Фетишизт

Сашка все еще не мог распробовать на языке свои полномочия, и каждый раз, вспоминая Аврелия, ненароком куксился. Отпустило, когда вышел на улицу. Вчера забрали Титова, а сегодня было уже совсем тепло и зеленела под придорожной пылью трава как раньше. Сашка глубоко вздохнул. Приходили на ум милые сердцу думки о родном доме и семье, даже не об интернате. Там он всегда всего боялся, несмотря на то что пацаны относились к нему со снисходительным высокомерием. А ведь он и Пакрутин были одного возраста. Там Сашка ночами не спал, трепля страницы спрятанной под подушкой библии, которую мама ему подарила в восемь лет, и все думал о их старом домике у речки.

Протерев глаза, Сашка снова пошагал к ребятам, представляя рядом с собой Егорку, который не сутулится, когда идет, глядит уверенно и главное— в отличие от Сашки, отлично знает, что и как сейчас будет говорить. Все-таки Егор был авторитетом, пусть и слишком радикальным, да и Сашка на Егора обиды не держал, только вспоминал с тоской.

Интернатовцы, кто помладше, играли в салочки, а большие ребята соорудили городки в стороне и соревновались на пирожные из Хансовых запасов. Сашка шаркнул ботинком по камню. Головы повернулись на него как одна.

— Ребят. А, ребят. Не передумали? Ну чего вы в самом деле здесь разместились, ну? Жить здесь собрались? Нет вам здесь житья! Здесь немчуки одни! Вам только, может, кажется, что они далеко и вас не трогают, но...

Сашка запнулся, увидев, что никто его уже не слушает, а смотрят сквозь, будто и нет здесь никого.

— Сань...—кто-то из старших презрительно фыркнул,—да ты че в самом деле? Заколебал к нам шататься, мышь осмелевшая. Лафа здесь и точка. Мы по-польски уже чуточки разумеем и прям хорошо. Будем жить. А немчукам мы нафига? Сойдем за здешних и ладно.

— Да не сойдете вы за них!—Сашка отчаянно крикнул.—Ну они же не дураки все же. Они не видят что ли? Для них россы—злейший враг. И местные им жопы лижут. Вы тоже так решили? Или просто под боком погреться? Дык не получится так! Все равно придется корячиться под ними! Да чтоб еще хуже не было!

— Саня,—говоривший угрожающе высунулся из беседки, и Сашка боязливо заткнулся,—бросай это дело. Ты нам не Пакрутин, не Титов и не Гогман. Мы туточки устроили свою дымократию и живем припеваючи, а ты под ногами путаешься. Вчера только Титова хаял на чем свет стоит, а сейчас сам лижешься. Несостыковочка, получается. Дурны законау не чытае, да свае мае. Слыхал такое? Умно, между прочим сказано.

Кто-то за говорившим хихикнул.
Невидимый Егорка тут же рассыпался в прах. Ребята опять переключились на свое, а Сашка понуро оглядел всех, как чужих.

Действительно, место это было какое-то заколдованное—слишком медленно и лениво текла здесь жизнь, притупляя чувства. Егорка, может, тоже это понимал, только отчего-то решил, что виновато во всем не место, а Ханс и решился стрелять. Сашка об этом как-то раньше не думал.

Нахмурившись, он потоптался еще на одном месте, сверкая кумачовыми ушами, а потом ушел в дом, к Гогману.

Петр Андреевич умывался, сидя на кровати. Сашке казалось, что тому лучше; со страхом он иногда наблюдал, как ночами Гогман не спит, расхристанный, и просит поминутно графин с водой, но на утро снова лежит тихо, говорит связно и даже ходит. Сашка надеялся, что сумеет дойти с ним хотя бы до станции, а там будь что будет. Сядут в поезд, который едет к границе и дальше...

Дальше Сашка предпочитал не думать, потому что тотчас же покрывался гусиной кожей и косил в сторону мальчишек, к которым все-таки привык.

— Петр Андреевич, вы готовы? Я это...постараюсь все чин-чином...уговорю все-таки кого-то из парней пойти со мной, а то одному мне эту телегу не дотащить... Вы только знать дайте, когда вдруг что надо будет.

— Что же,—Гогман оторвался от умывания и посмотрел на нахохлившегося Сашку,—другие ребята так и не захотели уходить?

— Да ну их в баню,—Сашка не смог сдержать обиду.—Им хоть кол на голову теши, все равно. Сдались,—помолчав, исподлобья посмотрел на Петра Андреевича.—Вы сами как? Не передумали? Не сдались? Я-то для себя твердо решил, что пойду. Мне уже и не нужно ничего, только удрать отсюда поскорее, а с кем, так Бог пусть укажет.

