Фетишизт

Катьку увезли в больницу, в которой она пролежала целый день, на следующее утро пришла в себя и, грустно улыбнувшись медсестре, испустила дух. Похоронили ее на чужбине бобылкой. Ушла вместе с Катькой из дома часть Недокунево; каждый, от пакрутинцев до Ханса, это почувствовал, и жизнь, под влиянием Катькиной смерти, потекла дальше уже каким-то нервически-расстроенным темпом.

Ханс решил, что новую хозяйку брать не будет и сам подрядился кашеварить на кухне. Научился худо-бедно месить тесто на пироги, в то время как супы, мясо и рыба под его руками сгорали до угольков. Привыкли все в доме жрать хлеба, особенно Аврелий, который, после неудачных попыток пробраться в подвал снова, начал Ханса по-настоящему остерегаться, и в конечном счете обосновался на дармовых харчах в ожидании чуда; все-таки сказала тогда Катенька, что придет время и Ханс его отведет к Петро. Сам-то Аврелий, как ни тряс Петро в тот день, как ни вытаскивал его на воздух—все также он лежал, как мертвый, и не просыпался, а значит только Ханс, великий, могущественный и неприкосновенный Ханс, способен разбудить его.

Все о том же думал Аврелий, лежа на кровати вечерком и всматриваясь в чужие просторы за окном. На пирогах он снова разжирел, хотелось ему того или нет; округлились, но не подобрели, и некоторые пакрутинцы.

«Придумает Ханс как с Катькой, налаживать поставки всякой гадости через, сука, зад, соединит трубочками-хуюбочками, а я что? И словом не обмолвлюсь, как будто мне это дюже нравится? Но ведь и как против него попрешь? В самом деле, может, какой бог или дьявол».

Вспомнился Аврелию снова этот треклятый подвал, защемило сердце от воспоминаний о Катьке, тощаке, Петро—всех троих, таких беззащитных, жалких, изуродованных бесовскими экспериментами—и почувствовал он себя маленьким и слабеньким, без воли, без силы, без прошлого, на которое можно было опереться. Никчемным. Всех вдруг стало жалко.

Погрузившись в себя, Аврелий прослушал, как кто-то шел по коридору к его комнате, и дернулся только тогда, когда старая дверь зашуршала по полу. Черное что-то скользнуло внутрь и остановилось в двух шагах от кровати. Аврелий похлопал слезящимися глазами, пытаясь проснуться, но и без этого стало ясно, что пришел Ханс. Аврелий его походку, манеру держаться на зубок выучил.

«В подвал поведет? К Петро?»—заныло, заклокотало в груди у Аврелия.

Но Ханс не торопился. Он подошел поближе, убедился, что Аврелий не спит, и просто, как давнишнему знакомому, сказал по-немчински:

— Не спите, Аврелий Франкович? Да, не спится что-то, душно стало ночами,—помолчав, Ханс мягко присел на подлокотник кресла и продолжил:—Я даже клиентов не принимаю, потому что надоели они мне все. Не хочу лечить, не хочу. Мне это все умение для одного только нужно... Кстати, не волнуйтесь, с Петром Андреевичем все хорошо. Ему такое времяпровождение даже полезно, для органов, для легких. Фильтрация, скажем так. Скоро я его выпущу, да.

Аврелий молчал. От спокойного голоса мальчишки немного полегчало—авось действительно пронесет Петро. Странно все это вообще было: раньше бы Аврелий немчука живьем скрутил, а сейчас только плескается в горле паскудная горечь утраты чего-то сакраментального и давит спазмой девичья чувствительность. Да даже перед пакрутинцами бы на колени встал с извинениями, пальцы на ногах бы все им перецеловал из-за вдруг проклюнувшегося в груди обреченно-тусклого сочувствия. Да и все бы вообще нынче отдал за то, чтобы снова стать ребенком и пожить недельку с прежними, суетливыми матерью и отцом; походить в школу, похулиганить с соседскими ребятишками; завалиться спать и продрыхнуть крепко-крепко до полудня. Все плохое, что было в детстве, Аврелий сейчас забыл. Туда, в прошедшее, хотелось вернуться, как в сказку, и переиначить, чтобы стало потом не так, как сейчас...

Нацепив очки, Аврелий сел на кровати, выжидающе глядя на притихшего мальчишку. Говорить было нечего.
Ханс посмотрел на Аврелия и показал ему тетрадь, которая все это время, оказывается, была у него в руках.

— Свечку бы зажечь...

— Зажгу, зажгу, почему бы не зажечь.

Аврелий засуетился, зажег несколько свечей. Ханс пересел к ним поближе, на табуретку.

— Я вообще-то редко пишу, но тут это...вдохновение...написал, кхм, что-то вроде поэмы. С тем и пришел к вам.

