Иллюзия

Я сидел на балконе квартиры, опираясь локтями на холодные металлические перила. Подо мной раскинулся двор — чужой и будто вымерший. Лишь редкие прохожие двигались в своей суете, не замечая друг друга. Где-то внизу лаяла собака, чуть дальше звенели стеклянные бутылки в мусорном контейнере. Всё казалось отстранённым, как будто я наблюдал за жизнью из-за стекла.
Сигарета в пальцах почти догорела. Я затянулся вяло, без удовольствия. Курить я снова начал недавно — в какой-то момент стало легче дышать с дымом, чем без него. Пустота в голове требовала хоть чего-то: привычного, резкого, раздражающего. Сигареты справлялись.

Мама тихо постучала в стеклянную дверь и приоткрыла её:

— К тебе пришли, — сказала она почти шёпотом. — Саша.
Она сделала паузу, будто ждала, что имя вызовет у меня хоть какую-то реакцию.
— Это твой лучший друг. Он волновался. Сказал, хочет просто увидеть тебя.
Я кивнул, не вставая сразу. — И Егор, перестань курить... — её голос был мягким, но уставшим.

Вздохнул, но всё равно затушил сигарету в пепельнице.
Она ушла, оставив дверь приоткрытой. В комнату вместе с её шагами просочился запах чего-то тёплого — суп, или может пирог. Что-то домашнее. Мне стало уютно.

Саша.

Имя ничего не сказало. Никакой картинки, никакого воспоминания, даже интонации, с которой это имя могло бы прозвучать в прошлом. Просто звук.

Плющин прошёл тихо, будто боялся спугнуть что-то хрупкое. Сел рядом на старый пластиковый стул, потёртый и немного просевший. На нём он сидел, будто дома.
Я не знал, кто он. Лицо казалось знакомым — не из памяти, скорее из какого-то чувства. Как будто я видел его во сне, где не осталось деталей, только впечатление.
Блондин в кожаной куртке посмотрел на меня внимательно, почти изучающе, и спросил:

— Не помнишь меня, да?
Я покачал головой.

— Я Саша, — сказал он, пожав мою руку. — Просто Саша. Мы с тобой росли вместе. Почти жили друг у друга.

Он не обижался. Не настаивал. Просто говорил. И почему-то это злило.

— Как ты? — спросил он наконец.

— Нормально. — ответил я, не отрывая взгляда от двора внизу.

Это была ложь. Но что ему сказать? Что всё внутри — как стертая плёнка? Что я просыпаюсь с пустой головой и ложусь спать с ней же?
Он вздохнул и начал вспоминать. Будто вслух листал старый фотоальбом.

— Хотелось бы верить, что ты хоть что-нибудь помнишь. Например как мы вместе ходили в школу? Как тусовались после уроков, курили на крыше? Или, как мы ходили в лес за гаражи? Там ещё шалаш был, в котором мы ночевали. Ты притащил фонарь и пугал меня рассказами про одного черта в том районе... — он усмехнулся. — А потом ты подрался с Лешей на школьном дворе. За меня. Потому что он назвал меня идиотом. У тебя губа тогда лопнула, кровь текла — жесть. Помнишь?

Я слушал, не прерывая. Пусто. Всё звучало, как будто это чья-то чужая жизнь. Слова — как фотографии, на которых нет моего лица.
Я не помнил.

— Нет, ничего из этого не помню.

Саша помолчал, потом вытащил из кармана старую, поцарапанную зажигалку. Поставил её между нами.

— Ты мне её подарил. На семнадцатилетие. Сказал, чтобы я не курил с ней, а просто...

Щёлк. Искра.
Я смотрел на неё. Пламя вздрогнуло от лёгкого ветра.

— Просто, как память.

Не всплыли ни слова, ни день, когда это было. Только что-то шевельнулось внутри — не мысль, не воспоминание. Скорее ощущение. Как будто внутри груди кто-то лёгонько постучал.

— Саш, — тихо сказал я, — Я не помню ни тебя, ни этого. Ничего.

Саша вдруг резко поднялся.
Глаза у него были напряжённые, голос сорвался, но он усмехнулся:

— Да как ты можешь не помнить, Костров? Мы же с тобой... Да даже на том мосту!
Он сжал кулаки. — Это было перед всем этим.

***

Старый мост под проливным дождём, ночь казалась разбитой на мелкие осколки. Спор был о Тане — о том, что между ними рухнуло и что уже не вернуть.
Егор стоял у перил, сжимая холодный металл ладонями, голос его дрожал, но был полон решимости:

— Если ты не дашь мне этого сделать, я исчезну.