— Пожалуй, я думал и не раз, о том, чтобы сдаться.

— И все ж таки решили не сдаваться?

— Все ж таки... да,—Гогман поглядел на свои руки, на тазик с водой и вдруг вспомнил об аквариуме, в котором вода была такая же чистая и холодная, говорившая так ясно о том, что всему в жизни настал конец, ничего он не успел сделать и уже никогда не успеет.

— Ну и на том спасибо.

Сашка ничего этого не заметил, деловито запихнул руки в карманы, будто рядом с Гогманом хотел показаться независимым и всезнающим, да скоро бросил это глупое дело и, нервно почесав отросшие волосы, снова собрался на улицу, готовить телегу.

***

Сашке все-таки удалось купить за местный пятачок, разменянный на почте, одного рыжего пацана из средних классов. Вместе они выкатили телегу, очистили от гнилой соломы и помогли Петру Андреевичу спуститься вниз.

— Ну, пойдемте что ли,—Сашка и сам не верил, что это наконец свершается.
Рыжий сплюнул под ноги.

— Только побыстхее. Мне еще доигхывать.

Они тронулись и поехали по задним, обросшим сорной травой дорожкам, туда, где была станция.

***

Шли они долго, то по хоженным трактам, то прямо с двуколкой по колючим зарослям, когда дорога становилась уж слишком открытой и виднелись где-то вдалеке чужие. Тогда Петро вставал и, опираясь на мальчишек или оглобли, шел рядом, жадно вдыхая чистый воздух, а глазами стараясь объять небо, голубое и без единого облачка. Казалось ему, что в Недокунево такого никогда не было и вообще жизни такой тоже никогда не существовало и в помине, просто он незаметно сам для себя переродился и теперь в новом теле живет среди новых людей в новом мире. Вот хотя бы мальчишки, которых он чуть ли не каждый день видел, сейчас идут с ним неизвестно куда, рискуя напороться на немчуков. И Сашка стал совсем взрослый.

Один раз они действительно чуть не напоролись. Пришлось свернуть в овражек, потому что рыжий вдруг почуял, как по дороге вдалеке кто-то идет. Все вместе они притаились в бурьяне возле леса и ждали, когда мимо них пройдут.

В действительности через минут пять-шесть появились немчуки, шедшие рядом с грузовиком, который подскакивал на колдобинах подскакивал. Немчуки взбивали сапогами пыль и говорили. Сашка и Петро их понимали, а рыжий только, раскрывши рот, не то восхищенно, не то со страхом глядел на них снизу вверх, не разбирая ни слова.

— Йози, ну мы хотя бы возьмем остальных росских, а их там штук двадцать сыщется точно. Всяко лучше одного.

— Придурок, да этот один стоит двадцати и даже больше, но вместо того, чтобы гнить в земле, он сидит сейчас в лучшей квартире Лербина, о которой нам с тобой мечтать еще лет тридцать!

— Но, Йози...

— Они там все помешались, честное слово. Никто в здравом уме не поставит иверка возле се...

— Но, Йози, его можно использовать и власти это понимают. Скорее всего уже через несколько лет, когда Немчиния утвердит свои права...

— Пит, мне не нужны эти несколько лет, я хочу придушить его прямо сейчас!

— Пока в нашем распоряжении только двадцать россов.

—Ладно,—Йозеф примиряюще хмыкнул.— Ладно, вот эти еще попляшут.

Немчуки скрылись из виду, и только разбитый грузовик тарахтел еще какое-то время вдали.

Рыжий восхищенно утер нос.

— Вот это сапожищи у них! Мне б такие.

Сашка покосился на Гогмана, не зная, что на это ответить рыжему, но Гогман все еще смотрел куда-то вслед немчукам и молчал. Тогда Сашка начал сам:

— Петь, а они ведь туда пошли, к нам.

— К нам?—рыжий с виду расстроился, но не так как Сашка планировал.—Блин, а вдхуг сапоги хаздавать будут. Во у них, гхузовик какой был. Мне как обычно ниче не достанется. Из-за вас все.

— Петь, нет. Они арестовывать всех пошли. Иль ты не понял ничего? Небось тоже, как Пакрутин, балду гонял на немчинском и французском, вот и хлопаешь сейчас глазами.

— Как ахестовывать? Это почему вообще?

— Ай, да ну тебя.

Сашка разозлился, схватил двуколку и потащил ее обратно на дорогу. За ним, держа под локоть Гогмана, полез ничего не понимающий рыжий.

