Иллюзия

— Господи, Егор! Ты что, сбежал из больницы?!

***

Распахнув глаза, ты даже и не заметишь, как разучился выполнять обыденные повседневные дела.
Рот сухой. Глотать — как будто заново учишься, как ребёнок. Металлическая ложка в зубы — и вся челюсть как чужая. Её держит кто-то другой. Не ты. Ты просто не помнишь, кто ты. Первое, что чувствуешь — это не боль.
Это злоба. Она теплая, вязкая. На кого — непонятно. Просто все вокруг мешают. Все — раздражают.
Медсестра говорила тихо, но её голос звучал будто внутри черепа, как гвозди по стеклу. Психолог — молодой, гладкий, без лица — что-то объяснял, а мне казалось, он шепчет сквозь крик, и каждое слово было — удар в висок.

«Егор... Вы здесь. Всё хорошо. Вы живы. Вам надо восстанавливаться.»

Нет, мне нужно выйти.

Еду приносили в пластиковых тарелках. Её запихивали в меня, как в куклу. Я жевал, не чувствуя вкуса.
«Молодец. Сегодня уже сам», — говорили они. А я даже не помнил, вчера — это было или во сне.
Слова не складывались. Я пробовал говорить — язык не слушался. Пытался как-то спросить, где она, девушка из моих снов. Но вместо этого, медсестра подумала, что я хочу воды.

Хуже всего — голоса.
В какой-то момент они перестали принадлежать людям.
Казалось, врач говорит с экрана, а я — в кино. Голос матери прорывался сквозь стены, как будто из другого мира:
«Малыш, ты только держись...»
А потом — шёпот с потолка. Иногда — смех. Иногда — её голос.
Таня. Сначала я думал, это сон. Потом — что я умер.
А потом понял: значит, где-то она есть. Если слышу — значит, она была рядом?
Ходить я начал на третий день. Не потому что мог — потому что больше не мог лежать. Меня держали под руки, как куклу, а ноги ватные, без силы. Я шагал по серому полу, как будто он тянул меня обратно в ком.
И всё это время внутри звучало одно имя. Таня. Словно я родился с этим именем во рту.

Но самое удивительное — из всего, что происходило, меня тревожила только одна мысль:
я не был уверен, что Таня рассказала мне всю правду.
Не всё. Не как было на самом деле.
Что-то ускользало в её словах, в паузах тем вечером, в том, как она смотрела сквозь меня, будто вспоминала не меня, а кого-то другого — того, кем я когда-то был.
Я перестал верить, глядя в её глаза тогда, в её день рождения, когда ей исполнилось восемнадцать, и мы ушли от всех, гуляя по ночному городу.
Мы шли по пустым улицам, где воздух пах асфальтом и весной,
а фонари писали на стенах длинные тени наших силуэтов. И в этой тишине я впервые за всё время восстановления почувствовал: я живой.
Да, я не знал её. Не помнил.
Но рядом с ней было ощущение, что она — недостающая деталь во мне самом.
Я смотрел в её глаза и понимал две вещи:
она что-то скрывает.
И — теперь я начинаю понимать, за что когда-то так сильно её любил.
Любил до того, как потерял. Точнее вытеснил её из головы,
но не из сознания. Не из сердца.

Мы шли молча. И вдруг я сказал, глядя в асфальт:

— Ты знаешь... Я кажется слышал твой голос,

Я слабо улыбнулся. Но с её стороны — тишина. Пауза.
Я поднял взгляд, чтобы убедиться, слушает ли она.
Павлинова изменилась в лице — чуть дрогнули губы, словно она знала, что я скажу дальше.

— Но, наверное... Это просто моё подсознание. - добавил я.

Она смотрела прямо. Глубоко. Ровно.
И вдруг спокойно, почти резко ответила:

— Да, Егор. Никак иначе.

