Фетишизт

Солнце жгло глаза, как яйца на сковородке. Занавески развели по углам с вечера, а на утро непогода спала: облака отнесло на юг, и знойное марево зубьями вгрызлось в Ашгат. Аврелий повернулся на другой бок. Глотка высохла напрочь, виски постреливали лихорадочной дробью. Возле него тряслись жители Веркиного дома уже битые две недели с того дня, как Верка обнаружила Аврелия, в бреду сосущим занавески. Сам он о происходящем вокруг себя имел только смутное представление, вертелась в голове Катька, ее раздутые мягкие сиськи, а дальше неглядь, какое-то экзестенциально-апостольское состояние внутреннего просветления и черная, как мазут, пропасть в голове. Как-то не удавалось Аврелию связать друг с другом болезнь, Катьку, ее сиськи и что-то еще, о чем он давным-давно забыл; они появлялись внутри него каждый раз отдельно, по одному озарялись вспышкой под веком и застревали там надолго. Телу это нравилось, оно отвечало такими же палеолитными позывами, так что в конце концов Верка перестала ходить к Аврелию, теперь с ним сидел Петро, а она смотрела за всем исподволь, из коридора.

Сегодня утром по дому была какая-то спешка. Петро в комнате не сидел. Тоскливый гул отскакивал от стен. Однажды как будто Диоген крикнул на первом отчетливое «погибли мы!», а потом снова перекрыл все басистый гул, и Аврелий заснул, нажарившись под солнцем.

***

— Уехала Вера,—пыхтел опять трубкой Петро у форточки, смотрел искоса, как Аврелий сидит на кровати, опустив на пол ноги в тапках,—с Гошей.

— Далеко?

— К Бирюлевым.

Аврелий тяжело поднял набрякшую голову, злобно дернул подбородком.

— Ты меня, блин, не мудруй, Андреич,—никогда еще Аврелий так Петро не называл, слово на языке тяжело ворохнулось, но вылетело, и Аврелий вслед ему кисло улыбнулся. Все вокруг было уже другим, ирреальным, Аврелий тоже был ирреальный, он за все это время так глубоко упал во вневселенское, что до сих пор испытывал легкие первобытные укольчики не то совести, не то буддийской нирваны. Аврелию после вчерашнего показалось, что теперь он зрит суть, только сам пока грамотно истолковать ее не может. Катька все еще мельтешила под черепной коробкой крохотной муравьишкой и разливала по нутру горячее масло, Аврелий привык, стал считать ее частью глубокого философского аргумента, хотя уже не был уверен в том, что видел ее тогда и занимался любовью.

— Че происходит-то в этом мире?—гневно отчеканил Аврелий.—Че ты мне рассказываешь, как будто я тут не на кровати все это время валялся, а вместе с вами на кухне лясы точил? Куда они, сломя голову, унеслись?

Петро с сочувствием опустил глаза, начал:

— Немчинцы, знаешь... За этот месяц они несколько раз прорывали фронт и в конце концов остановились на самых подступах к столице. Все, кто хотел спастись, уже бросили свои дома.

— А мы что же? Одни тут?! Какого хера...

— Ты болел, врач категорически не рекомендовал поездки, которые закончились бы для тебя плохо. Я пообещал Вере, что возьмусь побыть сиделкой, а как только пойму, что тебе лучше, тотчас же снимусь с места. Мне думалось, да и не только мне, что немчинцы доберутся до Ашгата не ранее как через две недели, а значит приличный запасец времени еще есть,—Петро лукаво улыбнулся.—Ты совсем недавно встал на ноги, но столица уже окольцована—я жестоко ошибался.

Аврелий попытался встать, завалился на тумбу, чуть не опрокинув графин; ему помог Петро, схватил за подмышки, позволил пройти несколько шагов до окна. Аврелий оперся.

— Да мы сдохнем тут, ты понимаешь? Я насолил там какому-то белобрысому черту, задницу мне будут драть за это до смерти, а тебя просто отравят волгешником. Это все, блять, это конец.

На корне языка снова появилась болезненная горькота. Ирреальное, как и все вокруг, солнышко ярко светило на лазоревом небе, по улицам шныряли стайки крысино-серых шинелей военных.

