Фетишизт

— Отдыхаешь?

Катенька, как ни в чем не бывало, вошла к Аврелию, облаченная в пыльно-зеленое служанкино платьице чуть ниже колен, с беленьким, не затертым передником. Теперь она обращалась к Аврелию на ты, без стесненности; остановилась посреди комнаты, задумчиво сложив на груди руки, подошла к окну, возле которого, на кровати, сидел Аврелий, и, состроив по-детски удивленную гримаску, медленно обвела глазами широкие поля.

— Это тебе не лес,—заметил Аврелий почти равнодушно. Какая разница, что он считает это место и этот дом суррогатами, ежели мальчишка в любой момент может переключить ему мозги, и вот уже халупа бобика становится дворцом падишаха. Нет больше никакой воли, своего мозга, теперь это воля тощего выродка и его второй мозг, с которыми он управляется, как с лабораторными мышами. Оставалось одно—сидеть сиднем и пялиться в окно на бесконечное полотно травы и островерхие горы, до тех пор, пока случайный взгляд нет-нет да соскользнет в комнату. Ханс повторил ее в точности, но она все равно была чужой, примерно как новая и старая туфля одной марки. В одной ты обходил все переулочки столицы, а другая жмет, как сука, и, хоть ты тресни, не садится на ногу. К ботикам потом, правда, привыкаешь, но родниться со своей тюрьмой Аврелий не желал ни за какие шишы. Подумав об этом, он заерзал на месте, поправил новое пенсне на носу. Это ему тоже Ханс подложил, потому как старое еще в кутузке на бетонном полу разбилось вдребезги.

Катя, видимо смутившись, повела плечами и напомнила:

— Обед не забудь, через полчаса.

— И как он только все устроил? Дом этот, поезд, все вообще,—Аврелий уставился на Катьку. Красивая-то она красивая, но обходиться с ней нужно осторожно. Сидит в ней хансовчанская идея как влитая. Сейчас будто куксится, притирается, словно снова в Недокунево служанкой, а стоит Хансу пролаять—за милу душеньку снимет с Аврелия семь шкур.

Катя с любопытством заглянула в глаза Аврелия и, видимо, не найдя в них ничего опасного для своего Хансика, присела на краешек кровати.

— Он у нас чудо как умен. Дом был заготовлен давно и договор с немчинцами тоже решен. Как только дело подошло к оккупации, правительственные драпанули зайцами, а с собой взяли Хансика, так как на него во многом рассчитывали, при этом все обставили, мол, самовольно деру дал. Думали, дурни, что он их от вражеских нехристей уберегет, ангельчик, ребеночек спасительный, который все штабы им подставные пораскрывал, а он их сам в отместку сдал, как миленьких, с потрохами, чуть только выехали дальше баррикады,—Катя улыбнулась и посмотрела на Аврелия, ожидая, что скажет.

Аврелий на это только скривился, вспомнив, как боролся за немчука Йозеф и его самого, ни за что ни про что, чуть было не продырявил пулей.

— Хрень какая-то, он же из этих, национальных. Неужели немчуки с ним переговоры вели вопреки уставам?

— А верхи ихние тоже не лыком шиты, у них сейчас,— Катя замялась и неуверенно произнесла, будто проверяя слово на вкус:—дефицит. Дефицит хороших врачей. А Ханс не просто хороший врач, а гениальный. Они им решили заменить его отца. Сговорились обставить все этак, чтобы стереть из родственников всякое упоминание чужой национальности после того, как он передаст им правительственных, замять, короче говоря, а он потом на их государство будет солдат и гражданских вылечивать, сложные операции проводить и эксперименты ставить. До времени отбазировали в Польску, чтобы все приказы по поимке на местах изъять, а там и в сам Лербин, може, отправят...Назначили его доктором наук медицинских, к нему и сейчас, вон, всякие едут,—Катя гордо кивнула в сторону улицы, по которой проехалась и остановилась у крыльца горбатая коричневая машинка.

Аврелий эту машинку тоже заметил. Поглядев на нее, бесцельно улыбнулся.

— Ну Йозеф, не сочувствую тебе, допрыгался.

И засмеялся. Катька на него с удивлением посмотрела. Но как засмеялся внезапно, так и затих. Опять недовольно поглядел на Катьку.

— Лихо ты об нем разговариваешь,—вдруг начал Аврелий, намекая на Ханса.—Не от него ли ты фрау? Давно ли из фройляйн?

