Фетишизт

Сашка выпрыгнул на ходу прямо в жесткую мокрую траву и тут же ойкнул, когда она щекотливо впилась в подмышки. Позади спрыгнули Егорка с Гогманом. Сашка обернулся, вытянув шею—Гогман смеялся и, держась за Егорово плечо, пытался вытряхнуть из сапога солому. Все, значит, было хорошо. Сашке, значит, можно было выдохнуть. Стоило прокатиться в этих обгаженных вагонах от Польски до самого Риггета, чтобы Петру Андреевичу стало лучше и все они наконец вдохнули полной грудью хваленого морского духу.

Егорка что-то скомандовал, Сашка не расслышал, но потянулся следом, отплевываясь от мелких цветиков, которые уже успели распушиться и лезли в лицо. Вышли на торную тропу. Егор был прав, когда говорил, что дойти своим ходом до города будет лучше: разнотравье, теплынь и свежий ветерок, которого никогда не было ни в Россе, ни в Польске делали шаг бодрее.

Сашке от всего сразу стало вдруг хорошо. Он подскочил на одной ножке, на другой, отбежал вперед, а потом вернулся, розовый и взлохмаченный, чтобы сделать это снова. Просто так. Бестолково.

— Ты че скачешь? Напекло?—Егорка сорвал травинку и начал ее жевать по-хозяйски, так, словно в этих местах он бывал уже тысячу раз.

— Нет. Просто. Погода хорошая.

— Погодка замечательная. Да только мы с Петром Андреевичем че-то не носимся, а ты...

— Почему,—Гогман одобрительно кивнул Сашке,—я тоже, если бы был сейчас мальчиком, с удовольствием побегал. Ты, Егор, не стесняйся. Мы разве теперь чужие друг другу люди? Развлекись.

Егорка поводил плечами, искоса поглядел на Сашку с Гогманом и бросил оскорбленно-тихое:

— Незачем мне этой ерундой заниматься.

Риггет их встретил неловкой суетой. Сашку сбил с ног беженец, на Егора вдруг разом вышли строем отполированные солдаты, пропахшие солью и антильским табаком. Росская речь мешалась с польской, польская с антильской, от суеты и раздрая кружилась голова, и ядреный ветер с берега над всем этим добавлял еще жестокой, пьяной потерянности.

Егор смешался, хотя виду не подал. Всех этих людей он уже ненавидел, оттого что чувствовал себя в их общей заварухе маленьким и ненужным, а пацанов рядом не было. Был Сашка, был Гогман. Егорка спиной чувствовал их смущенные взгляды, не знавшие, за что зацепиться, и сам старался глядеть сурово и прямо, как нужно было глядеть в лагерях. Стало легче, и солоноватая свежесть приятно щекотнула ноздри. Егорка хмыкнул.

Но радовались они все-таки рано. Сашка, когда увидел первый раз антильский пароход, чуть не свалился с набережной на пляж. Егорка его схватил за рубашку.

— Ой, дурак, ой дура-ак, стой, кому говорю.

— Стою.

Сашка виновато оправился. Вместе они снова вылупились на большую и страшную машину, и лица у них в этот момент стали одинаковые—круглые и детские.

К этой машине даже подойти было трудно. не говоря уже о том, чтобы пробраться внутрь. По крайней мере Егорка облазил все пристани вдоль и поперек, но не нашел никакой лазеечки, только получил по хребту от сторожа и, униженный, сбежал, сверкая пятками.

Первое время они спали в подвалах, а потом Гогман, хорошо говоривший по-антильски, нашел мальчишкам работу. Егорка стал полировать обувь, Сашка—бегать с газетами. Деньги были небольшие, но на халупу для таких, как они, бесплеменников, хватало. Переселились в старый шляхетский домик, где в одной комнате спали на полу двадцать человек и без конца несло рыбой все время из одного и того же угла.