Склеились друг с другом и война, и сон, и болезнь, и теплынь, превратились в тупое, почти игрушечное умиротворение, сковавшее весь город. Петро и Аврелий мирно стояли у окна, смотрели поверх крыш, подставляли лица большому солнцу, которое теперь грело, расцветало, начинало потихоньку зеленить траву на оттаявшей земле, пылить грязные мостовые. Сквозь табачный дым пробился даже слабый апрельский душок. И никакой чертовой войны. Ирреальный мир поглотил само это понятие, закрасил малярной кистью в ярко-ярко желтый цвет солнца и в не менее яркий чадяще голубой цвет неба. Комната на втором этаже Веркиного дома тоже стала ирреальной: оранжево-желтой, какой-то слишком картонной, маленькой. Глядя на такую, почему-то тошнит. Всего этого не существует, бред, да и только, думал Аврелий.

— А знаешь,—сухо начал Петро,—в газетах писали, что Ханс сбежал из больницы.

— Ханс...—промямлил Аврелий, осев на пол.

Петро обернулся. Небо позади вдруг нахмурилось, тень легла на картонный мир, и до звона в ушах бахнуло где-то совсем рядом, в соседнем районе. С лихим хрустом посыпались в комнаты осколки оконного стекла, затренькали переливчатым девчачьим смешком очереди. Оба припали к земле, Аврелия осколок тонко резанул по лбу. На улице россы отдавали команды, грузились в тачанки, а ирреальное все еще миролюбиво светило на небе.

Оба перебрались вниз, засели в коридорах, шурнутые с верхних этажей внезапной атакой. На улицах гремели тяжелые сапоги служивых. Вроде и торкало что-то сказать, да слова с языка не слетали, таились в закромах; в молчании Петро и Аврелий просидели несколько часов, иногда выходя в комнаты, чтобы выглянуть на улицу. Показаться там сейчас было смерти подобно—запросто вдарит немчуковский арсенал и делу шляпа, а не вдарит арсенал, так подомнет под себя какая-нибудь бешеная лошадь или продырявит за милую душу свой же, просто потому что ирреальное сейчас не только в мире, но и в людях, которые перестали понимать что есть белое, а что черное.

Аврелий вышел в зал и, вытянув шею, посмотрел, как по улице проехал груженный Уайт.

— Чего там?—спросил Петро.

— Грузовики едут.

— А-а,—равнодушно протянул Петро. Аврелию казалось, что этой оккупации он только рад, власти теперь возятся с другим, ежели совсем не смотались заграницы, а что там с Аврелием теперча станется—не его, барина, дело. Сжав кулаки, Аврелий собрался кое-что сказать, но не дал начать стук в дверь. Забарабанили кулаками, сипло крикнули:

— Дома есть кто?

Петро нервически сжал косой угол стены, прислушался, как будто проверяя догадку, медленно, а затем все ускоряя шаг, двинулся к двери. Аврелий проводил его взглядом, потом сам пошел не слишком уверенно следом. Петро отворил. На улице стоял какой-то офицерик без глаза, а рядом Димка, муж Веры, командующий батальоном, с грязным отощалым лицом в забрызганной дорожной хлябью шинели. Черные, как и у Верки, волосы лезли ему в глаза сальными шмотками, потливо блестели. Ошарашено взглянув на мужчин, он сжал губы, слабо покачнулся и еле выдавил:

— Веруся тоже здесь?..

— Уехала. Давно уже.

Петро масляными глазами посмотрел на зятя, положил ему руку на плечо, вглядываясь в рельефное от морщин лицо, ободряюще потрепал, как пацаненка.

— Прекрасно,—выдохнул Дмитрий, слегка приободрился, но, взглянув на Петро, принял деловой, командирский вид. Крикнув своим, Дмитрий указал на дверь, пригласил замызганных вояк на квартиру, а сам в темном углу начал разговор:

— Сами-то вы тут откуда взялись, Петр Андреевич? Жить надоело? Я когда шел специально сюды, так у меня сердце пухло, все боялся, что Верусю здесь встречу и кирдык, а встретил кого же—вас, Петр Андреевич и тебя, Аврелий,—командир посмотрел на Аврелия, который в стороне разглядывал его, как куклу, в форме, и под нос себе неслышно что-то бряцал.—Удивили вы меня, товарищи. От таких сюрпризов рехнуться недолго, хорошо, что к войне и ее неожиданностям уже притерся кое как, крепше сношу, а то бы, вас завидя тут в такое время... Нет, это не годится, плохи дела, нужно отсюда выводить срочно. А столица окружается, да-м, нехорошее дело, но с северо-востока у нас еще есть канал, стоит у Кулимина спросить,—Дмитрий остановил солдата, наказал ему позвать Кулимина. Кулимин пришел скоро—ошивался рядышком, подошел, тылом ладони обтер толстый нос в разводах машинного масла, откозырялся. На Петро он посмотрел с каким-то странным мужицким недоверием, учуяв крепостническим духом благородие, но тут же снова сморкнулся и отвернулся от греха подальше на командира, стараясь только не глядеть на чистую царицину одежу; в своих обносках ему вдруг стало жутко неудобно. Петро это почувствовал, отошел подальше в тень.