Саша взглянул на друга с лёгкой усмешкой и недоумением:

— Что за, детский сад? Ты же не ребёнок. Всё можно решить иначе, слезай!

— Я исчезну, слышишь?

— Ты не исчезнешь.

Егор оттолкнул Сашу, едва сдерживая внутренний шторм. Он стоял на краю — не только моста, но и самого себя. В этот момент всё могло закончиться или начаться заново. И Плющин успел схватить Егора за руку в самый последний момент — когда тот уже почти сорвался с края моста. Его крепкий захват остановил падение, но остановить бегущие мысли и боль внутри было невозможно.
Костров вырвался, не сказав ни слова, не оглядываясь. Он бросился прочь, поднимая голову к небу, и ливень хлестал по лицу, словно пытался смыть всё, что осталось внутри.
А Саша стоял на мосту, глядя вслед другу, который растворялся в ночной тьме и дождливом потоке. Его сердце сжималось, будто рвалось на части — не только из-за того, что почти потерял Егора, но и из-за собственной тоски.
Он тоже потерял кого-то. Того, кто когда-то был для стал всем.
И в этот момент, под дождём и тишиной, двое потерянных души шли разными путями, каждый неся в себе тяжесть утрат и надежду на спасение.

«Ты не исчезнешь»

Но он исчез.

***

Я не знал, что ответить. Во мне поднялась не тревога, не страх — злость. Настоящая. На него, на память, на это давление.
Он смотрел ещё секунду, потом бросил зажигалку на столик и развернулся.

— Я не помню ничего, Саша. Ни тебя, ни того, что было раньше. Просто пусто, — сказал я, голос дрожал. — Что было на мосту?

— Какой толк, Костров? — Саша опустил глаза. — Ты ничего не помнишь. От этого капец как больно.

Он будто только сейчас по-настоящему осознал: я — действительно не помнил. Не притворялся, не играл, не выдумывал. Просто... Пустота.

— Твоя мать сказала, что ты ничего не помнишь, — продолжил он, тише. — Но я даже представить не мог, что всё настолько плохо.

— Она словно сама с этим не может никак смириться. — прошептал я, глядя в серое небо за окнами.

— Кажется, что ты просто притворяешься.

— Это не так. Я не знаю даже кто я.

Плющин достал из пачки сигарету, потянулся к моей зажигалке, щёлкнул и закурил. Долго молчал, выпуская дым через нос, будто с ним вместе пытался выдохнуть всё, что давило внутри.

— На том мосту... — выдохнул он. — Ты хотел умереть, Егор. Это было перед всем, что с тобой случилось. И я думал, если ты что-то и вспомнишь — то это. Но, наверное, именно это не нужно было запоминать.

— Ты спас мне жизнь?

— Спас, — он кивнул, отряхивая пепел с края сигареты. — Но всё это обесценилось. И не потому что ты не сказал «спасибо». А потому что ты снова это сделал. Но уже по-своему.

— Я снова залез на мост?

Он горько усмехнулся.

— Ты снова стоял на краю. Только не моста. А самого себя. - замолчал, потом сжёг остаток сигареты в пепельнице. — Шприцы. Передозировка. Твоя мать сказала, ты пять раз вогнал в одно и то же место. Как будто намеренно. Как будто хотел исчезнуть. До конца.

Крик. Боль. Пустая, залитая серым светом квартира. На полу — парень, с жгутом, пережимающим руку. Первый укол. Второй. Третий. Четвёртый. До последнего.
Он дрожал, губы шептали имя, которого не было рядом. Её волосы, запах, тепло дыхания — всё горело на коже. Слёзы текли сами, без разрешения, как будто тело само знало, что происходит. Губы вспоминали поцелуи. А сердце — как она говорила его имя. В последний раз.

— Ты помнишь её? — нарушил тишину Плющин. Его голос был другим — не раздражённым, не обиженным, а почти испуганным.

Я не ответил сразу.
Внутри что-то шевельнулось.
Не мысль. Не образ. Только голос. Нежный... Но с осколками в интонации. Стервозный. Её.

И наступила резкая, будто громкая тишина.
Саша молчал, сжав в пальцах окурок. Он будто окаменел — ни слов, ни жестов. Просто смотрел в одну точку, в которой, возможно, видел совсем другого меня.
А я... Я сидел, опустив взгляд в пол. Слова о передозировке, о том, что я сделал, будто растворились в воздухе, оставив после себя тяжесть. Невыносимую. Как будто всё тело налилось свинцом.
Мне стало по-настоящему больно. Не от вины — от безысходности. От того, что Саша говорил это вслух. Тихо, спокойно, как будто не пытался обвинить — а просто не знал, куда деть ту боль, что оставил я.
И всё это вновь напомнило о ней.
О ней — из снов. Где голос был чуть насмешливым, с резкими нотками, как будто она никогда не говорила до конца, оставляя пространство для догадок. Где её кудрявые волосы путались в пальцах, как будто они были живыми. Где её лицо я мог разглядеть, чувствовал — как удар током, как ожог, как память, которую сердце отказывалось забывать.

