воды, блин, жалко чтоли? — выдавил я, голос стал чуть резче.

Но она, словно взорвавшись, толкнула меня с такой силой, что удержаться на ногах с больным коленом оказалось невозможным. Я не успел и шагу сделать, как почувствовал, как гнев захватывает её.
Павлинова взбесилась, открыла крышку бутылки — глаза горели, а губы скривились в насмешке.

— Воды хочешь, Костров? - и вдруг с яростью выплеснула жидкость прямо на мою белую футболку.

Холодная вода растекалась по ткани, пропитывала кожу, и в тот же миг её смех, звонкий и колкий, раздался в воздухе:

— Подавись! - вскрикнула она, бросая бутылку на землю.

Я лежал мокрый, растерянный и ошеломлённый, не зная, что ответить, а внутри поднимался смешанный поток раздражения и какой-то странной усмешки.

***

И, глядя на эту надпись, я дышал неровно. Неужели она была такой вспыльчивой?

— Куда уставился? - послышался голос рядом, и я словно пришёл в себя. Взглянул на друга Плющина, который посмотрел на надпись и словно понял всё без слов. — Ах да... Писал кто-то из младших классов. Вы были популярной парочкой.

Я задержал дыхание и молча смотрел на надпись ниже — она заинтересовала меня ещё больше.

— А это? — спросил я.

Плющин усмехнулся, вытирая краем футболки лицо.

— А это наша новенькая, Кристина Абрамова. Спрашивать, помнишь ли ты её, бессмысленно. Но эта стерва была влюблена в тебя.

Я покивал — действительно, имя было незнакомым, но моё внимание оставалось приковано к надписи.

— Не заостряй на этом внимание. Всё в прошлом, — сказал блондин, словно стараясь меня успокоить. — Игра действительно окончена.

Но ничего не было в прошлом. Всё только начиналось.

Переодевшись, мы вышли из подсобного помещения, разговоры плавно катились по волнам воспоминаний — о школьных годах, о том, каким казался тогда мир.
И вдруг, на горизонте появилась она...

— О нет... - тихо выдохнул Саша, резко вздохнув, когда увидел её:

— Таня. - улыбнулся я, глядя на её тёмные глаза.

— Привет, — усмехнулась она, изучая меня, потом переводя взгляд на друга.

— Ты мне даже так не улыбался, когда мы встретились, — заметил товарищ.

— В следующий раз улыбнусь, — ответил я, глянув на Сашу, и впервые за долгое время позволил себе лёгкую шутку.

Таня, наблюдая за нами, сказала:

— Это здорово, что вы снова общаетесь.

— Будто тебе есть до этого дело, Павлинова. - с явным презрением в голосе ответил Саша.

— Да ладно тебе, — вмешался я, глядя то на неё, то на друга. — Всё нормально. — потом повернулся к Тане: — Как ты здесь оказалась?

Таня легко улыбнулась и пожала плечами:

— Да все уже знают, что ты вернулся в команду. Школа даже новость на сайте опубликовала.

Я удивился. Не ожидал, что о моём возвращении так быстро заговорят.

— Вот как... - сказал я, пытаясь скрыть смесь неловкости и неуверенности.

— У нас тренировки закрытые, Павлинова, — съязвил Саша, насмешливо скрестив руки на груди.

— Об этом где-то написано? — девушка насмешливо взглянула на него, не скрывая скепсиса.

— Да, у меня на лбу, — недовольно и хмуро ответил он, словно это должно было быть очевидно.

— Что-то я не вижу, — с ехидцей заметила Таня.

— Наверное, и раньше ты была слепа. Вот почему всё так, — с сарказмом отрезал Саша, глаза блестели от раздражения.

Атмосфера вокруг накалялась, и я почувствовал, что нужно что-то менять, чтобы не дать спору перерасти в ссору.

— Харош, — прервал их монолог, чувствуя себя чужим, — Может, пойдем вместе по городу погуляем?

