Иллюзия

Я стоял перед её дверью, а за ней грохотала музыка — глухая, басами бившая в грудную клетку, будто сердце стучало чужим ритмом. Чьи-то голоса то нарастали, то затихали, обрывки фраз и пьяной болтовни врезались в слух. Смех. Крик. Шорохи. Всё это казалось мне отголосками жизни, в которую я больше не входил.
Я не решался нажать на звонок. Пальцы застыли в воздухе, и что-то внутри меня мешало сделать последний шаг. В горле стоял ком, руки вспотели, а в голове снова и снова всплывало одно и то же: а вдруг она меня не узнает? А вдруг... Я не узнаю её?
И вдруг — щелчок. Дверная ручка повернулась с характерным скрипом. Я отпрянул едва заметно, сердце глухо ударило в груди. Дверь открылась.
Она вышла — неуверенным, размашистым шагом, будто собиралась куда-то идти, выйти на улицу или просто подышать. Алкоголь плыл в её движениях, в прищуре глаз, в том, как на мгновение она покачнулась на пороге. Но как только она меня увидела — будто удар током. Её взгляд вцепился в мой, и в ту же секунду всё внутри неё изменилось. Пьяный туман сдуло ветром изнутри. Таня застыла.
Я смотрел на неё — и узнавал. Не сразу. Волосы теперь были короткие, аккуратное каре мягко обрамляло лицо. Но губы... Те самые алые губы, как на фотографиях, как в моих снах.
Стоял, как прибитый. Ни шагу вперёд, ни вдоха. Время будто свернулось в комок и застряло между её глазами и моими. Её образ начинал расплываться — не от слёз, нет, я не плакал — а от того, что мозг просто не справлялся. Он пытался выдать чёткую команду: «вот она». Но я не мог принять это до конца. Как будто смотришь на родное лицо сквозь стекло, покрытое инеем. Видишь, чувствуешь, почти веришь — но не можешь дотронуться.
У неё были новые черты. Острые. Незнакомые. Но под ними всё ещё пульсовала та самая девочка из моей памяти — та, что смеялась, обижалась, злилась, жгла меня взглядом. Я выискивал в ней то, что помнил — или думал, что помнил. Я будто стоял над ямой — между тогда и сейчас, между образом и телом. Всё внутри было растеряно до озноба. Это как если бы тебе сказали: вот твой дом, а ты стоишь перед ним и не узнаёшь ни одного окна.
А она... Она стояла, и я видел, как в ней рушилось что-то. Будто всё, что происходило за эти месяцы, вдруг накрыло её разом. Музыка всё ещё гремела где-то позади, но уже была будто под водой — далёкой, неважной, вымытой из реальности. Она не моргала. Только дышала тяжело, глубоко, будто весь воздух в подъезде внезапно стал густым, как смола.
Я хотел что-то сказать. Хоть слово. Но не мог. Мы оба просто смотрели. И в этих взглядах было всё: шок, страх, какое-то глупое, ослеплённое счастье. Мой разум отказывался работать, он заедал, как старый компьютер. У меня в голове звенело одно: это она, она настоящая.
Я стоял, глядя на неё живую, настоящую, и не знал — я вспомнил её? Или просто поверил, что это она?

Её дыхание было слышно даже сквозь грохот за спиной — хриплое, томное, будто она бежала, будто только что плакала, курила, кричала, всё сразу. Она не сказала ни слова. Просто захлопнула за собой дверь, и теперь в тесном предбаннике подъезда мы были одни. Она стояла близко. Гораздо ближе, чем казалось возможным. И смотрела мне в глаза — долго, прожигающе, будто хотела выжечь то, что я забыл.
Мой пульс бился в горле. Сердце куда-то провалилось, как в яму. Я не понимал, что происходит. Она не выглядела пьяной. Или выглядела? Пьяной горечью, памятью, тоской. И вдруг — резко, без предупреждения — её рука хлестнула меня по щеке. Звонко. Ладонь отскочила от моего лица, как пружина. Я не успел ни удивиться, ни среагировать, как последовала вторая. Потом третья. Удары были не столько сильными, сколько настоящими. С паузами, чтобы дать время на раздумье. Будто она проверяла: живой ли я. Реальный ли.
Я моргнул, хотел что-то сказать, но не успел — она впилась в мои губы. Грубо. Неожиданно. По-звериному. Не поцелуй — столкновение. Я ощутил вкус её губ — тёплых, алых, но будто с привкусом злости, отчаяния. Она не целовала — она вцепилась, как будто боялась, что я снова исчезну.
Я не знал, что делать. Отдавался этому жесту на инстинктах, на обломках воспоминаний, которые будто дёрнулись внутри. Но всё также было чуждо, как во сне.
Я отпрянул. Тело само оттолкнуло её, не по воле, а по непониманию. Она тут же отшатнулась, глядя на меня широко распахнутыми глазами — так, будто сама не поняла, что сделала.

