Фетишизт

— Маленький жирный поросенок, ты ведь помнишь, как сидел на моих похоронах рядом с той симпатичной девчушкой, а?—Гликман как навозная муха жужжал прямо над ухом с самого утра.—Или ты не помнишь, потому что для тебя эти похороны стали праздником? Праздником, о котором знали только вы с Верой. Тогда ты даже спрашивал себя, может ли покойник перевернуться в гробу от того, что на поминках его непутевый любовничек жрет так, как будто до этого постился целый месяц.

— Отстань, а, и без тебя тошно, чес слово,—Аврелий нес еду наверх. Сам Петро оторвать себя с постели не мог. На третий день короткие очаги сознания почти совсем потухли и ему стало хреновее, в то время как проклятый немченок с вечера откисал в столичной больнице. Пуля не убила его, но угодила ровно в глаз, так что немчуки теперь тряслись над мальчишкой, словно над золотой идолицей. А о несчастных россах на задворках мира никто даже не думал. Кое-как, держась друг за друга и за старые воспоминания, они отсчитывали дни, которые неотвратимо приближали их к чему-то неведомому, но злому.

Аврелий пуще смерти боялся, что лишится единственного своего друга, пытался вытрясти из здешних врачей рецепты, но те только воротили нос, будто от каждого росса смердело за километр. Лишь один выписал лекарства, на которых Петр Андреевич держался до сих пор.

— Ты же ничего никому не говорил о тех страстных ноченьках, верно? Пока еще был сопливым недоноском. Когда стареешь, становишься слишком сентиментальным. Тогда ты кое-че сболтнул этому болвану про меня и Верку и, может быть, кто знает, именно поэтому он сейчас лежит наверху бревном и молится Пресвятой Деве, чтобы она забрала его душу из этого трижды обосранного мира? Потому что ты, тупой валенок, не умеешь держать язык за зубами.

— Столько лет прошло, будет он волноваться из-за такой ерунды,—чем больше трындел Гликман, тем мучительнее становилось Аврелию подниматься.

— Ты бы волновался, если бы твою дочь трахнул твой старый либеральный друг?
Плевать, когда это произошло.

Аврелий остановился на ступеньке и злобно сплюнул в сторону Гликмана-призрака.

— Не береди душу, сатана.

Гликман растворился, но стоило Аврелию пройти дальше, как перед глазами появился отец. Франк загораживал дверь в комнату и чесал двумя пальцами жирный подбородок. Между ног у него сверкала рваная дырень.

— Не стоит тебе этим заниматься.

Аврелий брезгливо отвернулся и тараном пошел на дверь.

— Постой, Аверкий,—так Аврелия отец называл давным-давно, до той поры, пока об этом не прознала мать.— Нужно ли тебе это ярмо на шее? Беги отсюда, пока есть силы и возможность. Не сбежишь—застрянешь здесь на веки вечные. Немчонок-то непростой, а чертенистый. Знал, как пить дать, на какие струнки давить. Открой глаза, сынок. Пойдешь у немчонка на поводу и станешь сиделкой для обреченного старика? Упустишь свой, быть может, последний шанс свалить отсюда?

Франк говорил так спокойно, как будто снова стал отцом из далекого и непродолжительного прошлого, да только в глазах у него сейчас вились отчаянные блудливые хвостики, которые говорили гораздо больше, чем все остальное.

— На том свете секса нет, есть только постэкзистенциальная мастурбация. Дьявол тебе в этом поможет,—подумал Аврелий и вошел в комнату. Франк пропал также, как чуть раньше пропал Гликман.

Петро не спал и, по всей видимости, почувствовал, что Аврелий к нему поднялся, попытался сесть, но только чуть-чуть оперся о жесткое изголовье кровати и затих. Аврелий подложил Петро подушку.

— Не знаю, слышишь ли ты меня, но я хочу напомнить, что ты еще жив и можешь бороться.

Петро не отреагировал. Смотрел в одну точку стеклянными глазами и, вероятно, даже не понимал, что ему говорят; только делал, когда приходило время, привычные телодвижения, после чего снова каменел как какая-нибудь зверюшка, выученная делать одно и тоже каждый раз, когда ее об этом просят. В этот раз, однако, Петро есть не стал. Остановился на том, что поднялся, а дальше сил уже не хватило—отлаженный механизм внезапно дал осечку. Аврелий нахмурился, но настаивать не стал.

— Ладно, может быть чуть позже. Я надеюсь, ты тут не окочуришься от того, что один раз не поел? У меня не получится запихнуть этот суп в тебя силком.