Таня сказала это слишком быстро.
Словно заранее знала, что я спрошу. Словно репетировала ответ.
«Никак иначе». Но в голосе — ни грамма убеждённости. Лишь ровная, почти отстранённая уверенность, будто сказала не мне, а себе. Чтобы не сломаться. А мы шли дальше. Молча. Только каблуки тихо стучали по плитке — ритмично, как пульс.
Я украдкой смотрел на неё. Она не моргала. Щека вздрагивала чуть заметно — словно держала внутри что-то, что рвало изнутри. Я чувствовал: она хочет сказать мне что-то ещё. Но не может. То ли не имеет права. То ли боится, что если скажет — всё, что между нами, исчезнет окончательно.
Девушка прикусила губу. Сжала пальцы на ремешке сумки. Наконец, выдохнула — тихо, почти беззвучно.

— Ты... - начала она, но тут же замолчала.

Я остановился.

— Что? - спросил.

Она качнула головой. Улыбнулась — натянуто, слишком спокойно.

— Да так, ничего.

Но я не мог.
Потому что в этом «ничего» было всё, что нас с ней связывало.
Всё, что осталось между нами — на грани памяти и инстинкта.
Как чувство, что ты кого-то любил,
даже если не можешь вспомнить — когда.

— Нет, скажи. - сказал я настойчиво.

— Ну... - она вздохнула, словно продолжала не верить во всё что происходит. — Ты правда ничего не помнишь? Вот совсем ничего? - голос у неё чуть дрогнул, будто она всё ещё надеялась услышать другое.

Я покачал головой.

— Ничего, Тань. Даже своих родителей. Я смотрю на них и... Я не чувствую ничего. Пустота. Они говорят, улыбаются, плачут, а я просто сижу. Как будто это чужие люди.

Она смотрела, не мигая.

— Почему? Почему так? Да, я знаю, кома, но... Что случилось? Что было?

Я сглотнул. Медленно вдохнул, как перед прыжком.

— Опиоид, - сказал, не отводя глаз. — Я вколол его в руку. Пять раз. Один и тот же шприц. Одно и то же место. Как будто специально. Как будто хотел исчезнуть, не знаю. Так мне объясняли моё состояние и мой поступок.

Слова вылетали легко. Слишком легко.
Я говорил ровно, почти безжизненно.
Как будто не про себя, а как из статьи в интернете. Как будто робот, повторяющий заученное.
И вдруг она улыбнулась. Тихо. Слегка.
Улыбнулась так, будто всё это уже слышала. Будто знала заранее. Прекрасно знала.

Я сбился на шаге.
Сердце дернулось. Три удара — коротко, глухо, в самый центр. Я смотрел на неё — и не знал, куда деть руки.
Мне хотелось дотронуться. Обнять. Спросить. Убежать.
Потому что в ту же секунду я увидел,
как её лицо исказилось,
как она закрыла глаза, спрятала их в завесе тёмных кудрей, а по щекам потекли слёзы — быстрой, не сдержанной волной.

Я не знал, кто она для меня. Я не помнил ни одного её дня. Но в ту секунду она плакала — и всё внутри меня знало: эта боль знакома. Эта девушка была моей.
Я стоял, не двигаясь, как чужой,
и боялся спросить: можно ли обнять ту, кого не помнишь - но всё ещё, кажется, любишь?

— Такой ты идиот, Костров. Правда, идиот. - всхлипывает и одновременно смеётся. Горько. Упрямо. Без защиты.

Я слышал, что в этом смехе не было насмешки. Я знал. Чувствовал её сожаление, чувствовал всё, что в эту секунду проживала она. Я смотрел в её глаза — стеклянные, чёрные, заплаканные, макияж давно стёрся, но без него она выглядела ещё ближе, ещё настоящей, ещё более красивой.
Я не мог отвести взгляда.

И вдруг решился — медленно протянул руку, неуверенно, словно в детстве, когда просят прощения перед тем, кого по-настоящему обидел.

— Кажется, ты меня таким и любила... Да? - выдохнул.

Она кивнула — будто не сразу, будто что-то сломалось внутри.

— Верно думаешь. Но как же я тебя ненавижу за это. Как же я ненавижу себя, - выдохнула, и опять этот нервный, сдавленный смех, словно каждая эмоция в ней шла через боль. — Нет бы, Костров... Взять, да и оставить всё как есть. Забыть, ещё тогда. Но нет. Какой же ты... Ты...