— Господи, да нет же.

— Господи вспомнила?—Аврелий попытался невинно улыбнуться. Очень уж хотелось ему съязвить, но было боязно. Катя, однако, несмотря на улыбочку все равно насупилась,.

— Не от Ханса фрау... Видал, небось, того, в камере?

Неловкое молчание создалось в комнате. Катенька сердито сопела, перебирая пальцами оборки мягкого платья; Аврелий с тяжелым сердцем смотрел на ее профиль и как-то кисло ухмылялся. Катя это заметила, встрепенулась. Аврелий весь сжался: не хотел страх, чтобы снова, как тогда, бралась она за плетку, а язык за зубами держать долго не мог—желчь точила изнутри; надеялся только, что на этот раз без мальчишек, так хотя бы в одиночку он на нее найдет управу. Но Катька ни о чем таком и в помине не думала, глаза ее загорелись, как звездочки, тугие щеки порозовели теперь положительно, и лицо стало воодушевленно-ласково.

— Понимаешь, Аврелий, это ведь глубокая наука! Хансова методика! Теперь сама суть мужа углубляется и расширяется,—Катенька запиналась, но, что есть мочи, старалась говорить складно, делая длинные паузы между сложными словами.— Муж теперь не просто часть души, но и часть тела! Понимаешь? Питатель. Это очень тонко, зато как друг другу подходят... Один кормит другого, а другой первого поддерживает в теле организменной энергией. Ханс и тебе обещал это рассказать, потом...

— Ну, тоже мне, метода. Про кормежку и энергию это оно, знаешь ли, и без всякой методы как-то работает. Одна—секс, другой—зарплату. Это мне твой Ханс рассказывать собрался? И чем тогда я, к примеру, хуже «питателя» того, сердобольного?

Катя возвела глаза к небу, моля, по всей видимости, бога или Хансика о снисхождении. Закусив губу, торопливо продолжила:

— Нет-нет, там по другому... Ханс лучше объяснит... А что про питателя, так у тебя уже давным-давно свой есть, исконный, и Хансик скоро уже должен ваши совместные процессы а...а...активировать.

Не стал Аврелий спрашивать, какого там питателя подготовил ему Ханс. То ли не верил все еще, то ли надеялся, что успеет прежде разобраться со своим положением.

— Что-то часы не тикают,—повела тонкими бровьми Катька,—а полчаса уже прошли, мне думается.

— Оттикали свое,—невесело отозвался Аврелий.

Вдвоем они спустились порожней лестницей, чтобы ненароком не напасть на приехавших гостей. Аврелий все крутил головой и пытался высмотреть за окном машину. Та была не росская, разумеется, но на что-то Аврелий все-таки надеялся. В глуби дома гундосили голоса, мужской и женский, расплывчатые, непонятные, на птичьем языке, в ответ им что-то еле слышно доказывал своим детским тенорком Ханс. Бессмысленная затея, подумал про себя Аврелий, и, уже не вслушиваясь, пошел за Катькой на кухню.

Поставили перед Аврелием каких-то харчей, а у него и аппетит отбился напрочь от всех толков. Противно от одной мысли, что кормится хансовой подачкой, сидит в его доме преспокойненько и в ус не дует, как будто так оно и должно было с самого начала устроиться. Голодно особо не было, поэтому поскребал Аврелий с тарелки, что под прибор попалось, и отвернулся на Катьку, сам тем временем о своем думая. Катька по-хозяйски шерудила ящики, вихляла жирными бедрами под юбкой и вокруг себя распространяла запах терпких иностранных духов. Открыла ящичек, достала оттуда баночку и сразу на свет—проверять, а она оказалась пустая, только на самом донышке подрыгивается тонкая сизая пленка. Катя нахмурилась, потом с подернутыми зыбью глазками посмотрела на Аврелия. Аврелий на нее тоже взглянул, случайно, ни о чем еще не догадываясь, и хотел было уже отвернуться, как она загадочно сказала:

— А что, если я тебе покажу, как оно работает, чтоб ты сам, своими глазами, на это чудо расчудесное взглянул! Мне как раз сподручно, настоечка повыпарилась. Вот теперь и увидишь, каково оно.

А у самой лицо светится, как у ребятенка, которому игрушку долгожданную в руки всучили. Баба настоящая, все ей показать да рассказать хочется, невтерпеж. Аврелий забеспокоился, но виду не подал, мало ли, вдруг повезет и вырвется, Катька-то эта расходилась не на шутку, позабыла о своем статусе, снова дурочкой себя почувствовала, а это шанс хороший. Для осторожности спросил:

— А Ханс что, про это знать не будет, куда ты меня ведешь?