Лето в Польске расцветало уже в мае. Аврелий невольно скользнул взглядом по окну. Снова солнце, но не такое, как тогда, в Ашгате, когда он сам лежал без задних ног и жарил глаза под палящими лучами. Здешнее лето было божьей благодатью, под ярким небосклоном которого пылало яркое разнотравье и мягкий ветер любил и боготворил всех без исключения. Все было по-другому, но это лето чувствовалось «вопреки», отчего особенно страшным и несправедливым казалось то, что было заточено внутри дома.

Понимали это даже мальчишки. Они бродили как призраки по саду, говорили друг с другом, по очереди отмеряли круги на велике, не видя дороги под колесами, не чувствуя руля в руках.

Аврелий достал из ящика бумагу и смакнул перо.

Он не помнил иностранного адреса Веры и вообще считал, что ехать ей сюда опасно. Росской женщине на пару с правительственным хлыщом из Росса в этой части света делать нечего, но какое-то внутреннее чувство молило его сделать это, пущай даже по дороге письмо потеряется, сгорит дотла или затонет вместе с судном, которое будет вести его до Антилии. Что-то нужно было предпринять, и отчасти Аврелий полагал, что удастся договориться с Диогеном и аккуратно вывести отсюда Петро вместе с мальчишками. Только вот куда писать у Аврелия вспомнить не получилось. В Антилии он был только однажды, года в три или четыре, и, конечно, ничего не запомнил. Картинки из газет смешивались с реальными обрывками воспоминаний, но теперь, когда Ханса наконец забрали в Лербин, откладывать письмо было больше нельзя.

— Не подскажешь, где у вас дом в Антилии?—Аврелий посмотрел на Петро, который выискивал пустыми глазами что-то за пределами этого мира. Разумеется, ответить он ничего не мог.

«Что ж, я хотя бы помню, что это где-то в юго-восточном районе города. Если повезет, то она будет ждать это письмо так же, как ждала письмо из Недокунево».

Но назойливый зуд в груди говорил о том, что надеяться только лишь на Диогена с Веркой не стоило. Времени было совсем немного. Практически столько же, сколько и возможностей улизнуть в Антилию из-под носа у сраных нациков.

— Ты пишешь письмо, Реля?—Петро вдруг перевернулся на бок, лицом в стол с бумажкой.— Да, Вера должна знать.

Аврелий нервически дернулся в сторону, потом опамятовался, сграбастал со стола все в кучу, даже не заметив, и придвинулся к Петро поближе.

— Напиши... Соне тоже,—Петро с надеждой посмотрел на Аврелия. С минуту она—надежда—как пойманная в силок лисица давилась хрипом, а затем увяла, превратилась снова в глупое, безропотное отвержение.

— Кому?

Тишина сделалась бессмысленной.

Письмо было готово, и Аврелий спустился вниз, чтобы передать его кому-нибудь из мальчишек. Кто-кто, а стреляные воробьи, излазившие вдоль и поперек не только забытое богом Недокунево, но и столицу Росса, в Польске наверняка нашли бы тайные норки. Необходимо было только вдохнуть в их обмякшие тела немного жизни и протереть матовые глазенки волшебной мантрой—«останетесь тут, и Ханс вместе с немчуками сожрет вас как свинюшек». Вздохнув поглубже, Аврелий вышел на кухню у выхода. Сколько еще времени должно пройти до тех пор, пока немчуки поймут, что на здешних обитателей всем насрать, Ханс с правительством за них не заступятся и значит можно безнаказанно отвинтить им всем головы? Три, два, пару часов?

— Аврелий Франкович? Здрас-сьте.

Бикунев щурил глаза, обвыкая к полумраку внутри дома, но Аврелия он узнал по походке. Давным-давно, когда все они еще чувствовали себя шкетами, это было полезным навыком. Сашка насторожился, замер на месте и стал ждать. Он стал, пожалуй, слишком медлительным, как и все остальные, но своей природной осторожности не утратил.

— Здравствуй-здравствуй, ты тут кстати. Письмо видишь?—Аврелий взял Сашку за плечо, но, немного подумав, опустил руку.— Бери велик и кати на почту. Письмо важное. Внимания старайся не привлекать и вообще к почте езжай каким-нибудь обходом, чтобы всякому дерьму тутошнему на глаза не попадаться. Переоденься, вон, в то, что немчуки носят. У Ханса в кладовке возьми. Шапку надень с козырьком. И только посмей рот открыть, двоечник. Сунь им письмо и положи деньги, потом без суеты уходи и на велике сюда. Понял? Они вас тут всех все равно в глаза не знают, подумают, что чей-нибудь панский мальчик на побегушках. Поймут, только если будешь выеживаться.