Таня споткнулась на словах.
И я смотрел на неё с тихим сожалением — как человек, который уже ждёт удара,
и знает, что заслужил.

— Ты такой... Меланхоличный однолюб. - прошептала наконец. — И я... Я правда не знала. За всей твоей вечной уверенностью - вот это? Боже, ну неужели все одиннадцать лет... Неужели я тебя так плохо знала?

Я молчал. Слушал — и словно впервые узнавал про себя. Как будто речь шла о каком-то другом человеке.
О той жизни, что мне больше не принадлежала. И было так много вопросов — и страх задать хоть один,
чтобы не стать для неё тяжёлым, ненужным. Вот что я испытывал — за себя. И за неё.
И когда она не взяла мою руку —
я просто опустил её.
Понял. Она не готова. И, может, я тоже.
Павлинова молча отступила на шаг.
Словно ей стало тесно рядом. Словно прикосновение — было бы слишком.
Я не пошёл за ней. Просто стоял, не дыша. Таня опустила взгляд.
Руки дрожали. Пальцы мёрзли, хотя весна стояла тёплая.
И вдруг она заговорила — тихо, но будто вырвав это из самой груди:

— Знаешь...Ты был для меня как... Гвоздь.
На который я всё вешала. Мои мысли, мои истерики, мои дурацкие выборы.
Я не думала зачем, не думала, выдержит ли он — просто вешала и вешала. А потом ты исчез. И вся конструкция рухнула.

Я смотрел на неё.
Не дышал.

— Я была зла, - продолжала она, задыхаясь, — Очень зла. На тебя... - она на миг замолчала. — Но на себя больше всего. На то, что не смогла всё изменить. На то, что любила тебя больше, чем ты, может быть, когда-либо теперь узнаешь. Я пыталась... Забыть. Правда. Думала, если всё это закопать, всё зарастёт. Но, чёрт... Как оно может зарасти, если ты вот стоишь. Живой. И такой же... Как прежде. Только... Это... - она вдохнула. — Это не ты, Егор.

Она смотрела на меня сквозь слёзы.

— Почему ты вернулся? — спросила почти шёпотом. — Ты же забыл всё. А я - помню каждую чёртову мелочь.

Я хотел ответить. Но не смог.
И только выдохнул — тяжело, будто от себя.

— Я забыл... Но, видимо, сердце всё ещё любит тебя. Я не знаю тебя. Но ты такая... Родная.

Темноволосая усмехнулась — устало, криво, будто смеяться уже было больно.

— Вот она, теперь твоя новая привилегия, Костров. Ты нихрена не помнишь. - в её голосе сквозила зависть, усталость и что-то почти детское. — Если я снова что-то спрошу, ты ничего не вспомнишь, слышишь? Ни одной моей ошибки. Ни одного нашего сломанного дня.

Я молчал.
Лишь выдохнул:

— Мне жаль...

— Ты... Ты сделал это, чтобы всё забыть. Так ведь? Чтобы не помнить меня. Не помнить себя. Ты хотел убить себя?

— Я не знаю. - признался, и голос дрогнул. — Я правда не знаю.

И тут она посмотрела в глаза. Впервые без обороны, без игры:

— Я люблю тебя, идиот.

Я сразу ответил. Без паузы.
Без сомнений:

— Я тоже люблю тебя.

Именинница фыркнула, зажала губы,
а потом рассмеялась — странно, горько, будто изнутри рвётся:

— Как же это бредово звучит. Да ты даже не помнишь, что такое любовь. Ты оттолкнул меня сегодня, когда я целовала тебя. Ты ни разу не сказал о каких либо чувствах.

Я поджал губы.
И только тогда, впервые за всё время,
произнёс с твёрдостью в голосе, которой у меня не было с тех пор, как я проснулся:

— Я заново учился есть. Заново учился ходить. Думаешь, я не смогу научиться заново любить?

***

— Зачем ты это сделал, Егор?! Ты ещё даже не долечился! У тебя могут быть осложнения!

Голос матери дрожал, но она кричала — не зла ради, а от страха.
Она стояла прямо напротив меня, сжатыми кулаками, с красными глазами.
Нервы её не выдерживали.