Возможно, она была слишком пьяной. А, возможно, это была не алкогольная горячка, а тоска, которая с неделями зажила в её теле, проросла в кости, стала голосом и поступками. Она снова бросилась ко мне — почти инстинктивно, снова вцепилась в губы, будто хотела что-то доказать этим поцелуем. Но я снова оттолкнул её. Не резко, но с той же нерешительной силой. И посмотрел в эти аномально черные глаза — растерянно, испуганно, как человек, очнувшийся в середине чужого сна.
И в этот миг она вскрикнула, будто внутри что-то лопнуло:

— Ты оставил меня погибать!

Слова пронзили воздух, как стекло под криком. Я стоял, не двигаясь, чувствуя, как всё внутри съёжилось. Грудь сжалась, будто в неё вложили что-то тяжёлое и чужое. Она продолжала:

— И я до сих пор погибала!

Я помню, как она набросилась на меня с кулаками — жалобно, отчаянно, будто изо всех сил старалась причинить боль, но у неё ничего не выходило. Словно её любовь оказывалась сильнее обиды. А я стоял в растерянности, пытаясь остановить эту незнакомку, ловил её руки, когда она снова и снова с отчаянием била по моей груди, толкала, отталкивала моё тело.
Я смотрел на неё, а в голове будто гудело. Я не знал, о чём она. Не знал, что произошло между нами. И чем больше я пытался вспомнить, тем яснее перед глазами вставали не события, а обрывки моего сна — того долгого, коматозного, где я причинял ей боль. Я не знал, действительно ли это было правдой, или лишь символ, но в груди вспыхнул стыд. Как будто именно я и был тем, кто всё разрушил.

— Прости меня, — выдохнул я глухо, не за что-то конкретное, а просто - за всё, что она помнит, а я нет. — Прости меня, пожалуйста...

Она рассмеялась остановив свой порыв — резко, жёстко, словно в этом смехе было всё: злость, отчаяние, усталость. Я растерянно смотрел на неё, не понимая, что именно вызвало такую реакцию.

— Ты извиняешься передо мной? Ты? — переспросила она с ударением на каждом слове. И тут же, не в силах сдержать своего смеха, ещё громче, безумнее, добавила: — Да это я сейчас буду вставать на колени перед тобой!

Я не успел ничего сказать. Таня рухнула на колени прямо передо мной, обняла мои ноги, прижалась лбом к бедру. Её плечи дрожали, и я слышал, как она всхлипывает — не тихо, не сдержанно, а будто через боль, что не уходит этими месяцами.
Моё сердце колотилось так, что казалось — оно вот-вот вырвется. Я не понимал, что происходит. Я не знал, кем я был для неё. Но в этот момент я не мог оставить её так. Я наклонился, осторожно взял её под руки, приподнял, прошептал:

— Прекрати... Что с тобой?

Но ответа не было. Только дыхание. Только слёзы. Только ужасающее чувство вины, которое будто не мне принадлежало, но не отпускало ни на миг.

— Не пытайся делать вид, что всё уже забыл, — срывающимся голосом прошептала она, сжимая мою ладонь всё крепче, как будто хотела выдавить из неё правду. — Что всё уже простил.

— Что простил? — слова вырвались у меня почти машинально, без мысли, без эмоции. Я не понимал, о чём она.

