Иллюзия

Он не понимал, где находится.
Он не понимал, кто находится.
Попытка пошевелиться — тело словно подменили. Руки не слушаются, грудь будто сжата чьими-то пальцами. Паника приходит не сразу. Сначала — только растерянность. Потом — пустота.
Он чувствует, что должен помнить что-то важное. Но сознание отказывается подчиняться. Всё — как после пожара. Только чёрный пепел и туман.
Медленно поворачивает голову. Рядом кто-то сидит. Женщина. Смотрит на него, не мигая. Улыбка дрожит, в глазах слёзы. Она что-то говорит. Она счастлива. Значит, он ей дорог.
Но для него — она никто.
Он отводит взгляд. Он боится, что если продолжит смотреть, то увидит в её глазах боль — ту, которую причинил, сам того не зная.
И эта боль была бы очевидна. На внутренней стороне его локтя — следы уколов. Пять. Почти в одну линию. Один и тот же след, пробитый заново, снова и снова, с каким-то маниакальным отчаянием. Кожа вокруг воспалена, в синяках.
Он смотрит на это — и не чувствует ничего. Ни вины. Ни удивления. Ни страха.
Только тупое осознание: неужели это сделал я?
Потом приходят фрагменты.
Зрачки, размытый свет, стены, стробоскоп.
Дрожь в руках. Смех, переходящий в рыдание.
И доза. Ещё одна. Потом ещё. И ещё.
Всё в одну и ту же точку. Всё — чтобы стереть. Чтобы исчезнуть.
Он не умер. Но что-то точно умерло внутри.
И в том, что осталось, нет ответов. Ни имени. Ни прошлого. Ни любви.
Врачи называли это комой. Говорили о галлюцинациях, о перегрузке, о психозе. Но он слышал только обрывки. Медицинские термины разбиваются о стекло в его голове.
Слова не возвращают память.
И позже, когда его оставили одного, он увидел себя. В отражении своего мобильного телефона. Исхудавшего, с синяками под глазами, с пятнами на коже. Чужой взгляд. Пустой.
И подумав:
"Может, я действительно умер. А теперь просто проснулся в чьей-то жизни."
С пустотой в голове лег на подушку.

***

Он не знает, сколько времени прошло.
День сменяет ночь, и снова возвращается свет, но всё это — через стекло. Как будто он не здесь. Как будто не живёт, а просто... Просто остался. Обрывки памяти всё же всплывали из того пробуждения от длительного сна — из того долгого, вязкого забытья, в котором он, кажется, успел прожить целую жизнь. Кома. Но всё, что происходило там, ощущалось реальнее самой реальности. Он помнил детали — лица, запахи, разговоры, боль. Целая история с началом и концом.
Неужели всё это было лишь фантазией умирающего мозга?
Неужели та обыденная, почти серая, но до боли настоящая жизнь, которую он успел там прожить — была всего лишь иллюзией?
И если это было не по-настоящему...
Почему тогда боль за ту красавицу осталась? Почему она до боли родная?

В палату заходит женщина в тёмно-синем костюме. Очки, мягкая улыбка, планшет в руках. Она садится напротив.
Не врач.
Слишком тихая.
Слишком внимательная. Парень молчит.
Она — тоже. Несколько секунд.
Потом — листает экран и говорит. Медленно. Привычно:

— Ты помнишь, как тебя зовут?

Она знала ответ, очевидно.

— Егор. Тебя зовут Егор Костров. Тебе девятнадцать. Ты поступил в больницу после передозировки. - она слегка подняла голову на бледного парня. — Пять внутривенных инъекций одного и того же вещества - с интервалом в считаные минуты. Удивительно, что ты вообще жив на самом деле.

Костров не отвечает. Только моргает.
Фраза «тебя зовут» звучит, как оскорбление.
Он не узнаёт себя в этом имени. Как в зеркале — облик есть, сути нет.

— Твоя мама рядом, как и твой отец. Они уже две недели ждут, когда ты заговоришь. Но ты пока молчишь. Это нормально. Потеря памяти - это защитная реакция. Психика вычищает всё, что ассоциируется с болью, чтобы дать тебе шанс... Начать заново.