Сашка медленно моргнул, как-то осоловело смотря сквозь Аврелия. Аврелий скривился и машинально пошарил по двору в поисках кого-то из мальчишек, но ни одного не нашел. Видимо, те точили лясы в саду, где их с главной дороги видно не было. Сашка тем временем опомнился, то ли перехватив взгляд Аврелия, то ли уже самостоятельно допетрив до того, чего от него хотели. Он внимательно и серьезно, покусывая изнутри пухлую щеку, осмотрел конверт и взял его в руки как-то уж чересчур осторожно, но с внутренним толком.

— Хорошо, гос-сп,—на мгновение Сашка побелел как мел,—т-товарищ Аврелий Франкович, я вас понял, все сделаю.

— И еще,—Аврелий снова поглядел на улицу, но уже ловя на дальней дороге какого-нибудь несвоевременного гуляку. Дорога пустовала,— Александр,—Аврелий запнулся,— дело важное тебе поручаю, мальчишек организуй. Нам отсюда нужно уматывать всем вместе, с Петром Андреевичем, а для этого нужно хорошо прошерстить местность, это ты тоже понимаешь?

— Угу.

Сашка порозовел и отвел взгляд.

— Сейчас же, перед тем, как поедешь, предупреди всех. Я сам потом спущусь к вам и растолкую, но начинайте нынче же. У нас времени раз два и обчелся.

— Аврелий Франкович...

Сашка бегал глазами по половицам и подушечками пальцев мял вымокший на углах конверт.

— А они не хотят уходить.

— Как это так?

— Они вроде как устали, но я с ними несогласный. То есть, я хочу сказать, что нам тут правда лучше не оставаться... Я поговорю с ними...

— Что значит «не хотят уходить»?

Аврелий присел на скамейку у порога, и Саша, неловко обернувшись вокруг себя, тоже опустился на краешек.

— Они вроде как устали. Ну, некоторые из пацанов еще тогда пахали в лагерях, а потом нас в Недокунево немчуки чуть не сожрали, в столице чуть не сожрали, и здесь сожрут, потому что тут, как и там, одни немчуки. Тут просто вроде как с виду почти дом, да и п-психологически типо, в одной книжке про это было писано. Они устали, поверили, что здесь что-то родное. В общем, не знаю я, как еще объяснить. Я только не хочу, чтобы меня, как и Росс, немчуки проглотили, и не хочу заодно, чтобы пацанов съели... Егора вот съели. Это же...он тогда стрелял. Ну, в Ханса. Ему не хотелось с ним как с писаной торбой возиться, он все и сразу хотел, навалом, а оказалось, что он тут, как там... в интернате, или в л-лагере. Он спер форму с какого-то двора и пошел стрелять,—Саша замер и с аккуратной горечью выдохнул:—Как немчук. Стрелять от Сатаны. Мне бабка говорила, что гнев это Сатана внутри, вот Егор от Сатаны стрельнул. Значит, что стал немчуком. И в форме еще был. Это по книжке вообще, я читал, с-силизм или что-то такое, как болезнь какая звучит. Хотя мне все равно его жалко. Поговорить с ним нужно.

Сашка кармически-отрешенно уставился на былинку, застрявшую под ботинком, отвел носок и былинка слегка оправилась, выпрямилась. Искоса посмотрев на Аврелия, он вдруг спросил:

— А Росс умер? Его сожрали немчуки?

Аврелий неожиданно почувствовал, как по спине бегут мурашки. Страх чего-то могущественного и предопределенного неизвестным божеством возвысился сейчас над ними двоими и кинул огромную тень в сторону Росса. В действительности Аврелий ничего не знал. Глушь здесь была беспросветная. Газет они не получали, немчуки сюда не заходили, но мальчишку обманывать не хотелось.

— Не знаю. Может, уже и нет нашего Росса. К этому готовым надо быть.

— Я знаю.

Саша поднялся.

— Ладно. Я пойду. Выполню все, как вы сказали. И ребят обязательно убе... постараюсь убедить в общем. Вы простите, что я тут нюни... стыдно мне...

Аврелий не ответил. Каким-то неестественным показался ему этот момент и Сашка, который смотрел на него сейчас не просто спокойно, но и как будто понимающе, держа перед собой конверт. Мальчишка был смышленый; более того, он всегда был смышленным. Почувствовав неприятную стесненность, Аврелий только кивнул и проводил взглядом Сашку до калитки. Потом зашел в дом и с отвращением оглядел его внутри: сначала кухню, где он рассказывал Катьке про Артхашастру в Недокунево, дальше закуток, в который шел к ней с предложением, краешек второго этажа. Гребаный доппельгангер. Вот и Катька потому умерла. Вышел на задний двор. Ребят там не было, они по-прежнему гуляли где-то в саду, и теперь еще к ним направился Сашка со своей важной миссией. Убедит или не убедит он их, Аврелий не знал наверняка, но отчего-то полагал, что Сашка, несмотря на всю свою предполагаемую психическую худосочность, на самом деле таким вовсе не был. Если уж и говорить о таких категориях, то психически он оказался сильнее Пакрутина. На удивление для самого себя Аврелий почувствовал горьковатое сожаление. Сожаление о том, что все в этом мире отчего-то находится не там, где должно находиться, а все вокруг про это знают, но вместо того, чтобы сделать лучше, ломают к херам то, что еще осталось от цивилизации. А это очередное доказательство того, что весь мир населен перверситами.