***

Они почти добрались до станции. Сашка не мог поверить в такую удачу и поэтому оставшуюся дорогу молчал как утопленник, чтобы эту удачу не спугнуть. Петро тоже молчал, но на редкие Сашкины взгляды отвечал ободряющей улыбкой. Рыжий сердито бубнил под нос—он устал идти, потому что сандалики ему натирали.
Гудели вдалеке вечерние поезда, проезжающие мимо, а беглецы все медленнее плелись по дороге, сворачивая вбок. В конце концов они остановились, и Сашка сказал, что побежит до станции глянуть, как оно там. Он шмыгнул в наиболее тенистый участок по ту сторону тракта и прытко побежал к станции. Людей там не было. К ночи поезда, которые ехали по этой линии, здесь не останавливались, а шли дальше, в Немчинию. И Сашка знал это. На письмо Аврелия Сашка не рассчитывал. Антилия для него было страной далекой и неведомой. Письмо до нее дойдет нескоро. Если дойдет вообще.

Расписания на станции не было, однако из сельских разговоров Сашка понял, что ранним утром часа в четыре здесь проезжает поезд с депортированными на Риггет, где находится порт и откуда можно еще доехать до Антилии. Правда, поезд этот ехал не всегда. Поговаривали даже, что севернее Польски вводят в эксплуатацию разбомбленную несколько назад линию, которая идет прямо до Риггета, не останавливаясь в Польске. Оттого Сашка и боялся. Боялся, что долгожданный поезд сюда просто не приедет, а потом вернутся немчуки, схватят их и повезут в Лербин в одном вагоне с пацанами...

— Эй, ш-ш, че встал-то тут как цуцик. Небось оттудова видно будет.

Сашка подскочил на месте. Голос Егорки. Сам Егорка из полутьмы не показался, только руку высунул и затащил к себе Сашку между какими-то баками и гнилыми скамьями.

— Тоже за депортняком приперся?

— А т-ты как т-тут?—Сашка предательски путался в словах, в потемках не понимая даже где Егорка, а где он сам находятся.

— Да тщ ты, уже какую неделю его жду, ну а сейчас-то точно поедет, потому что дерьмо победило. Узнал вот только, что депортняк до Риггета теперь не ходит. Он еще одну остановку возле лагеря делает.

— Егорка, я-я...

— На той станции на почтовый можно пересесть. Он один-единственный до Риггета мчит. Пока что.

Егорка замолчал. Сашка тоже замолк обескураженный.

— Один?—Егорка понимающе ткнул Сашку в плечо.

— Не...с Гогманом.

— Да ну, не помер что ли?

Сашка помотал головой, забыв, что они сидят в темноте.

— Дуй к нему тогда. А я здесь покараулю от шарамыг всяких. Только сильно не высовывайся...Ну, че уселся, давай,—Егорка вытолкал из своего укрытия Бикунева и снова спрятался во тьме.

Тогда Сашка встряхнулся и побежал, все еще не понимая, что он чувствует: облегчение ли, оттого, что Егорка теперь с ними; страх ли, оттого, что с ним же, с Егоркой, они могут попасть в какую-нибудь передрягу.

Гогман и рыжий были на месте. Чуть только они увидели Сашку, Петя поднял руки кверху, как пленный, и обиженно бросил:

— Все, шабаш. Довел до станции, а тепехь обхатно пойду.

— Куда ж ты пойдешь? Там немчуки!

— Вот возьму и пойду. Нам с вами, бухжуями, не по пути.

Рыжий после недолгого обдумывания трусцой побежал, остановился и оглянулся, коротко зыркнув из-под своей смешной кудлатой шевелюры, потом также быстро пошагал дальше, не оборачиваясь больше и держа кулачишки глубоко в карманах рваных штанов.

— Лезьте ко мне. Ждать будем.

Егор по-хозяйски дал место пришедшим, стараясь при этом не глядеть на Гогмана прямо. Как маленький он чего-то стеснялся, а Сашка просто думал, что Пакрутин держит на Гогмана обиду и из своей властной, истинно-мальчишечьей натуры снисходительно от него отвертывается. На самом же деле Егорка скучал, скучал по взрослым и старой жизни, но за все время скитаний никогда в этом себе не признавался да и вряд ли когда-нибудь признался бы.

Ночь властно опустилась на землю, покрыла собой леса и поля. Сашка зябко поежился, представив, как сейчас рыжий плетется по тракту в ночи или спит где-нибудь в траве один, под огромным звездным небом, а кругом ни одной живой души, кроме сверчков и ветерка, который свистит как койот.

Сашка поднялся первый. Пакрутин сладко дремал, а Гогман, чего Сашка боялся с самого начала, снова чувствовал себя плохо, без конца проваливаясь в лихорадочные сны.