Он поворачивает голову к окну.
Там — серое небо.
Деревья.
Какая-то женщина на лавке с ребёнком. И всё кажется таким далёким. Будто он смотрит на фильм.

— Ты знаешь, зачем колол? Одна и та же точка. Как будто хотел пробить не кожу, а саму реальность... Ты что-то искал, Егор? Или от чего-то бежал?

Пальцы судорожно сжимаются в кулак.
Он не помнит.
Но чувствует.
Чувствует в теле — как в затопленном подвале — страх, боль, и что-то ещё...
Отвращение?

— Я... Не... Не помню. - слабый речевой аппарат, с запинками, почти без эмоций вырвалось из его уст.

— Часто после таких состояний у человека остаётся единственный образ. Может что-то есть, что не стёрлось вместе со всем.
У тебя — есть такой образ?

Вспышка.
Кудрявая девушка. Ветер играет её волосами. Она смеётся, потом отходит назад, растворяется в свете.
И больше ничего.

Он с удивлением взглянул на старшую женщину в очках. Долго, с сомнением Егор смотрел на её лицо, но мысли были где-то там, в далеком и необузданном сознании, в той кудрявой красавице.
Кивает. Один раз. Почти незаметно.
Психолог улыбается. Переводит взгляд на планшет. Делает пометку.

— Этого достаточно, чтобы начать.
Иногда - именно лицо, которое ты не можешь забыть, становится точкой отсчёта.

И он снова смотрит в окно, теперь без попытки забыть или заглушить это воспоминание.
Небо начинает темнеть.
А внутри — впервые за долгое время — появляется ощущение, что за этой пустотой что-то есть.
Смысл?
Правда?
Ответы?
Он пока не готов ко всему этому.
Но... Может быть есть что-то?
Конечно есть.

***

Ночь опускается на больничный корпус, как тёплое одеяло, пахнущее лекарствами и отчуждением. Всё стихает. Медсёстры шепчутся где-то в коридоре, аппараты присоединенные к его рукам и телу пищат ровно, монотонно.
А он — не может уснуть.
Глаза сухие, в горле першит.
Всё тело ноет от бездвижья, но хуже всего — громкая тишина в голове. Она давит, как вакуум. В ней куча мыслей, но нет воспоминаний.
Есть только она.
Силуэт. Волосы. Смех.
Он не знает, придумал ли её во время комы. Не знает, было ли это всё сном. Но если так, то почему он всё ещё жив после собственного выстрела в голову, который даже шрама не оставил на коже его виска?
Возможно, это просто остаточное эхо мозга, изуродованного наркотиком. Мозг рисует образ, чтобы заполнить пустоту?
Но именно этот образ — единственный, что греет и пугает одновременно.
Егор поворачивается на бок.
В тумбочке — телефон. Старый, потрескавшийся. Врачи отдали «на восстановление контакта с собой».
Интернета нет. Сим-карта отключена.
Но память устройства цела.
Он разблокировал его — пальцем, который помнит больше, чем он сам.
Меню пустое. Приложения вычищены. Почти ничего нет.
Почти.
Он открывает галерею.
Фото: лица, улицы, ночи, тусовки. Везде — он. Везде — жизнь, которую он не чувствует своей.
Потом — сообщения.
Переписки с друзьями. Много сарказма, бессмысленных диалогов, отрывков.
И вдруг — чат без аватарки. Только имя: "Т."
Он открывает последнее сообщение, отправленное месяц назад. В день передозировки.
Оно было короткое:

"Если ты умрёшь — я сделаю это тоже. Ты не потащишь меня за собой в эту яму. Понял?"

Пальцы сжимаются, а грудь сдавливает. Сердце бешено бьётся и он читает снова.
И снова.
И снова.
И теперь он знает: она была настоящей.
Она знала, что он делал и знала, куда всё идёт. Пыталась остановить. Или — предупредить. Или... Проклясть? Он не знает, где она, кто она. Жива ли она.Помнит ли его.
Любит ли? Ненавидит ли. Не знает, что именно произошло между ними.
Но теперь он знает одно:
эта история не закончена.
А его жизнь — это не чистый лист, а стертая страница, на которой кое-что всё же осталось.
И он должен найти её. Узнать?
А может просто понять, что именно произошло...