— Да я не пьяная, Егор, чтобы делать из меня дуру. Даже в свой день рождения я не стану пить, — произнесла она, поднимаясь с колен, и её взгляд скользнул по мне - от лица до обуви. Оценивающе, упрямо, будто сверяла меня с образом, который остался у неё в памяти. — Ты пришёл меня поздравить, верно?

— Я... - я не знал, что ей ответить. День рождения? Я даже и не знал, что она сегодня его отмечает... Молча ловил каждую черту её лица, вглядывался в до боли знакомые, хоть и размытые от слёз глаза. Внимание зацепилось за её красное платье — безупречно сидящее, женственное, почти театрально красивое. Может быть, только в этот миг до меня по-настоящему дошло, почему она так прочно засела в моей голове, почему её образ не отпускал ни в реальности, ни во сне. — С днём рождения. - прошептал я, почти по-детски растерянно.

Но Таня будто не слышала или просто не хотела слышать. Она резко выдохнула, и моё слабое поздравление растворилось в её слезах и боли.

— Мне не всрались такие сюрпризы. Слышишь? — она ткнула пальцем мне в грудь, как будто каждое слово вытекало прямо из сердца. — Оставляя меня со своими демонами, с этой чёртовой пустотой... Что ты тогда чувствовал? Тебе нравилось, когда я страдала, да? Нравилось?! — глаза горели, губы дрожали. Я видел перед собой ураган, вырвавшийся на свободу после долгого затишья.

— Тань... — я тихо попытался остановить незнакомку, положить руку, прервать, хотя бы словом.

— Хотя знаешь... Я, может, и правда заслужила, — горько усмехнулась она, качнув головой, будто спорила сама с собой. — Ты, кстати, слишком сильно изменился.

Я продолжал молчать. Слова тонули в её хаотичных эмоциях. В её голосе уже не было прежней ярости, лишь острая, затяжная боль.

— Ты кажется тоже. Где твои длинные шикарные волосы? — шептал я, будто ностальгируя, будто стуча пальцами по стеклу прошлого.

— Там... В прошлом. Вместе с нами, — и вдруг её голос стал почти шепотом. — Но, знаешь, я, кажется, до сих пор люблю тебя. И это не унять, Егор. Слишком ты, сука, засел в моём сердце...

Я слушал. Просто стоял и слушал. Её характер оказался взрывным и я удивлялся этому. Её смех рвался наружу — нервный, сухой, как у человека, который смеётся, чтобы не сойти с ума. Слёзы текли беспорядочно. В каждой её интонации было ясно: это был стресс, отчаяние, запоздалый взрыв.
И тогда из меня вырвался единственный вопрос. Тихий. Настоящий.

— Что случилось?

— Что значит "что случилось?" — переспросила Таня, усаживаясь у своей двери, будто вся тяжесть сегодняшнего вечера внезапно рухнула ей на плечи.

— Что случилось между нами? — вырвалось у меня, но я так и не решился сесть рядом.

— А ты по-прежнему оптимист смотрю. — усмехнулась она, с усталостью в голосе, в которой больше не было злости, лишь непонимание и отголоски обиды. Будто и правда считала, что я просто всё это время верил в счастливый исход. Что я что-то знал.

Но я ничего не знал. И всё равно нашёл в себе силы присесть рядом.
Сидеть так близко к ней было странно. Слишком. Я смотрел на неё, разглядывал, словно впервые, и не знал, с какой стороны подступиться к диалогу, который давно уже выжег в ней всё до дна.

— Вот ирония, — вдруг сказала она и усмехнулась. — Больше никаких красных роз нет...

Я нахмурился и начал оглядываться по сторонам — по ступенькам, по подоконникам. Мельком заглянул в окна подъезда, как будто мог и правда найти там эти чёртовы растущие розы, о которых она говорила.

— Каких красных роз? — спросил я, не понимая, о чём она. Для неё это было очевидно. Для меня — белый шум.

Когда я вернулся к ней, Павлинова смотрела на меня уже с лёгким удивлением и полуухмылкой, будто я только что сказал что-то невероятно глупое.

— Ты под чем-то? — спросила она, слегка наклоняя голову.

