Фетишизт

Аврелия держали в околотке назойливо, долго, душили колючими переглядками в предверии ежемесячного смотра. Перерыли все карманы, выпотрошили измокший под дождем портфель, на зубок проверили монеты и отложили себе на всякий случай. Обозвали шпионом, прихвостнем немчуковской диктатуры и, погрозив волосатыми кулачками, сказали, что вызвали по этому делу главу городской управы. Все это Аврелий узнал через переводчика. Напрямую с ним общаться побрезговали, посадили перед носом пацана и велели ему по-немчински переводить решение властей. Скучая, Аврелий слушал, что ему говорит переводчик. Обязательно хотелось назло что-то сделать. Ситуация была дурацкая, лица палачей до одури противные, в душе скользко, как в луже.

— Вы плохо переводите, товарищ,—презрительно налегая на «товарище», заметил Аврелий.—Акцентом не те буквы выделяете и получается черти что. Поэтому мы, наверное, и войну проигрываем, что говорители у нас с куриными мозгами, и немчуки их за раз вычисляют.

— И ниче не с акцентом,—обиделся молодой.—Я в нашем селе лучше всех толкал по-ихнему.

— О, ну сразу другое дело.

Те полицаи, которые стояли в стороне и на ухо шептали переводчику, переглянулись, потом позвали главного и тихо заговорили. Переводчик совсем заскучал, начал кемарить. Аврелий периферией стал ловить, как мерцает пыльная лампочка на потолке. По ту сторону века поплыли разноцветные звездочки, подушечки пальцев опухли и закололи.

Один из переговорщиков кисло улыбнулся, посмотрев на Аврелия. В глазах его промелькнуло удовлетворение.

— От статьи вы все равно не отделаетесь, товарищ.

Переводчик открыл рот, чтобы начать, но его осадили. Аврелий грустно уставился на крышку стола, за которым сидел.

«Влепят еще статейку,—подумал Аврелий,—за откос. Тут они дюже горазды, чем в игрульки свои шпионские поигрывать».

Аврелия привели в барак к другим окученным.

Из-за боковой двери вдруг выскочил полицай, переводчика как ветром сдуло. Все «палачи» встали смирно. Аврелий только повел бровями.

— Управа пришла на смотр,—зашептались потемневшие от волнения головы.

С главного взошел в пропахшее потом помещение мужчина, прилично одетый, на вид сорока лет, с круглым румяным лицом, вокруг которого темнели спереди кучерявые, как у барашка, сзади гладко прилизанные черные волосы. Рядом как будто юркнула еще одна фигура, спряталась за спину первого, Аврелий не разглядел.

Старший полицай поздоровался за руку.

— Здравствуйте, товарищ зам главы управы. У товарища Кочехвостова, говорят, совещание, он не смог прибыть на проверку?

— Не смог,—утвердительного кивнул пришедший.—Я вместо него.

— Товарищ Фролов, вы, наверное, знаете, страна сейчас переживает нелегкое время,—начал полицай сквозь зубы,—каждая боевая единица на счету. С последней волной призыва обнаружились массовые откосы молодых и дезертирство служилых. За сегодня тридцать одного поймали праздно шатающимися,—полицай скосил глаза на Аврелия.—Мало того, находятся и такие, которые за иностранные деньжата готовы вынюхивать у нас конфиденциальные сведения правительства. Товарищ Фролов, мы службу свою чтим и выполняем исправно, но, дело ли, мириться с таким бесовством? Полагаю, следует принять некоторого рода меры и императивно спослать на фронтовые линии наших отлынивающих от дела граждан. Замолвите словечко высшему начальству? Что вы по этому поводу думаете?

Полицай напыжился и прищурил глаза. Собой он гордился. Перед лицом зама были пойманные руками правосудия злостные нарушители.

— Я думаю...