Катя рукой махнула.

— Я ж тебя к своему питателю веду, а не к твоему. Это завсегда можно.

— Вдруг узнает Ханс? Он в моих мозгах, как в двигателе возится, что ему стоит понять?

— А ты бежать что ли собрался?—Катя засмеялась.—Не узнает, не узнает, он пока только гипноз освоил, а глубже в мозги не лезет. Ну правда, одним глазком глянешь и вернешься, даже если узнает Хансик, то не разозлится, говорю точно.

Ну тут уже сам бог велел. Аврелий поднялся и за Катькой пошел, размышляя о сказанном.

«Гипноз значит, вот оно что. На это только и способен. Тогда другое дело, гипноз—штука ерундовая. Ерундовая, да все равно подчиняешься...»

Катька повела его в подвал обходными путями. Только Аврелий это понял, сразу воспрял духом. В подвал собирались они заходить из дома, а там, внутри, можно было выйти через улицу, как тогда, когда Аврелий бежал от Тараса. Аврелий побледнел и рукой провел по взопревшему лбу, благо Катеньке не до этого было, она шла, не оборачиваясь, и щебетала себе под нос, как сорока. Преданную хансовчанку так и распирало от гордости, и очень хотела она, чтобы Аврелий эту гордость на себе почувствовал.

Спустились вниз. В подвале почему-то было сильно натоплено, не продыхнуть. Оранжевые лампочки, подвешенные на потолке, вели через узкие коридоры в самые закрома, все ближе к тому месту, где в то злосчастное утро столкнулся Аврелий с творением Ханса. Ноги деревенели, но Аврелий шел и все прикидывал, как ему половчее разделаться с Катькой и дать деру.

Катька вывела его в помещение с белыми перегородками, подвела к одной, возле которой, под раскаленной лампой, стоял в человечий рост аквариум. Не по себе стало Аврелию. Аквариум заполнен был почти до краев серой жижей, из которой нелепо торчали кругляши пальцев на ногах, одна коленная чашечка и вытянутое сизое лицо тощака с заострившимися, как у мертвеца, крыльями скул. Был он, похоже, в каком-то пограничном состоянии, между сном и явью: дышал, но глаза держал закрытыми, точно спал, болтаясь по этой жиже, как по перинке. Катька откупорила банку, подошла с разъяснениями:

— Это все, как видишь, разного рода продукты его жизнедеятельности, в которых ему наказано методой мариноваться. В заборном приемнике,—Катька указала на гробоподобный ящик возле аквариума,—они фильтруются в питательную настоечку. Я их оттуда забираю, а потом взамен в этот приемник кидаю свои испражнения, чтобы питатель получил от меня переработанную и легкую в употреблении остаточную энергию, что для его состояния о...о...оптимально. Получается равный для каждого обмен как питательным веществом, так и энергией.

Катька улыбнулась от уха до уха и произнесла по складам:

— Гениально!

Аврелий все еще бегал глазами по замаринованному односельчанину. Вдруг стало ему невероятно его жалко. И его, и себя, и даже Йозефа. Кое-как сдержался, чтобы не проблеваться, проглотил противность и мокрым от пота лицом, к которому прилипли волосинки со лба, оборотился к Катьке:

— А это, ну... любовь как же? Соитие, все дела?

— Чем тебе весь процесс не соитие?—Катя лучилась самозабвенно-кротким превосходством, которое напомнило Аврелию его собственное падение в ирреальность во время болезни. Катька теперь была беспросветно, беспробудно, безнадежно ирреальна.

— Ведь получается все равно мы совокупляемся, правда не в традиционном смысле. В настоечке-то от моего питателя ко мне переходят всякие гормончики, которые тело бомбардируют, как при сексе, с той же точно эффективностью. Экспериментировать тоже можно. Я, знаешь, однажды додумалась наладить поступление настоечки через задний проход! Во сто раз лучше традиционного анала! Кишки так и бурлят!

Аврелий, шатаясь, впритык подвинулся к Катьке, а та все трындела:

— Ну задумайся только, это же бесконтактный секс, вакуум, замедляющий старение тела—передовая технология! Скоро это изобретение разойдется по всему миру, и, ты вдумайся, Хансик станет величайшим человеком на планете!