Может, меня и должно было задеть. Может, я должен был разозлиться. Но я не чувствовал ни того, ни другого. Только странную пустоту и лёгкое головокружение от непонимания.

— Я... Я трезвый. — пробормотал я.

— Нет, ты странный. Целуешься даже как-то неправильно, — вдруг рассмеялась она, качая головой. — Хочешь сказать, ты без меня разучился?

Я опустил взгляд. Но не из-за стыда. Просто не знал, что сказать. Хотел что-то спросить, вытянуть хоть кусочек правды из её шутливых реплик, но она снова перебила.

— Где ты был, Костров? — выдохнула она уже без улыбки.

Я понимал — вот он. Тот момент, когда всё могло измениться. Когда я мог бы сказать ей правду, как она есть. И, может быть, услышать её правду. Разложить всё по полочкам. Получить ответы. Наконец перестать жить в догадках.

— Я не знаю... — вырвалось у меня шепотом.

— Не издевайся и говори уже, как есть, — спокойно глядя вперёд, произнесла она. А я в это время ловил себя на том, что не могу оторваться от её профиля. Слишком совершенного, слишком знакомого. — Ты нашёл себе другую девочку?

— Нет, я серьёзно не знаю, — выдохнул я и нервно почесал макушку. — Точнее... Уместнее будет сказать: я не помню.

— Алкоголизм всё же одолел тебя? — с иронией произнесла она, почти без паузы.

— А я был им болен? — спросил я без обиды, даже с каким-то детским интересом.

Павлинова вдруг обернулась. И посмотрела на меня с такой громкой усмешкой.

— Судя по всему, да, — хохотнула она. — Что с тобой?

— Я ничего не помню, — сказал я уже прямо, ни играя, ни сглаживая. Просто честно.

— Очень смешно. Я тоже могу такую отмазку придумать, Егор. Странно, что не пользовалась раньше, чтобы отшить тебя.

Я продолжал смотреть на неё. Пусто. Как будто внутри всё было выключено, обесточено. Я не чувствовал ничего — ни злости, ни радости, ни вины, ни любви. Только интерес. Жгучий, колющий интерес к тому, что же было между нами. И кем она для меня была.

— Я правда ничего не помню... Я не помню тебя, — произнёс я, не отрывая взгляда от её глаз. — Я пытаюсь вспомнить. Я этого и добиваюсь — хоть что-то вернуть из того, что утратил.

— Слышь, шутник... Если ты пришёл опять веселить, то пошли сразу ко всем. Я думаю, шуту там будут рады, — отмахнулась она.

Но я уже знал — она не верит. Для неё это игра. Как и прежде, наверное. Я не знал, как доказать. Я продолжал смотреть. Молча. С абсолютно серьёзным, потерянным, будто обесточенным лицом.
И, наконец, она это увидела:

— О чём ты? — голос её стал другим. Строгим. Нервным.

— Меня правда интересует, что случилось между нами... Кто ты была для меня. Почему всё оборвалось в один миг. Потому что я видел тебя. Я был в коме, Тань. Глубокой. И ты снилась мне постоянно. Я не знал, кто ты, но в том сне... Мы были вместе. Помню как убил тебя, а потом себя. Я помню всё и ничего одновременно. А потом я проснулся. И нашёл следы тебя. И понял, что ты — реальна. Ты — не фантазия. Ты — моё прошлое.

Она смотрела на меня. Молча. Смотрела так, будто мир вокруг вдруг исчез, оставив только нас двоих в подъезде, под потолком с тусклой лампой. Она несколько раз открывала рот, словно собиралась что-то сказать, но не могла.
И только один вопрос соскользнул с её губ, холодный, будто лёд:

— Кома?

— Так сказали врачи, когда я очнулся в больнице, — произнёс я. — Но очнулся я там уже с амнезией.

Она смотрела на меня долгим, хмурым взглядом. В этом взгляде не было веры. Только какая-то отчаянная попытка убедить себя, что всё это — глупая игра. Что я просто издеваюсь.