***

И вот... Свет утра режет глаза, но он не спит. Сидит в кровати, сжав телефон в ладонях так крепко, будто от этого зависит его жизнь впервые.
В голове — пустота и жар, как после кошмара, который оказался реальнее самой жизни.
Он снова перечитывает сообщение.
В груди тяжелеет — будто кто-то прижал кирпич к сердцу. Он ищет вверх по чату.
История странная, обрывочная. Больше его сообщений не следовало, ведь чем ближе конец переписки, тем больше её сообщений. Писала редко, но метко, ведь девушка искала его. Буквально кричала в сообщениях, чтобы он вернулся, ответил ей. Слишком много пауз. Слишком много сказано между строк.
Он находит голосовые — включает.
Голос — нежный, почти ласковый, но с хищной, упрямой ноткой.
Словно она могла бы утешить... И пристрелить, если понадобится:

"Хватит прятаться от всех! Ты слышишь, Костров? Я тебя вытащу! Даже если ты уже под водой!" — "Я так устала... Прошу вернись!"

Голос дрожит.
Он не помнит её, но внутри откликается всё. Так с ним никто не говорил, и так ему никто не писал.
В галерее есть всё и в тоже время ничего. Егор словно стер всё, что только возможно было найти с ней. Но единственное видео с этой девушкой, он находит. Включает. Плохое качество. Темно. В комнате мигает гирлянда.
Он снимает её. А она сидит на полу, босая, в его чёрной толстовке, ест мороженое прямо из упаковки.
И вдруг — замечает камеру, усмехается и показывает ему средний палец.
Он смеётся — за кадром. Узнаёт этот смех.
Свою интонацию. Свои глаза.
Себя.
Имя в контактах: "Т."
Но в одном видео — он сам произносит вслух, почти нежно, как будто случайно:
"Тань, ты серьезно? Ты опять эту ложку уронила?"

Таня.
Он снова открывает переписку. Листает дальше. И находит:
"Не оставляй меня здесь! С моим кошмаром! Я же люблю тебя!"

Сообщение за день до передозировки.
А потом — последнее, страшное, про смерть.
Он сжимает телефон и чувствует, как по коже идут мурашки. Он пытался умереть. А она пыталась его вернуть.
Что же произошло?

Он медленно открыл тумбочку.
В ней — то, что принесли врачи: рваный рюкзак, телефон, кошелёк с мятым паспортом и одна старая чёрная худи. Худи, которое было на ней в видео...
В паспорте — фотография. Он с короткими волосами и усмешкой, в глазах дерзость. Только ничего от того человека не осталось.
Он сорвал все иглы от аппаратов, со своих рук. Через гул и писк в одиночной палате, он переоделся. И каждое движение — как через вязкий воздух.
Он больше не знал, доверяет ли своему телу. Но время было — около пяти утра.
По больничному коридору тихо стучат каблуки ночной дежурной. Егор открывает дверь. Делает шаг. Один. Второй. Проходит мимо поста. Сердце бьётся в горле. Сестра не замечает — спит, уронив голову на руки. Он проскальзывает в боковой проход, к запасному выходу. Дверь закрыта на код и парень не знает его.
Но выход всегда есть — низкое и открытое окно рядом. Открыто на проветривание.
За окном — больничный двор, мокрый асфальт и забор. Он колеблется из стороны в сторону, пытаясь решиться на безумный шаг. Но потом откидывает форточку и тянется к створке. И вот он, холодный порыв ветра и запах дождя.
Он вылезает, а рука срывается — царапает себе локоть о каркас.
Падает в мокрую траву и хрипло выдыхает. Но Егор выбрался и теперь свободен.

Возможно, где-то глубоко в душе, у Егора и осталась эта уверенность, эта безбашенность. Но сейчас он не знает, куда идти...
У него нет ни адреса, ни интернета, ни денег. Но у него есть имя: Таня.

Он сжимает в пальцах телефон, как компас. На экране — её сообщение:
"Ты не потащишь меня за собой в эту яму. Понял?"