— Ну и мразь же ты, Катерина,—не думая уже, Аврелий разок огрел Катьку кулаком. Та охнула, выпустив из раздавшейся груди весь воздух, и, растопырив ручища, задом плюхнулась на калоприемник. Машина сейчас же, как по команде, завибрировала с натуги и подключила насос. Под Катькой собралась юбка, зад ее туго всосался в трубу, которая тарарахала как взлетающий самолет на полигоне. Катька очухалась и истерически завопила. Под юбкой начало смачно хлюпать. Жижа в Аквариуме быстро потемнела, а тощак внутри раздулся, словно кишка, которую набили под завязку мясом.
Катька орала без остановки—из нее вылезали червячки нашпигованных жратвой внутренностей.

Аврелий ни жив ни мертв бросился к Катьке, которая из стороны в сторону махала руками, хваталась за зад и тут же отдергивала. Тощак начал булькать носом в аквариуме и баламутить жижу. Стал Аврелий с вытаращенными глазами пинать машину, чтобы заглохла, а та отхаркивалась и продолжала дальше рубить. Катька еще над ухом вопила. Аврелий совсем помешался. Чудилось ему, что он на болоте из какой-то сказки, где вечно перепутье и вечно все дороги плохие, а Катька—ведьма проклятущая, в ступе и с метлой воет над землей так, что со страху уши начинают кровицей течь и глаза лопаются. Никак машина не прекращала. Шарахнул по ней Аврелий, уже не боясь, что услышат наверху; она в последний раз гаркнула и захрипела, захрипела, пока совсем, горластая, на издохла, сиплым матом покрыв всех и вся напоследок. Катька на ней еще покачалась и завалилась. Горло у нее от крика раздулось, набрякли толстые вены. Не понять, дышит или нет, ни звука от нее и вообще по подвалу тишь подозрительная, единственно жижа в аквариуме поплюхивает время от времени.

У Аврелия сердце колотилось как бешеное. Казалось, волосы на голове дыбом стоят. Катьку проверить сил не было, чтоб еще под юбку ей глянуть и посмотреть, что насос сотворил—фигушки, самому бы оправиться. Стоял он, зажмурившись. В голове кровь стучала, в груди прыгало, ноги опять, окаянные, не держали. Обошел Катьку, мельком глянул на аквариум. Тощак почти полностью всплыл, красный, как мак, со струящимися по телу жилками, а глаза черные, вывались и темнеют полусферами над лицом. Мертвый.

Опомнился Аврелий только когда понял, что сверху кто-то бежит сюда спуститься и уже дверью хлопнул. Приходилось бросать Катьку в незнамо каком состоянии, но и Ханс на нем, после этого, живого места не оставит, значит, бежать надо. Бросился Аврелий в ту сторону, из которой можно было выбраться на улицу. Покружился немного, в страхе напарываясь не туда, и в конце концов вышел в нужное направление.

Он сразу узнал комнату Тараса, за ней нужно свернуть и будет лестница на улицу. Мимо нее прошел почти на цыпочках, отвернувшись, кинулся к лестнице, но вместо нее уткнулся носом в стену. Аврелий подумал, что ошибся. Ошибка это была роковая, Ханс теперь второго шанса не даст и поймает, но огляделся еще раз и понял—нет, место то самое, только без лестницы. Замуровали ее просто. Впервые захотелось Аврелию слезу пустить. Поймали его в силки окончательно и бесповоротно. Ходил где-то по подвалу Ханс.

Подавшись назад, Аврелий остановился возле той самой комнаты. Страх мурашами ходил по телу, но выхода другого, откровенно говоря, не было. Аврелий зашел. Комнатка такая же, просторненькая, но вместо Тараса здесь стоит другой аквариум. Эти аквариумы Аврелий уже видеть не мог. Остановился у стены и проблевался. Тут немного полегчало и, пока Ханс возле Катьки терся, Аврелий подошел к аквариуму. Этот тоже был занят, и тоже в нем кто-то плавал. Аврелий заглянул. Одно лицо было видно, но и этого оказалось достаточно.

У Аврелия все перед глазами почернело.

— Петро, Петро, слышишь меня, ты че нахрен удумал? Вставай, а! Беда, беда...ой, беда-а-а.

Как ни пытался Аврелий его разбудить, тот спал крепко. И тихо так было, уютно в подвале. Горят жаркие оранжевые лампочки, плюхается жижа, и каблучки стучат за спиной.