И о ней — из настоящего.
Из той недавней, растерянной, невозможной встречи. Я помнил, как она стояла в дверях. Помнил, как дрогнул её голос. Как она смотрела на меня, будто борясь с чем-то внутри себя, как она кричала и била меня. Я запомнил, как пахло декольте её красного платья. Запомнил дрожь в голосе, когда она спросила:
«Ты правда ничего не помнишь?»
Помню, как сердце в тот момент будто остановилось. И как я соврал — даже самому себе — что не узнал её.
Тишина длилась мучительно долго.
И только спустя минуту, когда всё это — сны, воспоминания, запахи, её взгляд — собрались воедино в один оглушающий, колючий ком, я поднял голову. Внутри — только тяжесть. Но голос прозвучал уверенно, хрипло, как будто изнутри меня говорил кто-то другой:

— Да.

Саша обернулся. Медленно, будто не веря, что я заговорил. Его взгляд остановился на мне, и я почувствовал, как он начинает меня рассматривать. Не как старого друга — как кого-то, кого он видел впервые. Будто перед ним сидел незнакомец с чужим голосом, с забытым лицом. Слишком пустой для того, кто был когда-то живым.
Он смотрел долго. Изучал. И на лице его появилась странная гримаса — смесь удивления, огорчения, почти растерянности. Как если бы он только сейчас, по-настоящему, понял: всё, что он говорил мне — всё, что вспоминал, рассказывал, пытался разбудить во мне — не имело никакого отклика. Совсем. Ни единой ниточки, ни одного связанного воспоминания. Пусто.
Кроме неё.

Я тоже понял это — именно в ту секунду. Среди всей этой серой, рассыпанной памяти, среди имён, лиц, событий, которым не находилось места в голове, — была только она. Словно единственное, что выжило после пожара.
Никого, кроме неё, я не помнил.

И когда я поднял взгляд, то увидел в его глазах не обвинение — хуже. Боль. Глухую, измотанную, без слов.
Саша отвёл взгляд. Быстро, резко, как будто не мог больше смотреть на меня. Он встал, стряхнул пепел с колен, взял пачку сигарет, но так и не достал новую. Пальцы дрожали. И всё равно — не сказал ничего.
Саша сел на перила балкона, обхватив их обеими руками, как будто пытался зацепиться за что-то, чего уже нет. Он уставился куда-то в серое небо — в очевидном недоумении, которое вскоре сменилось тенью отчаяния.

— Что нужно сделать, чтобы ты забыл всё вновь? — выдохнул он. — Да плевать, что забудешь всех. Что нужно сделать, чтобы ты наконец забыл её? Что?

Пауза.

— Снова передознуться?

Я смотрел на него, и не мог сказать ни слова. Слова бы не спасли. Я всё ещё не понимал, почему она — та, которую я помнил будто через вуаль сна, — вызывала в других такую ярость, такую боль. Особенно в нём. В человеке, который вроде как был мне близким, даже если я больше этого не чувствовал.
Я просто молчал. И, впервые за всё это время, увидел, как в его глазах дрожит не гнев, не злость — боль. Усталая, старая, вросшая боль.

— Ты до сих пор любишь её? - спросил он.

Я облизнул пересохшие губы и отвёл взгляд. Потому что не знал, что ответить. Я не знал ничего наверняка. Только одно — она была во мне. Всегда. Где-то глубоко.
Снова посмотрел на него и сказал честно:

— Я не знаю.

Он резко, с отчаянием и утверждением, выдохнул:

— Ты любишь её.

— Я не знаю, — повторил я, твёрже. — Я не помню её. Но знаю из своих снов.

Он отвернулся. На миг замер. Потом выпрямился, как будто что-то внутри него сомкнулось, и произнёс твёрдо:

— Так вот забудь.

Я долго смотрел на него. Что-то шевельнулось внутри. Медленно. Не злость. Не страх. Просто странное, тягучее чувство — будто я стоял на пороге чего-то, что давно должен был спросить.

— Почему вы все её так ненавидите?

Он сразу поднял на меня глаза. В них было слишком много: недосказанность, усталость, глухой гнев.

— Ты даже представить не можешь, сколько боли ты натерпелся из-за этой твари.