— Ещё лучше что-то не придумал? — возмутился Саша, явно не одобряя мою идею.

— Бар? — тихо предложила Таня с едва заметной улыбкой, как будто подначивая нас обоих.

— О, так ты бухать начала после Горя от ума? Как только потеряла самое ценное? - бросил Саша с ядовитой усмешкой, явно переходя грань.

— Я просто предложила расслабиться! — вспыхнула Таня, сдерживая гнев, но голос дрогнул, как всегда, когда она чувствовала, что её загнали в угол.

Я тяжело вздохнул, внутренне сжавшись от этой ненужной сцены, и без лишних слов кинул мяч Саше в руки. Сделал шаг к Тане и встал между ними. Затем, повернувшись к другу, проговорил спокойно, но твёрдо:

— Вечер мирным не будет, если мы так и будем стоять тут, копая друг другу под рёбра. - я задержал на нём взгляд, пытаясь дать понять: не сейчас. — Отдашь тренеру мяч?

Саша крепче сжал мяч в руках.

— Куда ты собрался?

Я обернулся через плечо.

— До завтра, Саш.

— Ты опять промениваешь нашу дружбу на тёлку? — яростно бросил он. — Тем более на неё?!

Я ничего не сказал. Не потому что не было, что сказать — просто всё уже было сказано, без слов. Я просто пошёл вперёд, чувствуя её шаги рядом.
Таня не ответила — только чуть склонила голову, будто говорила: "Привыкай, тебя это больше не касается".
И тогда за спиной раздалось:

— Охренеть! - выкрикнул Саша, а в голосе его вдруг зазвенело что-то гораздо большее, чем злость. Боль. Настоящая, обидная, мужская.

И мы шли рядом, не торопясь, будто бы вечер в городе мог растянуться навсегда. Дома отражались в витринах, и асфальт блестел от недавно прошедшего дождя. Я слышал её каблуки — негромко, мерно. Почти как раньше. Если это «раньше» вообще было.

— Егор, — сказала Таня, тихо, почти не глядя на меня. — Ты... Начал что-то вспоминать?

Я чуть замедлил шаг. Слова повисли в воздухе, будто кто-то открыл старую коробку с письмами, и теперь нужно было выбирать: читать или сжечь. Я не ответил сразу. Смотрел вперёд, потом — на неё.
Таня. Чёрные глаза, длинные ресницы, пухлые губы, прикусывающие угол слова. Шла рядом — настоящая. Но в моей голове она была другой. Резкой. Горькой. Крикливой. То обнимала в коротких юбках за подсобкой, то лила воду из бутылки мне на грудь. Два образа: один из тех образов, другой — из этого вечера. И ни один не складывался в цельную картину.

— Я не знаю, - сказал я наконец. — Не знаю, что из этого настоящее. Что вспоминаю, а что просто... Придумал.

Она не остановилась. Шла дальше, будто привыкла к таким ответам. Но угол её губ дрогнул, почти незаметно.

— И Сашу ты тоже не помнишь? — спросила она вдруг, не глядя на меня.

— Не помню, — тихо ответил я. — Как и с тобой, я знакомлюсь заново.

— Жестко мы с ним поступили... - и мы засмеялись. — Но жаль осознавать, что мы все потеряли того Егора, который был...

— А какой он был? — усмехнулся я, но где-то внутри словно что-то скреблось.

В этом вопросе была не шутка. А боль.
Таня на секунду замерла, а потом широко улыбнулась, посмотрев себе под ноги. И будто в ту же секунду всё вокруг стало мягче — и вечер, и город, и её голос.

— Такой весёлый и жизнерадостный идиот... — она тихо засмеялась, подняв взгляд вперёд, будто вспоминая картинки из фильма. — Порой и двух слов нормально связать не мог. Меня всегда бесил твой мат, но, поверь, он звучал из твоего рта почти поэтично. И тебе шло. А ещё... ты был невероятно упрямым. Ты добивался меня до последнего, Костров.