Товарищ Фролов не успел закончить, из-за спины его вынырнула тень, оказавшаяся вдруг при свете лампы среднего роста девонькой в ладно сшитом платье. Взяв Фролова за локоть, она мирно сказала «позвольте» и всучила полицаю бумагу. Фролов переглянулся с дамой, что-то понял, повернулся на полицая.

— Красно словцо я замолвлю Кочехвостому за вашу службу, вы бы только подождали всех подряд улицами хапать,—улыбнулся и положил руку на плечи даме.

Полицай побагровел и угловато раскланялся.

— Верка, ну ты даешь, а ведь не принеси тебя нелегкая, ведь и взаправду б засадили.

— Да она это уже давно придумала, геройство-то свое,—ввинтил Фролов и расхохотался.—Только и ждала удобного случая.

С Фроловым Вера хорошо зналась и рассказала, что папенька его с Петром Андреевичем был близко знаком, но со временем из Недокунево вернулся в столицу и там при новой власти быстро выслужился, оставив молодому Диогену карьерное подспорье. Аврелий про эту историю краем уха слышал. Петро о Фроловых говорил редко, больше тоскливо отмахивался, но нет-нет да за рюмкой добавлял об отце Диогена что-нибудь сглаженно-язвительное; тогда Аврелия это интересовало мало, а сейчас на Фролова он смотрел с большим любопытством.

— Папенька сказал, что тебя ждать надо, я и стала ждать, а ты даже письма не додумался отправить. Пришлось на вотч ставить все больницы, тюрьмы и управы. Траблс...

— Откель порядок: огород без грядок. Петров интернат с ног на голову поставили. Во всех селах бардак.

— На первый раз прощаю.

Разговорившись, Вера объяснила Аврелию, что он теперь, как близкий друг Петро и без года неделя партийный интеллигент, в армию не мобилизуется и что самого Петро на днях реабилитировали, потому что его чернявый подопечный оказал большую услугу росской армии:  раскрыл вражеские лагеря, застрелил двух немчуков, присужден к награде и теперь, раненый, с почетом переправлен в столичный госпиталь. Сам Кирмолай со свитой приходил к нему жать руку.

— Как в столице?—позеленел Аврелий.—Эта пакость тут?

— Ва-ай? По-моему хорошенький бой, я его видела.

На улице к идущим прилизался мальчишка с газетами. Блеснув ягодными глазами, он протянул Вере свежий номер.

— Только утром отпечатали, возьмите за монетку.

Аврелий косо взглянул на парня; червячок подозрения барахнулся под сердцем.
«Не мой ли это, из класса?»

— Верка, не бери у него.

— Что случилось?—вскинув брови, Вера отсыпала мальчишке медяков и повернулась к Аврелию.—На, посмотри, если не веришь.

Аврелий взял газету, нехотя пробежался по сводкам с передовой, зацепился глазом за фотографию Ханса, обложенного больничными подушками, и, сморщив нос, вернул газету.

— Он ведь был твоим учеником?—спросила она.

— Лучше б нога его не ступала в Недокунево.

— Ты так не говори,—встрял Фролов.—Это ведь подспорье. Авторитет заработаешь, в наших кругах— вещь позарез.

— Да на кой ляд мне ваш авторитет? Я сюда на побывку, а не на проживание.

— Кто знает, сколько эта побывка продлится,—многозначительно заметил Фролов и подмигнул Аврелию.

Доведя Аврелия с Верой до дома, Фролов откланялся и, заговорщицки похлопав обоих по плечу, сказал, что вечером придет с гостем. Каждый про себя сообразил, о ком ведется речь, и каждый про себя ощутил волнующее, томяще-теплое шевеление в груди. У Веры заискрились обрамленные пушистыми ресницами глаза, посмотрели с признательностью на Диогена и быстро опустились, как будто боясь, что ожидаемая радость так и не наступит. Аврелий вымученно улыбнулся, не обращаясь ни к кому конкретному. Диоген потер ладони и наконец ушел.