Я хотел спросить — какой боли? Что именно она сделала? Почему никто не может объяснить? Но не успел.
Раздался щелчок двери, и на балкон вышла мама — в руках две чашки чая. Она остановилась в проёме, уловив атмосферу, что повисла в воздухе. Улыбка её была натянутой, как будто она всё слышала, но выбрала притвориться, что нет.

— Остынет, — мягко сказала она. — Я подумала, вам будет тепло с чаем.

Саша не обернулся. А я смотрел на эти чашки - и не чувствовал ничего.
Мама поставила их на перила балкона, аккуратно, как будто боялась, что любое движение может разбить этот хрупкий момент. Затем обернулась к Саше с натянутой, почти веселой улыбкой:

— Саша, ты расскажи, как у тебя дела?

Я замолчал. Он — тоже. В воздухе повисла пауза, как затянувшаяся тень прошлого. Но через мгновение Плющин выдохнул и, чуть опустив голову, начал говорить.
Я слушал. Молча. С отчаянием — не потому что хотел услышать, а потому что пытался найти в этих словах хоть что-то, что дало бы мне опору. Какую-нибудь деталь, зацепку, которая бы всё объяснила. Но ничего.
Он рассказывал о том, как пытался смириться со смертью своей девушки. Говорил спокойно, почти равнодушно, но я чувствовал, как внутри него это всё ещё пульсирует. Смерть. Потеря. Вина, наверное.
Потом — о том, как хотел уйти в армию. Служить родине.
«Хотел куда-то деться, просто исчезнуть», — обронил он вскользь, но в этих словах было больше откровения, чем в целых абзацах.
Затем — про футбол. Про то, как снова стал играть, забивать, вырывать победы на последних минутах. Я даже не знал, что он когда-то играл, хоть и были в одной команде.

Пока Саша говорил, я пытался слушать — честно пытался. Но слова превращались в гул, в шум, в фон. Я смотрел перед собой, как будто на что-то важное, а сам будто отдалялся. И вдруг сердце... стукнуло. Один резкий удар — не тревожный, а узнающий.

Вспышка

Восьмой класс, школьный двор, пятнадцать минут до звонка. Асфальт тёплый, выгоревший от солнца, мяч отскакивает от бордюра с глухим стуком. Егор стоял среди пацанов, в поношенных кроссовках, с развязавшимся шнурком и свежей царапиной на локте — наследие очередной драки, случившейся где-то между уроками.

Он увидел Таню Павлинову. Она шла вдоль ограждения со своей подругой, держала любимую, но такую чудную сумку через плечо, как будто собиралась не на урок, а уезжала — в другой город или совсем в другую жизнь. Волосы кудрявые развевались на ветру. В ней всегда была эта странная отстранённость: будто она здесь случайно, будто ей тесно в школьных стенах.
И вот, свист и крик:

— Павлинова, пасуй мне!

Таня остановилась. Подруга фыркнула, но Таня медленно обернулась. В её взгляде было раздражение и лёгкая усмешка — так смотрят не на одноклассника, а на назойливого случайного прохожего.

— Да пошёл ты! — бросила она. — Сам подойди и возьми.

Он ухмыльнулся. Уже тогда в ней было что-то дикое, упрямое. Что-то, что цепляло и злило одновременно.

— Чё такая злая? - сказал он, сделав шаг ближе.

Она не ответила. Просто пнула мяч в его сторону — резким, точным движением, не глядя. Мяч с глухим стуком покатился по асфальту. Таня поправила лямку сумки и пошла дальше, бросив через плечо:

— На, подавись.

И он рассмеялся.
Столкновение — острое, почти ничего не значащее. Тогда он ещё не знал, что этот её взгляд и голос будут возвращаться к нему даже тогда, когда исчезнет всё остальное.
А мяч он тогда поймал.
Как и её, позже.
Правда, удержать ни то, ни другое не смог.

***

И сейчас... Я снова чувствую это. Щемящее, резкое. Не мысль. Ощущение.
Меня будто обдало холодом изнутри. Я смотрел на лица перед собой, но не с тем, чтобы что-то разглядеть или понять. Я просто не знал, куда девать то, что со мной происходило. Кажется, это началось. Что-то.

— Егор? - вдруг сказала мама. Её голос был мягким, но встревоженным.

Я вздрогнул. Как будто вынырнул из-под воды. В глазах жгло. Сердце билось в висках. Я резко встал, стул со скрипом и грохотом отлетел назад. Вышел и начал идти. Провёл руками по лицу, как будто мог стёреть всё это. Всё лишнее. Всё настоящее.

Что случилось?