Спозаранку пустовало—тени с лежанок подымались и куда-то уходили. Сашка слышал не то от Егорки, не то от хозяина дома, что они шли в порт, работать.
Рано сегодня вскочил и Егор. Подтянув тонкие загорелые ноги к лицу, он уселся на подоконник. У другого окна курил выменянный табак Петро. А Сашка лежал на полу, свернувшись калачиком, и глядел на обоих сразу, все еще мечтая доспать часик-другой в этой уютной, пыльной тишине.

— Шляпа. Полная,—Егор недовольно цокнул и прислонил лоб к остывшему стеклу.

Сашка, успевший задремать, вздрогнул.

— Может, нам в порт устроиться? А оттуда...

— Пролет, Саня. Гогман ходил.

— Да,—Петр Андреевич отошел от окна, но не заметил, как деревянный заусенец подстегнул его и порвал рукав рубашки. Все они теперь были сто раз латаные-перелатаные, выцветшие на солнце и пропахшие дорожным духом.—Ну дела, за нитками придется идти. А про порт Егор прав. Когда я был там, мне сказали, что стариков и детей они не нанимают.

— Ну и компашка у нас. Может лодку стыбзить? Рыбацкую?

— Думаю, Егор, толку от этого будет мало. С лодкой мы далеко не уплывем, ты и сам это, наверное, понимаешь.

— А ты что думаешь, Сань? Са-ань?

Но Сашка уже заснул и снились ему белые, живые машины, идущие по морю.

***

Ханс бешено выдрал шланги, отключил машину, которая и после этого тарахтела без остановки целую вечность, прижался к стенке, напуганный и взлохмаченный. Ботинок его измазался в смесях и теперь с дьявольским причмоком отрывался от пола. Ханс его стащил с себя, бросил. Потом подумал и бросил второй.

Сам не отходя от стенки, он глядел на Аврелия и дышал ему в такт. А рядом в аквариуме плавала Нета, которая вот-вот должна была проснуться. Ханс все это время почему-то думал, что она нестрашная. Но ведь Нета—взрослая тетка, а не существует ни одного взрослого, который бы не был страшен, особенно, когда ты сам меньше наперстка и встал ему поперек горла. Толстого, ненасытного.
Ханса теперь точно запрут в комнате на неделю, за то что он наворотил делов, и мама будет глупо плакать под дверью, зная, что отец ни за какие коврижки не выпустит маленького бездаря из спальни раньше срока. Ханс же так не любит учиться.

Он помнил, но опять забыл. Такое папа не прощает.

— Я... Я помогу, честное слово. Я вспомню, как было написано в книжке. Только не говорите ему.

Взрослые рожи над ним смеются, потому что Хансик— идиот. В его сальной жидовской башке не задерживается ничего. Ханс кричит в эту полосу света, которая по вечерам так соблазнительно горит под дверью, кричит туда, где мелькают мамины короткие каблучки и раздается гулкий смех отца. Ханс не может больше сидеть здесь, потому что на него смотрят со стен десятки грозных, ученых лиц. И они тоже смеются, громче, чем он кричит. Кругом одна боль, одни крики.

— Ублюдки!

Он опять забыл все напрочь. Даже то, что охраняло с пристрастием самое дно его продрогшей души. Пожалуй, он и маму с папой забудет тоже.

— Почему вы не помогаете?

***

Вечерело, и Сашка, ловя каждой частичкой тела приятно-ноющую ломоту в ногах, на крыльце натирал себе стопы, которые наконец мог вынуть из ботинок и подставить ветру. В дом время от времени поднимались грязные мужики, матерились и сплевывали, и каждый раз, когда они появлялись, из комнат начинало нести помойными харчами или табаком. Сашка тогда морщился и отсаживался подальше. Гогман за домом стирал их рубашки, а Егора до сих пор не было. Сашка за Егора не переживал, хотя и думал, что с утра до вечера в раскоряку чистить туфли случайных прохожих—дело непростое, для стоиков. С газетами было проще.

Но время шло—Егор не появлялся.