— Я верю, что всё будет хорошо, мам. Ты веришь?

— О, поверь, я очень счастлива, что твой прежний оптимизм возвращается к тебе! - она почти выкрикнула, горько усмехаясь. — Но иногда, сынок, лучше быть реалистом!

Всё это произошло на фоне одного звонка: «Ваш сын сбежал из больницы».

Паника. Шок. Страх на грани бешенства.
Она не знала — куда, зачем, почему?
Вылечился? Да нет конечно.
Это знали врачи. Специалисты.
Люди, у которых были на руках анализы, прогнозы и опыт.
А у неё в руках был я — живой, стоящий перед ней в чужой одежде, с чужими глазами, и всё же её сыном.
Но как её сердцу объяснить, почему я сбежал — и зачем?

— Тебя могли объявить в розыск! Ты хоть понимаешь, что устроил?! Мне позвонили как будто ты... Умер. Как будто ты снова пропал из жизни. - она теребила меня за ворот моей джинсовой куртки. — Достаточно уже дел с полицией! Слышишь? Достаточно!

***

«Говорит офицер Юдин. Ваш сын, найден в критическом состоянии.»

Он лежал на полу, рядом с кроватью, лицом вниз. На правой руке — туго затянутый жгут, капля крови на сгибе локтя. Рядом — пустой шприц, перевёрнутый стакан с водой и телефон, экран которого давно погас. Комната казалась мёртвой. Даже воздух будто застрял. Сначала была тишина. А потом — крик. Не истеричный, не громкий —
словно кто-то выдохнул всю боль за один раз.

— Егор... - прошептала мать, опускаясь на колени, но не дотронулась. Не могла.

Медики уже работали: один накладывал маску, другой ставил капельницу,
третий шептал что-то по рации, про "наркотическую передозировку, пульс нестабилен".
Отец стоял в углу, молча. Поникший, сгорбленный, будто сломанный пополам.
Он не плакал. Просто смотрел. Будто внутри что-то обрушилось — не от страха, а от бессилия.
У двери — двое в форме. Один молодой, второй — постарше, с потёртым блокнотом. Они переглянулись. Мать повернулась в их сторону, глаза красные, дыхание сбито:

— Пожалуйста... Он... Он просто ребёнок... Вы не понимаете...

Полицейский ничего не ответил. Он просто смотрел на Егора. И этот взгляд не был осуждающим. Он был привычным.
Как будто он уже видел таких — и знал, что половина не просыпается.
А за окном шёл последний снег, будто медленно падали минуты, пока где-то внутри Егора сердце боролось — за ещё один вдох. За возвращение.

Старший записывал в протокол:

«Шприц — найден. Пациент — без сознания. Возможен героин или фентанил. Место — спальня. Родители — на месте. Свидетели... Отсутствуют?»

Отсутствуют?

— Ну чего стоишь?! — голос Светы сорвался, дрогнул, почти треснул. — Звони ему!

Слова ударили в воздух, расплескались по комнате, как горячая вода из треснувшей чашки.
Муж молчал. Губы побелели, руки тряслись. Она закричала вновь, но уже не голосом — телом, всем нутром,
словно хотела спасти, вытянуть, выдохнуть из себя весь страх, чтобы им подышал сын.

Владимир появился быстро, как всегда.
Человек без паники, без истерики, без фраз «а я говорил».
Всё такой же — надёжный, молчаливый, будто выточенный из стали и старых принципов. Словно живой Аркадий Паровозов,
без наивности, но с тем же вечным
«я рядом».
После этого всё как будто расступилось.
Полицейские сделали шаг в сторону,
медики склонились над телом,
мать осела на пол, а комната наполнилась звоном пустоты.

Егор продолжал лежать, без движения.
И только в его руке — всё ещё был зажат телефон.
Будто он держал не предмет, а воспоминание. Или что-то незаконченное. Что-то важное.

Именно так...

***

Мы шли молча, но в её взгляде было слишком много всего. Город шумел где-то далеко — будто через стекло.
Асфальт был влажный, от фонарей в лужах рябило. Таня шагала рядом, не касаясь меня. Но я чувствовал её — будто она была теплом, которое не уходит даже ночью.