— Это уже не смешно... — с нажимом толкнула меня в плечо. Серьёзно. Почти зло. — Ты блин даже говоришь странно. Слишком обычно... Без твоих вечных, дебильных шуточек. — хмурясь. — Хватит издеваться, Гулливер.

— Но я говорю тебе правду, — сказал я, продолжая вглядываться в её лицо, в её задумчивые, надломленные черты. — Я правда хочу знать, что произошло.

— Нет, подожди... — она вдруг будто оступилась, запнулась мыслями. — Ты слышал, как я тебя назвала?

— Да... А... Гулливер? — кивнул я, непонимающе.

Она тут же развела руками в стороны. Ждала. Чего-то ждала от меня — реакции, воспоминаний, хотя бы намёка на то как её нужно назвать в ответ.
«Лилипут».
Я только растерянно покачал головой, пожал плечами.

— Что? — спросил я, уже даже с отчаянием. — Кто такой Гулливер?

— Ты чё, Костров...?

— Что?

— Тупить прекрати хотя бы! — выкрикнула она, а в следующую секунду её глаза начали наполняться слезами. Стеклянные, быстрые, будто предательские. Весьма внезапный и непонятный вопрос:

— Зачем ты положил в мой выпускной альбом ту фотографию? — прошептала она, и я уже не мог не заметить, как по её щекам потекли слёзы.

Я молчал. Молчал так, будто каждый ответ — это была бы ложь. Я не мог соврать. Я просто не знал. И потому с глухим комом в горле, почти неслышно, выдавил:

— Фотография?

Она вдохнула так, словно воздух в её лёгких закончился несколько месяцев назад. Словно каждое слово давалось ей ценой боли. Я смотрел, как она медленно умирает в эту ночь — от пазла, который сложился перед ней:
«Он действительно ничего не помнит».

— Ты... Действительно не помнишь меня? — прошептала она мне в губы приблизившись, уже не с упрёком, а с искренней надеждой, как будто ещё один взгляд - и что-то во мне проснётся. — Это же я, Костров, - её ладони касались моих щёк, как будто могла растопить пустоту, пробить себе путь сквозь провалы в моей голове. — Это я, твоя Таня...

Она перебирала пальцами моё лицо, прикасалась к волосам, к ткани моей джинсовки, к моей серой толстовке. Даже целовала упрямо и настойчиво губы, словно что-то могло вернуться.
Но всё было напрасно. Я смотрел на неё. С интересом. С болью. Но без воспоминаний. Я видел, как она сгорала на моих глазах. Как в её пальцах дрожали остатки надежды.
И тогда она задала свой последний вопрос:

— Ты больше не носишь свои очки?

— Я носил очки?

Она ничего не ответила. Только прошептала через разрыв моё имя:

— Егор... — срываясь, глотая слёзы через писк, стискивая ворот моей куртки, будто удерживая меня на грани. Её лоб коснулся моей груди, как будто в этот момент она уже больше не могла держаться.

Очки?.. Какие очки? Зачем она спрашивала? И сколько ещё будет этих крошечных деталей, в которых я должен был бы узнать себя, но не узнавал?
Я сидел. Без прошлого. Без её воспоминаний. Без тех черных солнцезащитных очков, в которых, может быть, она впервые увидела меня по-настоящему в том десятом классе, за партой где когда-то всё начиналось...

— Я правда заслужила такого издевательства надо мной? - всё ещё пытаясь доказать самой себе обратное. — Я не верю ни единому твоему слову сейчас, слышишь?

Но я ничего не смог ни сказать, ни сделать. Я лишь боязливо, неуверенно обнял эту дрожащую, плачущую девушку, уткнувшуюся в мою грудь. Наверное, так и нужно было поступить — просто удержать, просто быть рядом, просто дать ей хоть каплю тепла.
Но всё это время в голове продолжал звенеть один и тот же вопрос:

Что же случилось между нами? Почему ты так извинялась? Кто кому сделал больно?

И вот тогда Таня подняла голову, услышав мои слова. Этот взгляд — я запомню его навсегда. В нём было всё: и пустота, которая остаётся после правды, и какая-то странная, пугающая цельность. Она смотрела на меня глазами, которые будто бы знали гораздо больше, чем говорили. А я — глупый, потерянный — всматривался в них, пытаясь хоть что-то прочесть. Но всё, что я понял — я верю. Как глупец. Верю её словам:

— Ты даже и не помнишь, какая я могу быть пьяной.