На ватных ногах мальчишка вышел из укрытия и стал слушать, как вдалеке погромыхивают колеса многотонной машины.

Пакрутин сонно зашевелился.

— Едет?

— Едет.

— Лезь тогда обратно, нечего стоять.

Поезд подъехал минут через пятнадцать. Сашка с Егором затаились, сидя в укрытии бок о бок. Гогман одним глазом следил за происходящим и больше всего на свете сейчас мечтал лечь и проспать так хоть всю неделю.

Из задних вагонов уже начали выпрыгивать на платформу немчуки и быстро-быстро о чем-то переговариваться. В первых и последних вагонах ехали депортированные, а по середине везли скот. Там Егорка и хотел спрятаться.

— Гляди. Видишь те, что по центру? В них телок везут, туда нам надо.

— Что делать будем?

— Ща... Зырь. Они пошли депортов выводить на всякие нужды, а вот там, гляди, уже обоз стоит ждет. Вишь?

— Вижу.

Егорка удовлетворенно промычал под нос:

— Хорошо, что видишь. Сейчас пойдут сено телкам кидать.

Сказав это, Егор приподнялся на карачках и высунул нос наружу, хитровато глядя на то, как далекие и как будто совсем маленькие немчуки возятся на платформе и стучат винтовками. Не успел Сашка опомниться, как Пакрутин выскочил и побежал под соседний навес со скамьями, напоследок бросив ему указание вставать на ноги. Сашка снова похолодел.

— Петр Андреевич, готовьтесь. Бежать будем. То есть, бежать у нас, конечно, не получится, но...

Гогман, скрипя зубами, одну ногу поставил на колено, а другую приготовил так, чтобы можно было потом с нее подняться. Сашка в его глазах видел необычайно твердую уверенность, которой раньше там никогда не было, и сам одновременно злился на себя за то, что в такой момент отчего-то стушевался, одновременно тайно восхищался Гогманом.

Егорка куда-то пропал. Немчуки уже завели людей обратно и стали сгружать себе привезенные местными обозы. Вот открыли вагон, который стоял прямо напротив них, начали кидать скоту тюки, а Егорки все не было. Немчук бросил последний куль и уже приготовился закрывать вагон, как вдруг черная Егорова куртка мелькнула откуда-то справа, раздался фирменный Егоркин сипловатый смешок, и немчук, вздрогнув, оставил дверь вагона в покое.

— Э, Карл, у тебя депортняк сбежал?

Карл, который, видимо, все еще утрамбовывал  тощих как шпалы пленных, не ответил, и немчук, ругнувшись, отошел от вагона.

— Выходи, черт бы тебя побрал. Или ты думаешь, что укроешь свой зад в этих полях?

У Сашки по загривку пробежались мураши. Сейчас за этим немчуком надо было пройти прямо до вагона. Он только слегка повернул голову к Петру Андреевичу, уже зная заранее, что тот тоже все понял. Оба встали почти синхронно, и Сашка неожиданно окрепшими руками помог Гогману опереться. Холодным взглядом мальчишка проводил немчука до дальнего навеса, шагая при этом уверенно вперед, и только в полумраке вагона и спертой навозной вони почувствовал бешеный стук своего сердца, которое еле-еле держалось в груди.

Ничего не говоря, они забились в угол прямо среди сена; Гогман лег на тюк и затих, а Сашка стал слушать.

— Ты звал меня?

— Нет, нахрен, я решил спеть песню про тебя коровам в вагоне. Ты смотришь за своими?! Я только что видел какого-то утырка прямо на перроне.

— Мои на месте. Наверное, местные. Они любопытные до ужаса, особенно дети. Не парься.

А еще через две минуты в дверях показался ликующий и потный Егорка. В руках он держал газету.

— Гля-кось, что откопал. Почти свежая! Под лавкой валялась.

Пакрутин упал на колени, подставляя газету свету.

— Немчуки на франков отвлеклись. Там просто возня какая-то, бунт или типо того. А Антилия—первая полоса—пошла на союз, а значит Риггет будет работать бесперебойно и мы отсюда выберемся! Ну!

Егор хлопнул себя по колену, спрятал газету в куртке и прямо лицом уткнулся в жесткий пахучий сушняк.

Сашка улыбался как дурак, хотя в сущности радоваться пока было нечему. Он вдруг глубоко и сильно заразился энтузиазмом Егора, почувствовал его каждой клеточкой. Даже засмеялся, когда в голову вдруг пришла одна неуместная мысль:

— Егор, это же немчуковская газета. Ты что ж, с тех времен его выучил?