Убогонький барак стоял в отдалении и уже порос грубой зеленью до самой крыши. Ничего кроме старой телеги и гниющей мухобели внутри не находилось. Арбу можно было использовать, и Аврелий это запомнил.

Из окна второго этажа донесся сухой кашель. Аврелий поднялся наверх, но задержался в коридоре. За окном по грязной дороге, вздымая клубы пыли, ехал чернильный драндулет, и солнечные зайчики сверкали на его стеклах, как стекляшки в калейдоскопе.

«И дня не прошло, а они уже очухались. Похоже, Ханс в себя пришел. Пора мне, видать».

Метнувшись в комнату, Аврелий проверил Петро, который вроде бы снова пришел в себя и теперь, подняв руки и приложив тыльные стороны ладоней ко лбу смотрел на потолок, не моргая.

— Реля?

Не шевельнувшись, он только вперил прозревший взгляд в Аврелия.

— Немчуки едут. Анафемы.

— К нам?

Вопрос показался Аврелию чуть ли не психоделическим. В конце концов Петро до сих пор витал среди дремучих снов. Никакой Польски в его голове просто не было.

— Да, Петро, и нам тут явно будет хуже, чем той шаболде, которую ты чуть не поимел в молодости,—Аврелий заметался по комнате, переворачивая на ходу ящики, сметая со стола черновики, и даже не заметил, как Петро сел на кровати. Впервые за эти дни; а на подъездной дорожке уже чихал и плевался дымом черный автомобиль. Аврелий обернулся, ловя малейшее скрипение шин и грязный рокот мотора; из машины кто-то вышел—хлопнула дверь. Сразу стало ясно, чего Хансу хотелось. Мальчишки уже были не нужны, Петро вместе с ними оказался тоже ненужен. Один Аврелий остался и за ним-то одним, Аврелием, гонялся Ханс все это время.

— Лучше спустись сейчас...,—Петро равнодушно проводил взглядом клочки бумаги.—Эти... подонки не любят ждать.

— Петро! Господи боже мой, да тебе никак лучше!—Аврелий замер как вкопанный с извазюканным чернилами листком бумаги. Петро смотрел вокруг другими глазами, на фоне которых его лицо казалось выжженным дотла болезнью.

— Не лучше. Спустись.

— Петро, скажи, что тебе надо и я тебе это принесу. Я, видишь ли, не профессионал в этом врачебном дерьме, но эти три дня...

— Господин Титов,—немчук хриповато гавкнул, сплюнул, заколошматил по двери и топором начал отрубать слога:—Гос-по-дин Титов!

— Эх-ма, жизнь моя жестянка. Не поминай лихом, Петро, на смерть иду.

Аврелий сбежал по лестнице навстречу немчуку, уже готовый ко всему. Пусть уж забирают его одного на муки, зато другим будет покойно. Пусть убивают, пытают, но от других Ханс отстанет и они тогда спасутся. А если немчук увезет сейчас всех к Хансу в Лербин, весь этот план полетит в тартарары, и они навеки вечные останутся в Немчинии. Может, станут местной достопримечательностью, сразу же после того, как закончатся от экспериментов Ханса.

— Господин Титов,— приезжий немчук похоже тоже от чего-то кончался. На его желтушном лице играли багряно-синюшные пятна, а зрачки сверкали как начищенные противни. Пока немчук говорил, слюна из его рта попала на лацкан Аврелия. Тогда еще он успел понадеяться, что она не отравленная. —По немедленному желанию многоуважаемого Ханса, вы, герр, должны проследовать за мной. Вас хотят видеть в Лербине сей же час, а это просто невероятная честь для росса,—немчук криво улыбнулся и указал на автомобиль.—Прошу. Быстренько. Время у нас тик-так, несется так, что не дай боже.

За поясом у немчука был новенький пистолет.

— Только меня?

Смутная надежда не позволяла плану окончательно порушиться.

— Только вас.

Они вышли к подъездной дорожке, и Аврелий еще раз украдкой заглянул за дом, в сад. Ни голоса, ни хоть какого-либо присутствия мальчишек не наблюдалось. Когда было надо, они очень хорошо умели проваливаться под землю.

Снова Аврелию стало страшно и больно. Время действительно шло быстро. Для всех. И для россов, и для немчуков. И для него в особенности.

«Надеюсь, у Сашки все будет схвачено».