— Егора не видно?

Гогман вернулся за прищепками, потрепал Сашкин колючий затылок.

— Долго не сиди, вечером становится прохладно, а ты в одной майке. Егор, наверное, гуляет на набережной.

Сашка неопределенно кивнул, щекой прислонившись к перилам. Там, вдалеке, за кургузыми макушками деревьев красиво садилось солнце.

Совсем стемнело. Петр Андреевич в конце концов загнал Сашку в дом, пообещав, что дождется Егора снаружи, и Сашка, встревоженный, но уставший, задремал. Возня в доме продолжалась еще долго: то и дело где-то загорался свет или подымался кто-нибудь покурить, вдруг начинались и распадались нудные беседы за дверьми о женщинах, войне и жалованье; словесный шорох перепрыгивал через половицы, заползал в уши словно наглая, ядовитая змеюка. Сашка лежал, и сон у него мешался с реальностью.

Кто-то наступил ему на пятку.

— Оу.

— Че орешь? Я это.

— Егор,—Сашка тут же встрепенулся и посмотрел на тяжело дышавшего, страшного в темноте Егора,—а ты где был-то? Петра Андреевича видел?

— Ну... видел.

Егор, не став говорить больше, подполз к окну, на ходу содрав коленками с пустых лежанок одеяла. У дома оказывается велась перебранка, о которой Сашка узнал только сейчас.

— Егор, ты че, вляпался?

— Молчи, молчи, молчи!

Сашка тоже осторожно выглянул. Где-то за деревьями еще горел фонарь и жиденький его свет падал на фигуры за углом. Сашка определил Гогмана, рядом с которым стояла какая-то тетка. Или не тетка. Он прищурился и разглядел юбку. Значит, все-таки тетка.

— А Петру Андреевичу проблем не будет?

— Не знаю я, отстань.

Сашка впервые, кажется, за все это время посмотрел на Егора с раздражением.

— Мы тебя ждали-ждали, а ты чего? Голову в песок и сказать даже боишься?

Веки Егора виновато дернулись и опустились.

— Да я блин, когда сидел уже перед закрытием лавки, тетку увидел. Ну, такую. С деньгами. Уши навострил, чтобы понять, о чем ей с хозяином потрындеть надо, а она про багаж какой-то, шмотки там и вдруг, бац, про пароход. Мол, она на нем обратно через день-два едет. Сегодня билеты покупала, жаловалась на очередь.

— И что? Ты билет у нее спер?

— Ага, спер. Она потом ко мне туфли свои чистить подошла, ну я и вытащил втихаря. Но сообразила быстро. Я побежал и просрал билет по дороге, а потом меня хозяин сдал. Так что короче валить мне придется, чтобы худо не было. Залягу на дно, а потом...

Сашка пылкую Егорову речь быстро прервал.

— Не надо никуда залегать. Если до этого не пропали, то и сейчас не пропадем. И вообще не по-божески это нам разделяться.

Мальчики переглянулись и снова вытаращились на спину Гогмана.

— Думаешь, Петр Андреевич сдаст?

— Не должен.

А на следующий день они вдвоем уже стояли перед Гогманом как на плацу и беспокойно мяли в руках выстиранные рубахи. Сашка все оборачивался на Егора и его красные уши, но Егор упорно смотрел в землю и пальцами ног сколупывал с места, на котором стоял, каменные соринки.

Была здесь вчерашняя тетка и еще какая-то женщина с лихорадочными пятнами на щеках, такого же цвета, что и Егоровы лопухи. Гогман журил их недолго, как будто для надобности. Сашка недоверчиво почесал голову и снова скосил глаза на Егора. Тот как стоял столбом, так и остался стоять, по-прежнему не поднимая головы. Только щеки у него стали белые как известь.

Заговорила вчерашняя тетка:

— Ваш мальчик, Петр Андреевич, вы знаете, вытащил из моей сумки вчера Антильскую брошюру...