Он идёт по асфальту босыми кроссовками, мокрыми от травы, сквозь утренний туман. И впервые за всё время чувствует не только страх. Он чувствует живое ожидание.
Будто где-то впереди — не просто память. А настоящая жизнь.

***

— Сыночек, мы так рады, что ты снова с нами!

Я смотрел в искренние глаза матери, на улыбающегося отца. Я смотрел на людей, которых называли моими родителями, но ясно осознавал: мне предстоит смириться с тем, что я их не помню. Придётся иногда фальшиво улыбаться, изображать благодарность и теплоту, хотя всем и так ясно — память ко мне не вернулась. У меня есть крыша над головой, рядом люди, готовые поддержать, хоть я и не знаю их. И как бы чужими они ни казались, я понимал — это мои близкие, и мне следует попытаться узнать их заново. Здесь и сейчас. Пусть и непривычно, пусть и с ощущением чуждости.
Я чувствовал себя приёмным ребёнком, хоть таковым не являлся. С трудом заставлял себя произносить «мама» или «папа» — слишком пустыми казались эти слова без воспоминаний. Но чем чаще я шел им навстречу, тем легче становилось на душе. Я видел их боль. Видел, как им трудно принять то, что их единственный сын — как будто чужой. Но одно давало им утешение: я жив.

— Да, мама. Я снова с вами, — сказал я тогда без эмоций, с пустым взглядом.
И от этих слов никому не стало легче. Помню только слёзы разочарования — прежней искренности во мне не находилось.

Домой я вернулся лишь благодаря адресу в паспорте, пожелтевшем, будто от пролитого алкоголя. Какой-то парень, наверное, моего возраста, помог мне найти нужную улицу. Он воспользовался интернетом и картой, объяснил, как доехать до оранжевой ветки метро и куда идти дальше. Самое трогательное — он дал немного денег на проезд сказав: «Удачи».
Мы даже разговорились, я рассказал ему всё как есть. Он пошутил: «А не забудешь, куда ехать?» Я ответил в том же духе: «Я через час и твоего имени не вспомню.» Сначала он поверил.
И на этом мы и распрощались.
Я добрался без проблем, хотя по пути и правда вспоминал о возможности потерять память снова.
Как рыбка Дори, помнишь? Теперь-то я её понимал. Хотя ирония в том, что даже сюжет этого мультфильма тогда не вспоминался.

И вот — я стоял на пороге квартиры. Чужой, незнакомой, но передо мной были лица двоих удивлённых людей, названных моими родителями.
Они отвели меня в комнату, заваленную коробками. Сказали, что не разбирали их, а просто собрали вещи из той квартиры, куда я когда-то сбежал, и оставили всё как есть — мол, так меня учили: не лезть в чужие вещи. Я спрашивал, что случилось, почему я ушёл из дома, но они списали это на подростковый возраст, бунт. Упрямство, сыграло роковую роль. Но я с трудом верил, что побег был вызван лишь характером.
Они не спрашивали про то, как я нашел адрес, не спрашивали, как меня отпустили из больницы.
«Меня выписали» — сказав с уверенностью, я принимал материнские объятия.
Я не стал сразу спрашивать про Таню — загадочную девушку из снов и переписок. Молча разбирал коробки, пока где-то за стеной родители ссорились, обвиняя друг друга в том, что когда-то не смогли стать для сына настоящей опорой.

«Это ты отпустила его!»
«Нет, это ты тогда сказал: Пусть сам решает!»

Раньше я, возможно, бы на это как-то реагировал. Сейчас же — безразличие. Я был просто оболочкой человека, без эмоций. Смотрел на каждую вещь, как на предмет из жизни кого-то другого.
Рассматривал детали в комнате.
Баллончики с краской — зачем они? Детские фотографии: я с гитарой — с семи и старше.
Но где теперь эта гитара?
В ящиках — забытые электронные сигареты, кое-где — раскиданные обычные. Не удивило, что я курил. Как и следы уколов на руке, когда очнулся — тоже не удивили. Я не чувствовал ничего. Лишь пустоту. Будто эти вещи не имели значения. И я — тоже.
Но взгляд постоянно косился на компьютер. Мысли крутились в голове, что там есть что-то интересное, особенно когда я его включил:

«Кажется, я был игроманом», — пронеслось в голове, когда увидел множество игр на мощном ПК.