— Ты говоришь мне правду? - спросила вдруг, почти не двигая губами.
Я не сразу ответил. Внутри было пусто:

— Да... Только обрывки. Голос. Глаза.

Она остановилась. Посмотрела на меня.
Так, будто я — старая фотография. Потёртая, испачканная, но всё ещё дорогая.

— Всё это больно. Потому что ты был живым. Настоящим. А сейчас — ты как тень.

Я отвёл взгляд. Засмеялся коротко, через сжатые зубы.

— Тень... Подходит. Я сам себя чувствую умершим.

Павлинова не отвела глаз. Не моргнула.

— Хочешь правду? Не романтичную. Не красивую.

— Говори.

— Ты был невыносимым. Упрямым. Острым. Ты всё делал через боль. Любил меня — до крови. И да, я тебя любила. Потому что никто другой не умел так — с надрывом. Ты стал болезнью, от которой я не хотела лечиться. Ты делал невозможное. Поэтому ты засел.

Я посмотрел на неё. Грудь сжалась.

— Значит, я действительно так сильно тебя любил?

— Да, Егор.

— Тогда почему я забыл тебя?

— Может, ты хотел забыть себя? - тихо ответила она.

Я молчал.
Она подошла ближе. Я почувствовал, как пахнет её кожа. Как дрожит воздух между нами.
Я смотрел ей в глаза. Долго. Не ища ответов. Просто смотрел. И вдруг понял — я хочу остаться в этом взгляде.
Даже если ничего не вспомню.
Потому что именно тогда я почувствовал себя живым. Не потому что всё вернулось. А потому что она была рядом. Незнакомая, но почему-то родная.
Я не знал, сколько длилась эта пауза между её вопросом и моим молчанием.
Может, секунду. Может, вечность.
В её глазах отражались фонари — как будто в этих бликах я видел то, что когда-то чувствовал. И то, что теперь начинал чувствовать снова. Моё сердце билось медленно, но отчётливо. Не как при панике — не срыв. Как будто в первый раз за долгое время оно билось ради чего-то настоящего.

Я медленно поднял руку.
Неуверенно. Словно каждый миллиметр — это шаг в неизвестность,
где меня могут либо вспомнить, либо снова потерять. Пальцы коснулись её ладони. Тёплая. Живая. Настоящая.
Она не отдёрнула. Не отступила.
Таня только посмотрела на меня — как будто увидела заново.
Губы дрогнули, дыхание сбилось.
И в этот момент я не чувствовал, что должен что-то доказать. Я просто держал её руку. Не прошлое. Не воспоминание.
А то, что есть сейчас. Я посмотрел на неё — по-настоящему.
В лицо. В глаза. В изгиб губ.
Без воспоминаний. Только с тем, что есть сейчас.
И понял:

— Ты красивая, - сказал я.
Она моргнула, чуть смутившись.

— Не нужно...

— Нужно, - перебил я. — Не знаю, говорил ли я это тебе раньше.

— Говорил. Много раз говорил.

— Даже если я ничего не помню...
Даже если я это слишком много говорил. Ты - красивая. Ты красивая в том, как смотришь. В том, как держишь боль и не ломаешься. Ты красивая, Таня. Даже если я сейчас не знаю тебя.

Девушка опустила глаза. Пальцы в моей руке дрогнули. Губы сложились в невольную улыбку, но взгляд стал влажным.

Она чуть наклонила голову и прошептала:

— Ты тоже красивый... - тихо сказала она, почти шёпотом, будто стеснялась признаться даже самой себе. — Но ты говорил это много раз, а я... Ни разу.

Я смотрел на неё — мягко, с кроткой улыбкой, без ожиданий, без требований.
Просто смотрел, впитывая каждую секунду её откровенности, как будто она впервые разрешила себе быть настоящей.
И вдруг — её ладонь.
Тихо, медленно, будто бы опасаясь, что я исчезну, Таня коснулась моей щеки.
Пальцы — лёгкие, дрожащие, нежные.
Она не просто тронула кожу — она будто хотела вновь удостовериться, что я настоящий, что всё это не сон.
В этот миг всё вокруг затихло.
Только мы — двое в этом странном промежутке между прошлым, которого я не помнил, и будущим, которого она боялась.
Я не произнёс ни слова. Не нужно было.
В её прикосновении было всё — и робкая привязанность, и боль, и память, возможно, начинающая просыпаться.