Вера повела Аврелия к дому. Весь второй этаж был оборудован под наем, на первом половина тоже сдавалась, но охотников до нее оказывалось мало: иногда отсиживались здесь врачи или присяжные поверенные, а потом быстро снимались с места. Аврелий и сам здесь вряд ли бы остановился, не будь он Веркиным другом: дурно выстроенное, холодное домишко взгляд не притягивало; диво только, как хорошенькая Вера живет здесь и не жалуется, а может и жалуется, да никто об этом не знает.

— Жильцы есть?—поинтересовался Аврелий уже внутри.

— Йес, наверху снимают две комнаты женщина с мальчиком.

В гостиной Аврелий прислонился к подоконнику, Вера мягко села в кресло.

Блестела брусчатка за окном, соседние дома грязными пятнами громоздились один за другим—глазу не за что было зацепиться и он тоскливо блуждал по карнизам, навесам ателье, редким прохожим, разглядывал их по ту сторону глаза, рисовал что-то свое, терял исходный образ и начинал по новой это сличение уже без надежды, что найдет родные сердцу картины.

У фонаря остановилась тонкая фигура мальчишки, Аврелий прищурился. Снова ему показалось, что мальчишка знакомый, из класса. Фыркнул и опустил глаза. На подоконнике лежали вразброс вспоротые письма.

— Это от Маши,—перехватила взгляд Аврелия Вера,—Бирюлевой. Теперь почти не пишет. Она что-то рассорилась с отцом и из Антилии уехала в Риггет. Вери гуд там живет, даже лучше, чем в Краслпорте. Хотелось бы мне, чтобы и у нас тут была настоящая европейская демократия, а не эта партийная диктатура.

— Что тут дерьмо, что там,—категорично высказался Аврелий.

Подслеповато щурясь в полумрак комнаты после уличного света, он пренебрежительно оглядел паркетный пол и хорошую кафельную печку, канделябр из позолоченного левкаса и папье-маше, буфеты и столовое белье; все здесь осталось по-дореволюционному. Верка тоже была почти дореволюционная: в похожем на гимназическое темно-синем платье с бантиком, ленточками, ситцами, рукавчиками, тоже белыми, и с тонким голубым платком на шее. Вот только внутри она была совсем не гимназисткой, Аврелий знал. Внутри она была другой: современной, прогрессивной. Аврелий таких сторонился. Он любил думать о новизне, радикальных изменениях, но боялся, когда менялось вокруг него, когда встречались ему энтузиасты и сыпали теориями одна хлеще другой. «Нужно скинуть партийных, а там и среднедостаточным лучше будет». О том, как будут «скидывать» и что за этим последует, он не думал. Хотел только, чтобы не как после царя.

Вера откинулась на спинку кресла. Нервно обхватив пальцами белый бантик на груди, она сказала:

— Это хорошо, что ты не изменился. Я боялась.

— Брешешь,—улыбнулся Аврелий.—Говорят, я располнел.

Вера сцепила пальцы и села в кресле прямо.

— И сам знаешь, что я не про внешность.

— Подтрунить хочу, нельзя?

— Оставь. В Недокунево и правда все плохо? Знаю, папа писал. Я наше село в детстве лютой ненавистью ненавидела, а как сейчас вспомню, сразу грустно становится по природе, лесам нашим, запаху дерева. По папе. Давно я его не видела, только письма одни. А вот ты его помнишь и село помнишь. У тебя другая жизнь. Ты словно во времени где-то там далеко-далеко остался, и я, когда подумаю об этом, сразу какой-то нежностью проникаюсь к вашему миру.

— Так чего не ехала? Мы, может, тоже скучали, а ты—баба городская, даже не подумала навестить.

— И сам ты меня не навещал,—сверкнула глазами Вера.—Ну что я там буду, как белая ворона? Прошли те времена. Уж лучше я начну вспоминать, чем сама...

Вера отвернулась и рукой машинально коснулась завитка на шее.

— Странная у тебя любовь. И хочется, и колется, и матушка не велит. Боишься, что укусим, цаца европейская?