Я смотрел на неё молча. И только спустя пару шагов сказал:

— Я уже узнал, как сильно любил тебя.

Она остановилась, посмотрела на меня. Глаза у неё были мокрые, но она держалась.

— Это правда... — кивнула. — Но... — вдохнула и посмотрела чуть в сторону, в темноту улицы. — Сейчас ты другой. Да, ты всё ещё ты. Но не пытайся притворяться или влезать в старую кожу. Не нужно строить из себя кого-то, особенно ради кого-то.

И в ту минуту я точно понял: эти слова останутся со мной. Навсегда.

Я не чувствовал к ней любви. Не было того жара, что обжигает грудную клетку изнутри, не было дрожи в коленях и колючего страха потерять. Скорее — простая симпатия. Та, с которой однажды всё и начинается. В первом классе, когда впервые замечаешь чьи-то черные кудри и грубые косички, ту самую девчонку, которая смеётся громче всех.

Очередная Вспышка.

Третий класс он сидел прямо за Таней. Её косички мягко свисали по бокам, словно маленькие живые существа, которые так и манили к себе прикоснуться. Он не думал о шалости — просто хотел коснуться, потрогать то что так пахло клубничным шампунем на весь класс.

Медленно протянул руку, едва касаясь одной из косичек. И вдруг она обернулась, словно уловив малейшее движение, и тихо прошептала обернувшись:

— Только попробуй дернуть!

В её голосе было и удивление, и лёгкая насмешка, и что-то ещё — вызов, может быть. Он застыл, не зная, что ответить, потому что сам не до конца понимал, зачем потянулся.
И закончилось в итоге это тем, что Егора поставили в угол.
Это было первое прикосновение, полное неопределённости и чего-то необъяснимого, что потом словно зародилось в нём и росло вместе с ними. Маленький момент, который казался незначительным, но в памяти остался навсегда.

Седьмой класс. Алина — первая девушка, блондинка из параллели. Красивая, милая. Не в его вкусе, но кого это волновало тогда? Поцелуи в коридорах, обнимашки на подоконниках, смешные сообщения ночью. Подростковая влюблённость. Она была для всех — идеальной парой.
14 февраля. Две валентинки, неловко исписанные корявым почерком, с ошибками, но от души, отправляются в тайный ящик.
Две валентинки для "любимой". Как трогательно!

Класс обычный, весёлый, шумный перед началом урока. Егор сидел за последней партой, переговариваясь с другом, вроде бы смеялся, что-то объяснял, жестикулировал.
И вот он поднял взгляд.
Таня Павлинова — в первых рядах. Кудрявая, как всегда, в чёрном пиджаке, с привычным раздражением листает бумажки на парте. Десятки валентинок.
И вдруг замирает. Поднимает одну.
Узнаёт. Узнаёт почерк одноклассника. Её брови вздрагивают, губы чуть приподнимаются в насмешке — и она оборачивается.
Прямо на него.
Смотрит.
Не долго, но достаточно, чтобы он перестал слушать всё, что происходило вокруг. Словно ток пробежал по позвоночнику. Его сердце резко сменило ритм. Он усмехнулся, сам не зная почему, и тут же отвёл взгляд, будто пойманный на чём-то запретном.

И тогда, даже когда Алина вжимается в него и тянется к очередному поцелую, он открывает глаза. Снова смотрит на проходящую мимо Таню.

— Егор, хватит таращиться. - шепчет Алина, притягивая его лицо к себе.

Он вдруг поймал себя на мысли. Алина говорила о чём-то своём, перебирала его завязки на вороте толстовке, а он смотрел мимо. Куда-то вдаль. Туда, где недавно мелькнули чёрные кудри.
Он чувствовал: что-то не так. Будто его сердце с кем-то уже спорило давно.