— Только не исчезни снова.

Я не обещал.
Просто сжал её пальцы крепче.
И в этот раз — не отпускал.
Вдруг зазвонил телефон. Резкий, звенящий звук нарушил хрупкую гармонию. Таня вздрогнула, достала из кармана и взглянула на экран.

— Мама, - прошептала она, едва слышно.

Она замерла. Ответила.

— Алло...
...Да, всё хорошо.
Я просто... гуляю.
...Одна.

Последнее слово прозвучало особенно натянуто. Я видел, как она чуть склонилась в сторону, отвернувшись от меня. Голос её стал ниже, почти на грани слышимости:

— Нет, мам... Я недалеко...
...Нет, не с девчонками... Просто вышла подышать.

Павлинова ловила взглядом трещины в асфальте, как будто искала там правильные слова. Запиналась.
Паузы становились длиннее.
Я почувствовал, как пальцы в моей ладони дрогнули, с резкостью оставив её теперь наедине.

— Вы уже приехали? Хорошо, иду. Уже иду.

Она сбросила звонок. Несколько секунд стояла с телефоном в руке.
Потом медленно повернулась ко мне.
Улыбнулась — неуверенно. Ложная, вежливая улыбка.

— Мне надо идти.

— Конечно. - кивнул я.

— Она начала расспрашивать... С кем я.
А я не знала, что сказать.

— Ничего...

Таня чуть вскинула взгляд, в нём сверкнуло что-то — тепло, почти благодарность.

— Точно?

— Да... Ничего. - легкой улыбкой, я смотрел в её черные глазки.

Но она только кивнула.

— Спасибо... Что пошёл со мной. — тихо сказала она, почти шёпотом, будто боялась спугнуть эту зыбкую тишину, которая вдруг стала уютной.

— Думаю, тебя нужно проводить.

Темноволосая едва заметно кивнула, и мы пошли — не спеша, будто бы продлевая этот вечер, эти последние шаги рядом.
И подойдя к многоэтажке, мы остановились у подъезда.
Я медленно отпустил её ладонь, и на миг мне показалось, что с этим касанием исчезает тепло.
Девчонка сделала полшага вперёд, но не вошла. Обернулась.
Я смотрел на неё — в тусклом свете фонаря она выглядела так же, как в моих снах. Те же тёмные глаза с тенью тревоги, те же вьющиеся волосы, рассыпавшиеся по щекам.
Она чуть улыбнулась, застенчиво, как будто ей самой странно было стоять передо мной вот так — почти близко.

— Это так забавно, — произнесла она, опуская глаза. — Когда-то ты уже так провожал меня. Пьяную. И когда-то здесь начиналась наша с тобой история. Это было не так давно... Но по ощущениям — будто в другой жизни.

Я усмехнулся. Грустно. Почти обречённо.

— Значит... Надо будет наверстать?

Таня сразу не ответила.
Что-то в её взгляде дрогнуло.
Та же настороженность, сдержанность, как будто внутри шёл бой между памятью и чувствами. Вздохнула — тихо, с усилием.

— Время покажет. - проговорила она, не глядя мне в глаза.

— О чём ты? - спросил я мягко, не давя, но жадно ловя смысл её слов.

— Но ты же даже не любишь меня, Егор... - её голос дрожал, но в нём была не упрёк, а боль. — Ты же только знакомишься со мной. Буквально. Заново.

Говорила это спокойно, но в каждой паузе будто раздавался удар.
Таня не отводила взгляда. Смотрела сдержанно, не давая себе дрогнуть.
А внутри у меня всё дрожало.

— Но... - начал я, будто ища опору в воздухе, но не нашёл слов.

— Как же это всё... Абсурдно звучит, - перебила она, выдохнув с горькой усмешкой. — И как можно начинать отношения с человеком, которого ты не любишь? С человеком, которого ты даже не знаешь?