— Кулимин, будь другом, грузовики у нас есть, которые отъезжают на пополнение?

— Есть несколько.

Дмитрий радостно улыбнулся.

— Тогда ты это, организуй моим двум отходы быстренько, загрузи в какой-нибудь и двигайте, пока немчуки и там нас не прижали, понял?

Кулимин, тяжело вздохнув, ответил:

— Понял.

До настроения растревоженного машиниста Дмитрию не было дела, он еще немного побаландался с родней, все больше спрашивая о Верке и при любом о ней добром слове озаряясь, как мальчишка, маковым цветом, а потом вдруг получил от начальства приказ и грустно на месте с ними распрощался. Петро еле его отпустил, сам чувствуя в душе, что может с зятем больше не встретиться; суетливая возня разлучила его, оставила наедине с невеселыми мыслями, которые от мозга кидались к сердцу и вампирскими клычками посасывали изнутри. Только Аврелий еще был рядом, да был уже и не родной, а жестоко переменившийся. Вздохнув, пошел Петро за Кулиминым, слегка сторонясь и чувствуя, что много смущает его своим видом. Аврелий ковылял следом, тихо матерясь.

— Вона, транспорт ваш,—указал Кулимин на ободранный грузовичок, подошел спросить у машиниста, потом вернулся.—Через часик тронется, садитесь в кузов.

Оба устроились внутри и стали ждать. Грузовичок тронулся не через час, позже, никак не могли что-то уладить с маршрутом, притащили в грузовик еще нескольких горожан, на вид совсем обватившихся с большими мутными зрачками, в конце концов снялись с места и покатили на восток, к границе города.
Аврелий, маясь от болей в теле, угрюмо поглядывал на дорогу и стукался подбородком о грудь на кочках. Петро как будто спал, сложив руки на груди, временами беспокойно дергаясь и перекладывая их. Ватные пассажиры только тупо смотрели перед собой.

В голове булькали мысли, Аврелия укачивало от того, что все еще он чувствовал себя больным. Кругом люди были чужие, от Петро веяло холодом, и хотя Аврелий хотел с ним поговорить—сердце зло ныло и просило повременить; разговор откладывался, да становилось только хуже: тоска и подкорочный страх изматывали душу. Не вытерпев, Аврелий прикорнул, а когда проснулся, вместо Петро увидел опять Катьку. Она сидела, поджав под себя ноги, одну руку спрятала между ляжек, другой поглаживала сосок груди, вывалившейся из лифа.

«А ведь раньше и груди у нее никакой в помине не было, и дурнушка такая была»,—как бы невзначай подумал Аврелий, а потом, испугавшись, подскочил на месте.

— Э, Котик, ты ж тоже уехала?—чужим голосом просипел он. Грузовик в этот момент напоролся на кочку, и Аврелий с колен упал на четвереньки.—Котик, это как же так? Не было, а тут вдруг... Петро кудай-то пропал, не видела?

Катенька посмотрела на него равнодушно, поменяла ноги в другое положение, пальчиками надавила на малиновый сосочек, и вязкая каплища из него скатилась куда-то под одежду.

— Котик, это же как?—Аврелий подполз к ней, бухнулся в ноги.—А я знаешь чего? Я с того дня об тебе только и думал, прям крутилась перед глазами, подлюка, мне было что делать, ну а как мы в ту ночь, не чудо ли? Я правда, дурак, все уж позабыл, но знаю, Катенька, было как в сказке. Ты изменилась, сексуальная такая стала. Я много передумал, Котик, богинюшка моя, был не прав тогда, не прав, а сейчас понял это, болезнь глаза разверзла.

Катя отпустила сосок и обеими руками обхватила голову Аврелия.

— Пойдешь в услужение, Релюша?

— Пойду, пойду.

— Релюша, пойдешь?

— Пойду, куда денусь, на край света пойду.

— Релюш, отвечай!

— Отвечаю, отвечаю.