***

— Егор?! — её голос пронзил меня, словно спустил с облаков обратно на землю. Я застыл, смотря на неё ошеломлённо, и вдруг осознал — это она.
Да, всё это действительно было. Память возвращалась, как бурный поток, и дыхание стало резким, учащённым. Таня смотрела мне прямо в глаза, в них читалась удивлённость и тревога — словно я вдруг перестал быть тем, кого она знала. Мы стояли посреди проезжей части, а она с тревогой шептала:

— Ты куда на красный нас повёл?! Что с тобой?

Но я не мог сказать ни слова. Просто не мог. Сердце сжималось от внезапного наплыва воспоминаний — коротких, но таких живых, таких настоящих. И в этот момент я увидел Таню совсем иначе — не просто одноклассницу из прошлого, а человека, который когда-то действительно значил гораздо больше, чем я успел понять.

Но что самое ироничное и странное в такие моменты? Я стоял, глядя прямо в эти глаза, с приоткрытым ртом и чувствовал, как что-то внутри меня взрывается — я вспомнил эти чувства. Но что значит «вспомнить»? Это было больше, чем просто слова. Это было пульсирующее, жгучее ощущение, которое вдруг ворвалось в сердце:

— Я... Я тебя люблю, - выдохнул я с такой уверенностью, будто впервые осмелился признаться самому себе.

И повторил, почти не веря своим словам:

— Я люблю тебя?

Она смотрела на меня, словно её мир внезапно замер, глаза расширились, дыхание застыло. Долгие секунды молчания висели между нами, как тяжелое, непроницаемое облако, и всё вокруг перестало иметь значение — ни машины, ни свет светофора.

— Чего? — прошептала она, голос дрожал от неожиданности и надежды. — Ты... Ты вспомнил меня?

Её чёрные глаза блестели и искрились, бегали по моим, будто пытались найти в них ту искру, ту часть прошлого, что вдруг ожила внутри меня. В этот миг я чувствовал, как внутри меня разгорается целый мир — одновременно болезненный и прекрасный.
Я осторожно подвёл её к бордюру, чувствуя, как сердце бьётся всё быстрее — будто пытаясь осознать, что делать дальше. Мои глаза скользили по её лицу, пытаясь уловить каждую деталь, каждое движение, каждую тень, и наконец я собрался с духом и спросил уверенно:

— Ты... Ты получала от меня валентинку?

Она посмотрела на меня с явным недоумением, словно пытаясь понять, зачем я это спрашиваю. На мгновение я уже почти поверил, что это всё — плод моего воображения, очередная иллюзия, рожденная разорванной памятью.

— Я... Когда? - начала она запинаясь, но вдруг словно задержала дыхание, и глаза её внезапно вспыхнули ясностью. Быстро, как будто боясь упустить момент, она кивнула:

— Да... Та грёбаная валентинка... Такая милая своим безобразным почерком, такая отвратительно привлекательная тем, что...

Я прервал её, не отводя взгляда:

— Что автор этой валентинки уже тогда был в отношениях.

Она рассмеялась — смеялся весь её взгляд, смеялось горько-ироничное чувство, сквозившее в каждом звуке. Слёзы блестели на её ресницах, но она не могла отвести глаз. Вот она, настоящая ирония момента: когда всё, что могло быть романтикой, превращается в горькую шутку, и именно это становится смешным.

— Как это было мерзко, но до жути привлекательно, Костров, — смеясь, облокотилась она руками мне на грудь. Я не мог сдержать улыбку и смеялся вместе с ней.

— Я смотрел на тебя, — сказал я тихо, словно признаваясь самому себе. — Всегда смотрел. С кем бы ни был, в каком бы настроении ни находился. Даже целуясь с другой, я отрывался и провожал тебя взглядом.

Она вдруг расхохоталась, звонко и искренне.

— Какой ты был отвратительный. — весело бросила она, и в этом прозвучала вся нежность нашей истории. — Я рада, что ты всё вспомнил. — сказала она мягко, и я почувствовал, как в этот момент словно что-то внутри меня дрогнуло.