— Поэма это... хорошо, творчество вообще хорошо, искусство,—Аврелий замолк, решив, что слова эти были лишними. Весь он был как на иголках и ловил каждое движение Ханса в ореоле свечного огонька.

— Я пытался писать по-росски, но очень плохо запомнил, как пишутся некоторые слова, и букваря здесь нет,—Ханс умильно хмыкнул себе под нос.—Парни, вот, даже велик откуда-то прикатили и поставили возле крыльца, чтобы было, как в Недокунево, а буквари не взяли. Буквари ведь тоже Недокунево, но ими тут и не пахнет,—мальчишка снова опустил глаза и, после некоторых раздумий, хрипатым от волнения голоском прочитал начало:—«Вы знаете ли, мне нравятся мужчины, особенно такие вот как вы, которые после трапезы добреют...
— Позвольте...
— У вас после еды так замечательно лоснятся щеки, и блеск в глазах заводит во мне бурю.
— Простите, но вы что же—содомит?
— Несчастный фетишист»,—Ханс остановился.—Вся поэма это диалог врача с фетишистом. Оригинальная идейка, а?

Оба сидели как на допросе и, щурясь, ловили в темноте лица друг друга. Ханс читал с перерывами и часто, вихляя по-ужиному, соскальзывал на пустопорожние разговоры. Аврелий все чего-то ждал, но терпение его с каждым разом истощалось.

— А вы никогда не задумывались, что, стараясь творить так называемое добро, Петр Андреевич фактически не сделал ни одного доброго поступка? По крайней мере, даже его самые добрые, на первый взгляд, помыслы приводили к ужасным, ужасным вещам. Странная ситуация, а учитывая то, что она повторялась много-много раз... Вы не думаете, что Петр Андреевич делает это специально? Заставляет людей страдать. Но почему-то все они его любят. Кроме меня. Даже мальчишки, хотя и обижены на него, больше зла держат на вас, не на Гогмана. Но кто, зная вас как облупленного, сказал, чтобы вы шли работать учителем? Кто сотворил еще большее зло, сказав, что хочет помочь? Это все чертовски странно, мистер. Жаль, мне приходится с ним возиться. Если бы не ваша с ним организменная совместимость, я бы усыпил его.

Аврелия передернуло. Сверкнув ожившими волчьими глазами, он наклонился к Хансу.

— Такие слова про Петра Андреевича говоришь, ублюдок. Он тебя, щенка сопливого, спас, приютил!

Мальчишка отодвинулся из-под свечи во тьму, откуда недовольно буркнул:

— Спас, а потом своими же руками хотел выкинуть, как мусор, росским властям! Этот человек либо сумасшедший, либо законченный неудачник.

— Про Петра Андреевича не смей трепаться.

Аврелий тяжело опустился на кровать, опустошенный и вымотанный пуще прежнего, с погасшими в глазах угольками. Ханс вернулся на свое места, зыркая по сторонам, словно заарканенный хорь, но потом выдохнул и продолжил читать. Потянулся дальше бессмысленный, мучительный монолог Ханса, к которому Аврелий уже не прислушивался. Незачем ему было разбирать, о каком дерьме толкует этот мальчишка, у которого сейчас своя игра и главное в ней для Аврелия—не опростофилиться раньше времени.

«Фетишисты какие-то, пидоры сраные, и на Петро начал дерьмо поливать. Мне с ним не в пору возиться, по-хорошему сдать его в психушку, пусть полечат, вшей с него посдирают. Я-то уже ничего толкового с ним не сделаю, руки опускаются, убьешь еще и засудят юристы хреновы, которым на шеи власти немчуковые понасядут, вот и будет тогда мне свистопляска».

— Вы меня слушаете? В конце концов врач обзывает фетишиста аморалом, а фетишист со словами: «Я фетишист и гедонист немного» покидает комнату, громко хлопая дверью. Это финал, по-моему очень эффектный. Я видел такое, когда был совсем маленьким. Мы с мамой ходили в театр, и тогда там показывали росскую постановку. В конце была немая сцена длиной в полторы минуты. Вот это тогда мне очень понравилось. Тишина на сцене и тишина в зале. Точно все умерли. Только россы могли до такого додуматься. И постановка замечательная. Я бы сказал...знаковая, пожалуй. Люблю ее очень.

— Фетишист, бля... Фетишизт ты,—буркнул Аврелий, укладываясь обратно в постель.

Полночи он просидел, слушая этого мальчишку, который все плел и плел свою ерунду, как тарантул гнездилище.

— Фети...шизт? Я правильно услышал?

— Да, да. Потому что шизоид, понял? Или тебе еще раз повторить? Смотри, еще раз ко мне придешь со своими пьесками-поэмками, я не погляжу, что ты мозговитый. Или ты думаешь, я теперь добренький сделался, всем в ножки кланяюсь? Вот когда поведешь меня к Петро, тогда я, може, подобрею.