Я чувствовал, как в ней борются чувства — не гнев, нет... Скорее, страх.

— Я бы хотел... - произнёс я тихо. — И я сделаю. Постараюсь.

— Нельзя заставить себя любить, - прошептала она, отвернувшись на секунду, чтобы собраться. — Человека не заставишь. Ни другого, ни себя. Понимаешь? Почему ты так уверен, что сможешь?

Я сделал шаг ближе, будто стараясь сократить не только расстояние между нами, но и ту страшную пропасть, в которую рухнула наша память, наше "до".

— Раньше же... Я любил тебя. Правда я не помню как — но я чувствую, Таня.
И если ты разрешишь, я хотел бы узнавать тебя снова. Шаг за шагом. Так что... Наверстаем?

Таня долго молчала.
Глаза её увлажнились, но она не отвернулась.
На лице проступила тонкая, грустная, но живая улыбка — будто между страхом и доверием появлялся крохотный просвет.
Надежда.

— Давай... - снова пауза, как будто всё внутри неё сдерживало это "давай". — Давай пока не будем торопиться. Со всем вот этим. Она обвела рукой воздух между нами, не находя точных слов. — Я не знаю, Егор...

Я кивнул. Медленно.
Старался понять, но понимание в такие моменты всегда хромает на обе ноги.
Вдруг шагнула ближе. Губы её дрожали, но глаза оставались ясными.
Она поцеловала меня в щёку — быстро, но будто с нежностью, накопленной за долгие годы.
И взгляд — взгляд её задержался на моих глазах чуть дольше, чем просто из вежливости.

— Спасибо, что проводил, - сказала она тихо, открывая дверь подъезда.
На пороге она обернулась ещё раз.
— И... Я рада, что мы встретились. Ещё и в мой день рождения. Это лучший подарок за весь вечер.

— Ещё раз с днём рождения. - с нежностью в голосе.

Исчезла в темноте лестничной клетки, оставив за собой только мягкий запах духов и странное, почти острое чувство — будто бы я прикоснулся к прошлому, которое не должно было вернуться, но всё же вернулось.
Ненадолго. Или, может быть, навсегда.

Я остался стоять у двери.
Смотрел на неё, будто бы в надежде, что она ещё раз оглянется.
Но нет.
Я слышал, как отдаляются её шаги — ровные, лёгкие — и будто бы с каждым ударом по ступеням в груди внутри меня рассыпалась тревога, уступая место тишине.
Настоящей, не больной. Той самой, в которой что-то зарождается и скрывает.
Но что?

***

— Ты был с ней?! — голос мамы дрогнул, сорвался, в нём зазвенела паника. — Ты был с Таней?

Я стоял, не двигаясь.
Не знал, что делать, что говорить.
Правда или ложь? Но как сказать правду, если я сам не знал, что из всего этого — правда?
Почему она так реагирует? Почему с таким страхом произносит её имя?
Я молчал, глядя в её глаза — голубые, тревожные, полные боли.

И впервые за всё это время, впервые с момента возвращения в дом, в который я не помнил,
я почувствовал к ней не только растерянность — но и сострадание.
Любовь.
Простую, тёплую, человеческую.
Я шагнул ближе и обнял её. Сам. Без просьбы, без слов.
Просто прижал к себе, будто хотел защитить от чего-то страшного, чего сам не понимал.
И в этот момент она замолчала.
Её голова легла мне на плечо, а через секунду я почувствовал, как в ткань футболки впитываются её слёзы.
Мокрое пятно. Тихое всхлипывание. Сломанная защита взрослого человека.
Я ничего не говорил. Просто стоял, держа её. Но внутри уже клокотал вопрос — почему?

Почему имя Тани вызывает в ней такую бурю?
Что за страх скрывается за этой истерикой? Что она знает, чего не знаю я? И вот тогда, среди этой странной, пронзительной тишины, во мне возникла мысль, которая холодом разошлась по позвоночнику:

От меня действительно что-то скрывают.
Что-то важное. Что-то, что объяснило бы всё. Заставило бы вспомнить.
Но — никто не собирался мне это рассказывать.
Теория заговора.
Семейная. Живая. Реальная.
И я был её главной жертвой.