Я посмотрел на неё, на ту девчонку, которая сейчас стояла передо мной, и ответил с легкой неуверенностью:

— Да, но... Ещё не всё. Я узнал тебя чуть-чуть, но...

Она отстранилась, словно погрузившись в свои мысли, долго молчала, а потом, наконец, заговорила, меняя выражение лица:

— Ну и ладно, то, что ты вспомнил меня хоть немного — это уже большой успех.

Я кивнул, но не мог отпустить желание узнать больше.

— Это же всё равно не всё... Это были просто обрывки.

— А что бы ты хотел вспомнить?

— Хотелось бы помнить всё. Наши отношения, как они развивались и... Как всё закончилось.

Она чуть нахмурилась, будто сражаясь с собой, пытаясь не выдать свою неуверенность.

— Не сразу, — наконец сказала она, — Со временем, я думаю, у тебя всё придёт.

Я заметил, как её лицо меняется, как будто всплывают другие мысли.

— Что с тобой? Ты как-то сильно изменилась сейчас.

Она вздохнула и лживо призналась:

— Я вспомнила, что у меня сегодня танцы...

— Ты танцуешь?

Она вдруг повернулась ко мне, неуверенно улыбнулась:

— Да... Всю жизнь. — в её глазах мелькнула боль, видимо о том, что я не помнил даже этого. — Ладно, мне в ту сторону. — Она показала налево, собираясь уйти.

— Постой, — окликнул я её. — Может, я с тобой?

Павлинова тяжело вздохнула, точно вспоминая наши прошлые моменты, когда я приходил к ней в танцевальную студию.

— Сегодня никак... - сказала она, сжав губы.

— С тобой точно всё хорошо?

— Прости, мне нужно бежать.

Я вздохнул и выкрикнул вслед:

— Может, завтра увидимся?

Но ответа уже не последовало.
И вопросов становилось всё больше и больше, как тёмные тучи на горизонте, пока я не мог оторвать взгляд от удаляющейся фигуры Тани Павлиновой — моей бывшей одноклассницы, и, кажется, бывшей девушки.

Наши отношения... Они словно туманное пятно, неясный сюжет из забытых снов, где мелькали лишь отдельные эпизоды, но смысла целого я не понимал.
Даже те краткие воспоминания, вспыхнувшие на светофоре, казались обрывками, которые не складывались в картину.
И именно в тот момент, когда я стоял на месте, чувствуя, как сердце бьётся слишком быстро, а мысли кружатся в водовороте сомнений, я понял одну простую, но важную вещь — чтобы вернуть себя, чтобы вернуть свою жизнь: мне нужно было больше общаться с людьми из моего прошлого.
Больше слушать, смотреть, пытаться понять и принимать. И, возможно, тогда фрагменты памяти начнут складываться в целое.
Но почему же тогда не получилось с Сашей? Почему родители — те, кто всегда были рядом — все еще было словно чужими? Может, в этом есть какая-то загадка, какая-то невидимая сила?

И в голове всё время звучал один вопрос, тревожный и навязчивый:
«Почему только Таня? Почему никто другой? Почему все дороги, все чувства, все воспоминания сводятся именно к ней?»

Эта мысль пугала меня до глубины души. Казалось, будто весь мир сузился до одной точки, до одного имени, к одному человеку, которого я едва начал вспоминать, но уже не мог отпустить.
А ещё, словно гром среди ясного неба, всплыли те слова, которые я произнёс — те, что вырвались из глубины, честно и открыто, словно признание самому себе:
«Я люблю тебя».

Что теперь с этим делать? Как жить дальше с этим грузом на сердце? Глушить, прятать, бояться? Или наоборот — идти навстречу этим чувствам, рисковать, верить, надеяться?
Но какой будет цена? Смогу ли я быть с ней тем, кем был раньше, или совсем другим?

Ответов не было.
И я шел по улице, чувствуя, что стою на пороге чего-то важного — неведомого и страшного, но неизбежного.