Егор наконец поднял голову, и Сашка прямо затылком почувствовал его волчью обиду.

— ... Совершенно понятно, что он хотел украсть билет, Петр Андреевич, и также совершенно понятно, что я не могла просто закрыть на эту безнаказанность глаза. Тем не менее,—тетка, вопреки последним словам, прикрыла глаза длиннющими крашеными ресницами,—я рада, что все закончилось хорошо.

Лихорадочная ей поддакнула.

— Что ж, дамы,—Гогман развел руками точно так же, как это делал раньше в интернате, и даже приосанился,—наша встреча началась с небольшого скандала, а закончилась действительно, вы правильно сказали, хорошо. Очень хорошо. И хотя Егор сильно поторопился, без него мы отродясь не встретили бы Марь Лапикуровну.

Маша Бирюлева, вторая женщина, неуклюже кивнула, а ,когда Сашка с Егором на нее разом повернулись, зарумянилась еще сильнее.

***

Нета сидела рядом, и было непонятно, зачем она здесь сидит и что хочет от Аврелия.

Никогда еще за все эти годы Аврелий не располагал таким ясным, смертоносным пониманием действительности, благодаря которому и сама действительность уже перестала казаться значимой. Как что-то само собой разумеющееся она ушла с поля зрения за горизонт, из которого ловить ее надо было удочкой со стальным, языкастым крючком. Но это все лживые сказки и никакой действительности на самом деле вовсе не существует.

Это все лживая жизнь, которая жадно не пускает души в свободную и шаловливую безвременность.

Аврелий не чувствовал себя так, как его чувствовала сейчас Нета, и, когда к нему пришел старый мудрый доктор, он сказал ему в мыслях, что не нуждается в лечении. Но Аврелия не услышали.

— Это что-то невероятное. Скорее всего, это даже сделал не он. За мальчишкой наверняка стоит межправительственная организация, которая роет яму Немчинии,—доктор любил поговорить, а Аврелий хотел размозжить ему голову ингалятором.—Вам повезло, что у вас есть прекрасная женщина, которая смогла быстро сообразить, что к чему, спастись самой и спасти вас. Благодаря ей, вы будете жить.

Аврелий терпеть не мог докторов, и даже когда с него сняли тело, он на зло им думал, что тело все еще на нем, все еще давит и раздувается как воздушный шарик. Такие ощущения были куда более реальны, чем все это скоморошество из белых халатов, лиц, брезгливых и сочувствующих, липких пальцев, которые как и «руки» его тоже не слушаются, потому что лезут под кожу и делают больно.

— Принести что-нибудь, Аврелий Франкович?

Вот опять она говорит. Лезет на крючок и не знает, что уже умерла.

— Ханса нашли в пригороде Лербина, а когда вернули обратно, оказалось, что он даже не знает, как выглядит стетоскоп.

В комнатах ужасно душно. Распахнуты все окна, внутрь с улицы летят крохотными планерками собачьи подвывания, дробот идущих по брусчатке ног и механические колыхания заводских лент—а над всем этим страшное пекло, от которого когда-нибудь подохнут собаки, подвернутся ноги, расстроятся ленты. Война, война, война без конца и края. Они думали, что война уже закончилась, а она даже не начиналась.

— У вас есть родственники?

Может быть, когда-то были. Но они умерли: и те, кого Аврелий хотел спасти, и те, на кого ему было плевать.

— Вера.

— Вера?

— Она самая.

— Ее адрес?

Верка. Такая интеллигентная, такая правильная. Она была даже лучше своего отца, потому что и в зной, и в холод, и в любую непогоду не лгала себе и любила простой, всепрощающей любовью все то, что откликалось ее душе. Возможно, Верка— неправильная женщина, но Аврелий не знал лучших.

— Не пиши ей ничего о том, что произошло. Она умная и сама догадается. Верка знает, что у меня другая жизнь и что во времени я там... остался далеко. Она мне сама это сказала. Просто пометь, что со мной все в порядке.