— Аврелий!

Аврелия встряхнули; хлопнув глазами, он увидел Петро, который слабо бил его по щекам, и пассажиров, скоро отвернувшихся, только Аврелий на них зыркнул.

— Едрит твои лапти, а Катька где?

Аврелий отполз в угол, дрожащими пальцами дотронулся до взопревшего лба. Невидящими глазами осмотрел катафалку, в которой ехал, отдышался и со стыдом обернулся туда, где сидел Петро.

— Опять болезнь мучает?

— Типо того...

Петро ухватился за балки и перелез поближе к Аврелию; эмоция на лице у него не менялась, пожалуй, с самого отъезда: все та же печальная безучастность, от которой Аврелий воротил нос—не любил он таких людей. Петро же как будто собирался что-то сказать, да не решался, с надсадной щепетильностью вглядываясь в лицо Аврелия, прямо так же как сам Аврелий это делал на ужине.

— Поведаться надо.

Машина дернулась, шофер зычно сматерился.

— Рассказать кое-что,—повторил Петро.

— Ну говори, раз захотел.

— Я вот все думаю, долго думаю, еще в тюрьме у них там начал, даже не столько о какой-то философии, а вот просто, по жизни, что мне уготовано...

Аврелий фыркнул. Оправившись от галлюцинации, как ото сна, Петро он слушал со скрытой усмешкой, гадая, о чем таком захотелось поговорить теперь ему.

— Поздновато о такой чепухе лекцию вести.

— Да это-то верно, Релюш, верно, но а как я начал вспоминать жизнь, все-таки не нашелся, за что б себя и похвалить мог, хотя думал, что стараюсь на какую-то благость, какую-то мирскую правду...и ни к тому, ни к другому ни на копейку не приблизился оказывается, ведь вон воспитанники мои во мне и человека-то не признают, да совершенно по правде. Разве я смог им обеспечить жизнь, разве смог я вообще хоть какому-то дитю в этом мире обеспечить жизнь? Верусе, тебе, Хансу, интернатовцам?

Аврелий откинулся на спину, недобро вздохнул.

— Знаешь, когда о таком люди разговаривали? Когда баб еще в одежде через дырочку того-этого. Честь, долг и прочее. А кто старое вспомянет, тому глаз вон. Слыхал? Сейчас это свою ценность утратило, и ты, Петро, неглупый человек, должен такую простую истину понимать. Люди честь перестали приоритетствовать, перестали о совести заикаться, потому что никого это все в наше время не уберегло. И тебе вообще просто стыдно с такими словами ко мне обращаться,—Аврелий по-особому посмотрел на Петро, сам про себя дивясь, как просто он его учит жизни, которой сам ни разу не знал по-настоящему.—Ты средь нас человек действительно стоящий, а сейчас, как дурак какой, вменяешь себе в вину то, что не удалось тебе только по стечению обстоятельств. Ты родителей моих в последние годы видел? Глазами своими видел, ходил к ним? То-то. Отец мой когда раскаивался? Мать моя раскаивалась? Она батю зарубила, а потом на коленях поползла ко мне лизаться, думая, что я любовник ей. Ханса ты видел? Видел, как он по наущении солдат над Катькой глумился? И никого из них совесть не тронула. Я! ни разу о совести не помышлял, потому что мне на нее насрать. Гликман тоже, небось, не...

На дороге со свистом пролетела очередь, которую сразу все сидевшие услышали и поняли. Аврелий замер, Петро предупредительно схватился за него.

— Немчуки!—заорал шофер, сбив к чертям все то, что хотел Аврелий рассказать, и следом крикнул иступленное:—Ложися!

Грузовик уже часа два-три где-то ехал, похоже что и за столицей. За это время пассажиры успокоились, решив, что от немчуков судьба уберегла, а вот сейчас случилось страшное. Аврелий, сглотнув, жалко воззрился на Петро.

— Гликман,—запоздало вертелось на языке.

Рядком просвистела шальная очередь, шофера, думалось, прибили на месте, когда разбилось вдребезги лобовое. Одна пулька задела обватившегося пассажира, который вслед за этим, как игрушка, завалился на бок, страшно выпучил глаза и лег, сверкая желтоватыми белками. Петро с Аврелием легли под защиту железных ободков кузова, по которым с визгом рикошетили пульки, брезент трепало от выстрелов, потом кто-то скомандовал отбой.

— Выходите из машины, кто живой!—крикнули по-немчуковски.