— В каком смысле? — я едва выдавил, в надежде, что это объяснит хоть часть того, что между нами произошло.

— Ну что в тот раз, что сейчас, — она говорила как-то легко, но её голос дрожал от неустойчивости. — Тогда я просто сказала, что мы расстаемся. Просто выпила с тобой, и всё... А ты, как тряпка, снова обиделся, ушёл и даже перестал отвечать на мои сообщения. Звонки! Вот что случилось, Костров. — тут же отстранилась, будто оттолкнув сама себя от меня. — А сейчас! Ну да, выпила и начала извиняться! А виноват в итоге ты!

Я смотрел на неё в полном шоке. Скорее даже — виновато. Перед ней. Перед той болью, о которой она говорила.

— Прости, если я ещё не успел сказать этого тебе...

— А впрочем, неважно, — она будто остыла за секунду. — Хотя... — добавила уже серьёзно, встретившись со мной глазами. — И что же нам теперь делать?

— В каком смысле?

— Ты... Ты получается меня больше не любишь?

Я остолбенел. Смотрел на неё, не зная, что сказать. Не зная даже, что чувствую. Словно передо мной стояла вся прошлая жизнь, о которой мне забыли рассказать.

— На самом деле, у меня такие смешанные чувства...

— Можешь не продолжать, Костров, — перебила она резко, но без злости. Просто устало. Просто как человек, которому и так уже хватило. — Этого сейчас было достаточно. Хотя... Таоего рассказа тоже. Всё и так очевидно.

Павлинова медленно подошла ближе к двери, будто уже собиралась уйти или выставить меня.

— Какие чувства с потерей памяти, о чём это я... — пробормотала она тихо, с иронией, в которой всё же сквозила боль.

А я так и остался стоять посреди её подъезда — с пустыми руками, пустой памятью и непонятно полным сердцем.
И тогда смотря на её силуэт — тот, что уже собирался покинуть лестничную площадку. Темноволосая открыла дверь резко, звонко, с какой-то пугающей уверенностью, будто хотела убежать не только от меня, но и от всего, что мы оба сейчас пережили. И я понимал, что нужно что-то спасать. Но что именно? Нашу историю? Или пустоту, что теперь встала между нами? Может, и правда не стоит всё возвращать?.. Не нужно снова?
Но ведь я не помнил свою прошлую жизнь... Я не знал, как добивался эту роковую красавицу, не помнил, через какие качели она меня качала. Я не знал, за что она извинялась, и что же могло быть тем последним ударом, добившим меня однажды:

— Постой, — я вдруг аккуратно, но решительно взял её за запястье. — Но ведь никогда не поздно начать всё с чистого листа?

Танечка обернулась. Её взгляд встретился с моим — в нём были сомнения, страх, усталость, и всё же она смотрела в мои голубые, хоть и пустые, но, как прежде, живые глаза. Те самые, в которые, возможно, когда-то влюблялась.

— Ты правда хотел бы этого?

— Кажется, мне нужно начинать жить новую жизнь. Пока память не вернётся.

— Каковы шансы, что она вернётся? — вдруг спросила она с затаённой тревогой, будто этот ответ значил для неё слишком многое.

— Довольно большие. Поэтому... Ждём. — я впервые с тех пор, как её увидел, смог улыбнуться. Нежно. Тихо. Без давления.

— Да, ждём... — ответила она, будто соглашается, но вся сжалась внутри. Эта улыбка у неё была фальшивой, но очень старательно притворялась настоящей.

Она боялась. До дрожи. За что-то боялась.
Может, за то, что память ко мне действительно вернётся. Что вся правда всплывёт, без прикрас. Что я вспомню не только любовь, но и то, от чего она плакала ночами, била кулаками стены, винила себя за содеянное предательство.
Но в тот момент я ничего не знал. И потому мог смотреть в её чёрные, лживые, испуганные глаза — с надеждой. С теплотой. С иллюзией, что всё только начинается.