А Верка все-таки дворянка или среднедостаточная? Почему-то Аврелию никогда не приходило в голову примерить на Гогмане, Вере или Катьке эти мысли. Все это время он пытался доказать себе и другим, что он человек среднего достатка и средних мыслей, при помощи которого мир крепко стоит на ногах, проживает из века в век народные революции, очищающие и возвышающие его. Но это была Верка, это был Гогман, мальчишки. Пусть нелепо, пусть топорно и слишком рамочно, но они делали это. Им не суждено было умереть в муках, и настоящее для них оставалось живо, как и будущее, и прошлое.

А вот Аврелий среднедостаточным никогда не был.

Нета опять зашла в комнату.

— Доктор просил передать, что через неделю вас можно выписывать. Боже, неужели мы пережили это!

***

Сашка как-то потерялся во времени и жизни, смотрел на все восторженными, слепыми глазами и не понимал.

Марь Лапикуровна, знакомая Гогмана, уже полгода жила в Риггете. Здесь ее хорошо знала местная и антильская интеллигенция. Вот и росская тетка с билетом, имя которой Сашка не запомнил, была с ней знакома, а из разговора с Петром Андреевичем быстро определила, что это Гогман. Тот самый Гогман, которого еще десять лет назад видели среди лучших фамилий Росса и о котором теперь так часто вспоминала сама Бирюлева.

Они сели на корабль через день, пробыв в Риггете целый месяц. Марь Лапикуровна все суетилась, вздыхала и охала, когда глядела на них, просто так начинала плакать и долго не могла остановиться, вытирая платочком большие, испуганные глаза. Они обнимались раз сто и столько же начинали бестолково смеяться, хватая друг друга за руки, словно иначе их отнесло бы течением или ветром по разные стороны. Петр Андреевич не отходил от ребят ни на шаг, обнимал за плечи Марь Лапикуровну, которая даже просто от этого начинала счастливо всхлипывать. Очумевший Сашка пытался собрать себя по кусочкам. А Егор, который в первый же их день в Риггете сказал, что прыгать ни за что не станет, теперь задорно скакал по палубе, словно проверяя ее на прочность, и даже обижался, когда ему говорили присесть.

В Антилию они приплыли через три дня. Казалось, и здесь пролетом побывала всевидящая война, которая шаловливо перескочила через океан и, сев на небосвод, кинула оттуда глубокую, пророческую тень. Сашка видел на улицах солдат, военные машины и чувствовал запах металла, но еще сильнее он чувствовал как из какой-то лавки летит на него приятный запах хлеба; как пока неуверенно улыбаются люди тому, что с фронтов начинают возвращаться мужчины. И неважно, какую жизнь им уготовила Немчиния. Гораздо важнее—успеть прожить этот миг, наполненный миром, и сохранить его в сердце надолго, как память.

Они приехали в дом Веры Петровны на извозчике, застали ее врасплох за письмами и, растерянную и счастливую, долго не отпускали от себя, рассказываю какую-то бессмыслицу, обнимая и улыбаясь. Никаких слов после этого не было. Было облегчение и бешеный стук сердец, была гремучая, забытая давно тоска по чему-то, что ушло навсегда. А потом и она прошла, оставив после тебя только улыбки, чистые, как родниковая вода.

Но Вера Петровна, разгоряченная всем сразу, ускользнула от них и скоро вернулась с письмами.

— Здесь,—она указала на первое,—господи, говорить не могу, я как прочитала, господи, и узнала это все о вас, о Реле. Мне пришло оно вчера, вместе с другим. Я собралась уже срываться с места и бежать в эту Польску. Вы видели чемоданы? Но я как рада, господи. Маша, спасительница! Ведь я пишу ей все, говорю, «смотри, родненькая, смотри во все глаза, мало ли, до Риггета доберутся»! А потом и здесь,—Вера Петровна бережно развернула второе письмо.— Эта дурацкая почта никогда не работает так как надо. С Релей что-то случилось, но сейчас он в Лербинской больнице, откуда его выписывают, ему помогает какая-то женщина, которая мне и написала.