— Ой и злой ты,—шутясь, отмахнулась Вера и снова пригладила непослушный завиток, краем глаза ловя лицо Аврелия.

Девичья ее красота еще теплилась в дерзком изгибе носа, гладких щеках, резной, как у статуи, шее. Замешанные в кровь францы побелкой струились по коже с прозрачной россыпью голубых вен, грубой, природной силой баламутили черные волосы. Вера и в детстве была белой и худой как щепка, а с возрастом стала совсем болезненной, не румянилась даже при смущении, выражала все через глаза, которые блестели по-особому, когда та сердилась или радовалась. Совсем кукла, если бы не розовые ее, слегка припухлые ладони, от которых веяло настоящим женским теплом.

— Злой— значит, надо было. Или у вас тут так не принято? Фролов что-то выкобенивается. Муж твой знает?

— Ты опять шутишь, а не знаешь, о чем шутишь.

Она встала, стукнула каблуками и оказалась у окна. Мимо Аврелия посмотрела на хмурую улицу, по которой все меньше и меньше ходило людей, на зажегшуюся в каком-то окне лампу. Бледное ее лицо напряглось.

— Пошли стол приготовим, лампы зажжем, кухарке закажу поесть,—посмотрела ему в глаза, но не нашла, что сказать больше.

Когда Фролов постучался к Вере, в городе давно стемнело. Холодок потянул из открытых форточек, замигали в окнах газовые лампы и свечки, начали бродить по комнатам мучнистые, овитые зернистой тенью занавесок силуэты.

Вера ходила по коридорам, останавливалась возле шкафов с книгами и, словно в дурмане, водила по корешкам тонким пальчиком. Аврелий притаился в углу, ощутив вдруг меланхолические спазмы, и Вере не мешал.

Фролов подъехал на своей машине, звякнул в колокольчик. Вера бросилась к дверям, подбирая на ходу метущие пыль юбки; Аврелий тяжело поднялся, но дальше прохода в гостиную не пошел.

Петро он увидел уже после того, как с ним наговорилась Вера. Под руку с отцом она прошла в гостиную и усадила его за стол. Все, как по команде, заняли свои места. Аврелий улыбнулся. Фролов что-то нелепо пошутил. Вера начала звать кухарку, чтобы принесла еще, потом совсем куда-то ускакала, сказав, что хочет позвать жильцов с верхнего. Ей только одобрительно загудели.

Петро за время плена замкнулся. В бывших прежде открыто-светлых глазах появилась тяжелая, проникновенная усталость. Все хотели заговорить о пустяках, поддевали случайно пущенными фразами события на войне и, беспомощно озираясь друг на друга, теряли разговор. Аврелий давно хотел рассказать Петро о Хансе, о своем плену, об отце, но при Диогене не мог раскрыть рта, поэтому только по-щенячьи наивно бросал короткие, полные надежды взгляды на Петро. Петро был глух как стена, или хотел казаться таким. Он отмахивался бессмысленными фразами, догадываясь, что с ним хотят завязать беседу и специально обрывая ее на корню. Диоген тайком признавался Аврелию потом, что даже в машине не смог вытянуть из него слова, хотя ждал согласия на вступление в партию. Свобода Петро зиждилась на общественном признании его партийным интеллигентом. С Диогена взяли под расписку обещание понудить Петра Андреевича вступить в партию, если тот действительно хочет свободно ходить под росским небом. Ханс здесь был лишь единственной ниточкой, которая сама по себе завязать всего обвинения не могла.

В партию затесались огрубелые молодцы-выпускники, которых прошлое не задевало; во всем они руководствовались настоящим, а идеологически неверный для нынешней власти—непримиримый враг. Он в отличие от немчука-перебежчика, пользы государству не приносит. Диоген кое-как вымолил сочувствия, а Вере рассказал другое.

Легкой поступью прошлась в гостиную Вера, приобняла отца и, поманив рукой, ввела слегка располневшую, аккуратно одетую Катерину с Бикуневым Сашкой под боком.