— Не стоит,—Ханс захлопнул тетрадь и встал.—Фетишизт...Так сразу и не разберешь, но на бумаге, наверное, будет выглядеть интересно,—взъерошив копну угольных волос, Ханс направился к выходу.— До утра. Раньше я все это рассказывал Кате, а без нее теперь наше Недокунево какое-то неправильное...Не волнуйтесь, увидите вы еще Петра Андреевича, за этим с моей стороны дело не станется.

Ханс ушел, и Аврелий про себя спровадил его крепким словом. Перед глазами встал кровавый Катькин зад. Старая Катька, простая и незамороченная, куда-то пропала. То появлялась она во сне в форме и с плетью, то радостная с бутыльком, то мертвая в гробу с тощаком на пару.

А ночь кончалась, и Ханс игру выигрывал.

***

На следующий день Аврелий в окне увидел какого-то немчука. По стене дома он брел в сторону кухни, и Аврелий сверху разобрал покоцанную немчиновскую форму, всю в дорожной грязи и травяных подтеках. Немчук по-воровски пригибался к земле, крутил головой по сторонам и заглядывал в окошки на первом этаже. На поясе у него подпрыгивал пистолет в кобуре.

«Эка птица. Видать, на охоту выбрела, а мальчишки и в ус не дуют, им же, чертям, наказано за мной хвостиком увиваться».

Аврелию немчук показался смутно знакомым, но тот все крался сторожко, не поднимая головы, и по одному затылку определить его было сложно. В конце концов немчука уличил кто-то из пакрутинцев и затрезвонил по улице. Пакрутинцы лениво начали собираться, кто, выйдя из дому, кто из сада за домом. Покеда сбились в кучку, немчук уже свистнул в кусты, что заметил один Аврелий сверху, и пакрутинцы, разинув сытые рты, только ошалело посмотрели друг на друга. Щекастые и пузатенькие, они исполняли свою службу уже не так охоче, и только один подтянутый как струна Пакрутин, которого не брали ни одни хлеба, все также остервенело гонял Аврелия и своих товарищей. За последнее время он заметно подрос. Стал вроде маленького мужика, которому даже в глаза глядеть прямо было боязно. Сейчас правда Пакрутина в их рядах не было.

Вылазки немчука продолжались. Мальчишки его появление часто прозевывали. Со временем стало понятно, что немчук целит в Ханса. Он намеренно выбирал те комнаты, в которых должен был сидеть мальчишка, и подолгу наблюдал за ним из соседских кустов. Поймать его было сложно. Даже самые ловкие ребята не могли за ним угнаться. Немчук растворялся как вода в решете, а на следующий день появлялся снова.

Однажды Аврелий ненароком подслушал разговор Пакрутина с ребятами. Там же, по голосу, был и Бикунев.

Пакрутин опять распалялся.

— А может, ну его, немчука того? Пусть прихлопнет нашего, нам же с Титовым будет легче справиться.

Бикунев сипло возразил:

— Ханса чтобы убил? Егорка, не годится. Как мы тут, не здешние, будем?

Другие забалабонили в знак согласия.

— Пропадем тута.

— Придет властя ихняя и нас всех за вихры оттаскает.

— Да что за вихры, Вовчик, отстреляют как куропаток и капут.

— Тиха,—Пакрутин обдал парней сухим железом в голосе.—Мы ради чего за этим немчуком пошли? Чтобы Титова хлопнуть. А Ханс нам какую политику втирает? Чтоб мы его, как восковую куклу, оберегали и в жопу дули? Эх, дурни, вы, революционеры мамкины. Мы в столице осажденной перекантовались, и здесь тем более найдем, чем жить, ну!

Затихли парни. Потом Бикунев голос подал:

— Прямо-таки и хлопнуть надо?

— Сашка, расстраиваешь меня. Таких как Титов и иже с ним, нужно убивать. Это нам всем, между прочим, товарищ Кирмолай завещал! Буржуйскую нечисть под корень. Мало он наших жизней сгубил, вымучил, поизмывался? И все с него как с гуся вода? Где же тогда справедливость, братцы? Нет, нам нынче его упускать уже нельзя. Бросим Ханса, проучим Титова! Теперь по-настоящему. С летальным исходом.

— А потом что?—снова перебил Сашка.—В Россе разруха, может, Кирмолая там и нет уже. Убьем мы Титова, а польза от этого будет? Нам от этого легше сдеется? У нас ни родины, ни вообще ничего за спиной нет. Лишнюю кровь только прольем.

Пакрутин, кажется, съехал Сашке по носу. С глухим стуком кулак нашел на переносицу. Мальчишки что-то еще галдели, но Аврелий уже шел к Хансу.