— Кто? Таня? Ты её помнишь? - мама приоткрыла тогда рот в удивлении.

— Нет... Слишком громко сказано. Она... Она как будто часть чего-то знакомого. Она в моей голове. Всё это время. Я бы не сказал, что хочу её забыть. Я просто... Хочу понять, кто она на самом деле.

В глазах матери — растерянность. Она искала поддержки во взгляде мужа, но лишь затаила дыхание, услышав, что единственное воспоминание, оставшееся во мне, связано только с Таней. Возможно, в тот момент это даже слишком огорчило и обидело старших...

— Сынок, это просто твоя одноклассница. Вы вместе учились, — она посмотрела на экран, где были наши с Таней селфи, видео, что не удалились с компьютера. — Правда, ты её помнишь? Это так удивительно! Просто одноклассница ведь...

— Сомневаюсь, что она была просто одноклассницей, — твёрдо сказал я, без тени улыбки. — И нет, я не помню её. Но она была в моём сне. В долгом сне, где казалось, что я прожил с ней целую жизнь, — сказал я, глядя на девушку на экране.

— Наверное, мозг просто выбрал знакомый образ для сна. И выбрал её, твою бывшую одноклассницу.

— Ты сама-то веришь в то, что говоришь? — я посмотрел на неё, потом снова на экран, где мы с Таней были запечатлены в объятиях, на грани поцелуя. — У меня есть переписка с ней. У меня всё есть, мама. Она любила меня. И, кажется, я её тоже. Но в голове всё равно остаётся этот вопрос. Он мучает меня и сейчас: что случилось?

Мама растерялась ещё сильнее. Нервы, дрожь в голосе, отчаянные попытки переубедить меня — всё впустую. Слишком многое я уже знал.
Света — так звали по-прежнему мою мать — продолжала смотреть на Алексея. Алексей — на неё. Они будто искали ответ, как и я.

Но ответов не было. Только молчание. Давящее. Удушающее.
Я смотрел на них обоих. Без гнева. Лишь с жаждой понять.
Но понимал: ответы мне придется искать.
И долго искать их не пришлось.
Где искать — уже знал.

Ведь в ту ночь я долго не мог уснуть.
Мозг жевал пустоту, как жвачку без вкуса. Каждый раз, прикрывая глаза, я чувствовал Таню. Не как образ — как ощущение. Будто из груди вырывали орган, о существовании которого я даже не знал. Я вновь и вновь листал телефон: сообщения, галерею, видео.
Потом открыл заметки. Их было так много. Бессмысленные обрывки:
«сосиски и мясо»,
«я не умею быть живым»,
«не звони ей».
И один — длинный. Без адресата. Неотправленный.
Я начал читать:

«Я шёл мимо твоего окна. Шёл дождь, и ты, как всегда, не закрыла окно.
Я стоял и смотрел. Не знаю зачем. Просто хотел убедиться, что ты ещё есть...
Не хватило духу нажать на домофон.
Я хотел вернуться, но не мог.
Надпись с моим признанием, как я и говорил, всё ещё видна. Даже дождь её не смывает.
Третий подъезд, как ты говорила, — он правда пахнет кошками, ахахах.
На углу по-прежнему работает та булочная, где мы поссорились из-за морковного торта.
Помнишь? Ты кричала, а потом, смеясь, облила меня кофе.
Тогда я, как дурак, ушёл к Краснопресненской набережной.
А сегодня... Просто снова стоял под окном.
Хотел сказать, что всё ещё люблю тебя.
Но, наверное, уже поздно — даже для самого себя.»

Я дочитал и застыл. Всё внутри перевернулось. Я понял — это написал я.
Когда-то знал эту дорогу.
Булочная. Домофон. Окно.
Маленькие ориентиры. До боли точные. Тёплые.
Я накинул куртку, зашнуровал кроссовки — и вышел в ночь.
Вышел прочь, всё ещё почему-то вспоминая обрывки нашей совместной жизни, из моего хорошо запечатленного в памяти сна...

[Здесь должна быть GIF-анимация или видео. Обновите приложение, чтобы увидеть их.]