Петр Андреевич взглянул на письмо.

— Нам нужно ехать за ним. Конечно! В Лербине сейчас опасно, но мы же можем как-нибудь...

— Да-да, разумеется! Диоген может помочь. Саша с Егором побудут здесь, а я или мы вместе, пап... Господи, неужели это наконец-то произойдет. Мне больше невозможно жить без вас, одной, пугаясь каждого заголовка в газете.

Но в дверь постучались, и Вера, убирая с лица выбившиеся волосы, побежала ко входу. Почтальон с утра пораньше бросил в ящик новые письма.

— Папа, дети, Маша, нам еще что-то пришло, опять из Лербина. Страсть что творится.

Они столпились в зале, чтобы всем вместе открыть этот конверт и прочитать послание из Лербина. Даже Егорка, который терпеть не мог Титова, протиснулся между всеми и склонился над письмом. Лично он до сих пор был уверен в том, что мир и спокойствие с Аврелием Франковичем не вяжутся и зачинать жить по-новой лучше без него, чем с ним. Сашка трагически молчал, потому что помнил Польску. И это воспоминание грызло его душу, как злая собака.

Письмо было небольшое, гнусное, с канцелярским почерком.

Вера вздрогнула и подалась назад. Письмо взял Петр Андреевич.

Они прочитали его все до точки и замерли. Замерли, как будто и не было никакой радостной встречи.

***

Доктор торжественно шел по коридору со справочкой в руке и все думал, что эта необыкновенная немка зря не попалась ему на глаза тридцать лет назад. Сейчас бы он был намного счастливее.

— Мистер, сегодня знаменательный день,—доктор постучался в палату тоже ради торжественности, которую всегда соблюдал в таких случаях из давней, студенческой традиции.—Вот шутка-то, сегодня мы подписали с этими варварскими странами пакт о мире на условиях Немчинии и сегодня же вы, дорогой друг, у нас выписываетесь. Ведь такая новость просто покоя мне не дает, право, как чудесно все сложилось. Кстати, этот мальчонка...

Дверь не была заперта после уборщицы и поэтому слегка приоткрылась.

— Мистер, вы же помните, что вас сегодня ждет?

Доктор, улыбаясь сам себе, медленно, почти игриво зашел внутрь на цыпочках, поздоровался еще раз с непокорным мистером, но ответа не получил. Таких пациентов он на дух не переносил. Это сквозное, унижающее всякое человеческое достоинство молчание. Тогда доктор не мог вполне быть довольным своей работой и оттого всегда крепко ругался с семьей, когда возвращался домой.

— Мистер, вы заснули?

Аврелий Франкович тихо и безучастно сидел в кресле.

— Как же это...

А Аврелий смотрел на свои руки и верил в то, что обманул их всех. От мальчишки сбежать невозможно, уж он то это знает. Тарас не сбежал и Аврелий не сбежит. По рукам скачет гнилая, строптивая венка, которая становится все больше и больше; вот уже начинает нести паленым сушняком и дубеют пальцы, грудь проседает и сердце, еще живое, испуганно, но слабо постукивает по костям. Никогда ни один даже самый гениальный врач не обманет Ханса, потому что Ханс все продумал давным-давно в Недокунево, а может даже раньше, когда Аврелия еще на свете не было, а метафорический Ханс уже жил и караулил его приход возле мамкиного брюха.

Когда-то он думал, что умирать страшно. Тогда на улице еще была зима и немчуки грызли россов как кости.

Шея отекла.

Пришло лето, и снега растаяли, а он, Аврелий, как Верка и говорила, остался давно в прошлом, в этих снегах. Не жалко было ни Верку, ни Петра Андреевича, ни ребят. Только захотелось Гогману по поводу давнишнего их разговора вставить между делом суть одной жизненной херни, да его под рукой не было. Аврелий подумал, что это к лучшему.