Ханс был в своем кабинете, сидел на полу, под окном, разложив перед собой листы бумаги, черкал, стирал, мял и начинал сызнова. На улице светило мягкое, почти совсем летнее солнце, бросало широкие, прямоугольные лучи на макушку Ханса и грело буйные заросли ягодных кустов в саду. Аврелий хмуро покосился на улицу.

— Здравствуйте,—Ханс поднял глаза.—Вы сами решили меня навестить? Опасно будет. Не ждал, не ждал,—по-росски он добавил:—Милости прошу к наш-шему шалашу, только бы не стрелять никто.

— Выпускай Петро, приводи в сознание, сейчас. Давай-давай. Я больше ждать не собираюсь.

Аврелий зло дернул Ханса за непослушные курчавые волосы и рванул на себя, заставив тоненького паренька перышком оторваться от пола. Мальчишка ойкнул и расплылся в улыбке.

— А я думал вы меня пришли предупредить об опасности. Как тот посыльный в Ревизоре. Я скучаю по тем временам. И по маме.

Аврелий тряхнул Ханса, не дав ему опомниться.

— Зубы мне не заговаривай. Давно надо было тебя к стенке прижать, заморыша сраного, сатанюгу.

Треснуло позади Ханса, болтающегося в руках Аврелия, стекло, и пуля чуть не задела обоих. Кусты за окном шевельнулись и затихли. Ханс сам высвободился из ослабевших рук Аврелия, который рефлекторно тер пальцами правое ухо—совсем рядом от него осой скользнула шелудивая пулька,—и бросился, пригибаясь к столу. Оттуда он уже выскочил бледнее простыни.

— Бог с вами, уходите отсюда, да поскорее, я один тут быстрее управляюсь, чем вы тут мишенью будете. Не думал, что Йозеф стрелять решится. И на вас, и на меня он, видно, сильно зол.

Ханс с круглыми как две плошки глазами засунул в деревянные пальцы Аврелия ключ и пропихнул его к двери.

— Ну, ну, ну, ну, уходите, а то Йозеф и вас заодно пристрелит, а тогда уже все ни к черту.

Аврелий выскочил в коридор, держа в руке ключ от подвала, напуганный неожиданным выстрелом и слабо понимающий, что теперь нужно делать. Он запоздало крикнул:

— Э, а с Петро мне что делать? Как мне его?

Но Ханс уже не ответил.

Тогда, матюкнувшись, Аврелий кинулся к подвалу. Мальчишек и близко нигде не было. Куда-то они все разом свинтили. В доме без них стало пусто и диковато.

Отперев подвал, Аврелий кубарем скатился вниз. Сырость ударила в лицо, обляпила кожу. Подвальные лампы загудели над головой. Страшно и неприятно стало Аврелию, когда он прошел между сиротливо пустующего аквариума тощака. Мигом голова вспомнила Катьку в том пыльно-зеленом платье с белым передничком, в котором она и померла; вспомнила, как билась Катька в истерике и смотрела на него мутными, охваченными смертельным страхом глазами.

Отвернувшись, Аврелий кинулся в кишку бокового коридора, туда, где был Петро. Аквариум был полон до краев, но там уже никого не было. На соседней койке спал Петро, переодетый кем-то в его старые одежды. С неспокойным сердцем Аврелий подошел, чтобы разбудить. Петро очнулся не сразу, на третей попытке он глубоко вздохнул и открыл глаза.

— Петро, ну наконец-то, я думал, тебя этот щенок совсем угробил. Да ты хоть стоять можешь? Давай подсоблю? Или тяжело тебе?

Петро поднялся на ноги, оперевшись на Аврелия. Прояснившимся взглядом он осмотрел помещение.

— Реля, это же подвал твой? Мы дома? А это все откуда?

— Ханс понатыкал, будь он трижды проклят. Давай наверх подымемся, там на кровати полежишь, а не то здесь от сыри оба как пеньки мхом обрастем.

Петро опасливо озирался по сторонам на лампы и аквариумы, Аврелий что-то выдумывал, только лишь не пугать и так натерпевшегося Петра Андреевича. Оба выбрались наверх, где уже происходила какая-то суматоха. Оставив Петро отдыхать на кровати, Аврелий вышел на звуки. Мальчишки, во главе с Бикуневым Сашкой, окружили обмякшего на траве Ханса. Пакрутина нигде не было. По лицу Ханса ползли кровавые с грязью следы. Мальчишки вокруг него сочувственно суетились, толклись и шумели. Кто-то из младших даже сел на траву и заплакал. Увидев Аврелия, Сашка растерянно вышел из частокола других мальчишек и подошел к нему.

— Пакрутин убежал, а Ханс,—Бикунев шмыгнул носом и нахмурился.—Хансу прямо в лицо стрельнули, мы не успели...