Фетишизт

— А ну стой, есть кто-нибудь толковый в этой яме компостной или все сдохли, а?!—схватился Аврелий за какого-то колченого мужика и пригвоздил к месту.

— А чей-то стряслось?—равнодушно сморкнулся пойманный, потер обрубленную ногу и, с намеком поглядев на Аврелия, предложил усесться на доски.

Оба подошли к скамейке, мужик сел, а Аврелий остался стоять, тряся в руках портфелем.

— На Косой пригорок, в поместье, нужно лекаря позвать. Там это... непредвиденный случай, каждая секунда на счету.

— А вы оттуда?—поднял глаза на Аврелия мужик.—Барин что ль? Так бы сразу и сказали, а то попался бы вам под руки какой из другой деревни, по носу бы тюкнул. У нас нет лекарей, и вообще вокруг тоже нет, только один фельдшер старый в Березово, который отказался ехать к линии, пушто на один глаз слепой, но к нему далече.

Аврелий в ответ на это засуетился, грозясь кулаками, но мужик только спокойно улыбнулся и сказал:

— Ладно, если дело сурьезное я чегой-нибудь для барина придумаю.

— Уж придумай, будь добр.

Мужик отошел, Аврелий проводил его глазами до березки и крикнул:

— Погоди, еще одно. Остались в деревне лошади и телеги? Мне нужно до станции.

— Ежели надо, то найдутся, почему это им не найтись, для барина-то тем паче. Сходите ко второй избе с краю, спросите,—ухмыльнувшись, ответил мужик и пошел дальше.

Аврелий продрог, идя по деревне, в которой с крыш ветрище слизывал всякую ветошь и швырял под ноги. Мужик остался где-то далеко, и про него Аврелий уже давным-давно позабыл. Вряд ли Франку можно помочь. Докторов в этих засранных селах отродясь не бывало даже в лучшие дни, а сейчас и подавно их не сыскать нигде в округе. Сам Аврелий притронуться к отцу не посмел. Было в одном только виде его распростертой туши нечто сакрально-исповедальное. Сыновняя связь это учуяла почти сразу, поэтому руки у Аврелия опустились сами собой. Мать он только для справедливости побил, обозвав шлюхой. Она это покорно приняла и даже поблагодарила. Мать совсем не изменилась, а уж он-то подумал, раз Лиза добровольно сунулась к отцу под одеяло, давнишний гештальт закрылся экспромтом. Тарас еще в гимназии трунил над ним, уверяя, что каждый нормальный ребенок в возрасте от десяти до пятнадцати лет должен хоть раз увидеть, как совокупляются его родители, и другие охотно ему вторили. Тогда они в красках поясняли маленькому Релюше, что человек просто-напросто обязан во имя перехода из стадии незрелой детскости в стадию психически оформившегося гражданина зрительно соприкоснуться с процессом полового акта отца и матери. Те же, которые вместо того, чтобы глядеть физические влечения, сами подвергались им, неважно по своей воле или принудительно, считались отбросами, неправильно прошедшими стадию развития, аутичными выблядками без будущего. Все, кого знал Аврелий из однокашников, в этом плане были просветленными. «Твоя мать последний раз спала с отцом до твоего рождения, и то, кажись, была не в восторге»—хихикал Тарас, а вместе с ним хихикали другие дети.

Когда Аврелий стоял в коридоре, слова Франка и Лизы пролетали мимо его ушей. Он просто по-идиотски радовался тому, что жизнь встала на правильные рельсы и вот-вот покатится в светлое будущее. После того, как нож воткнулся в член Франка, Аврелий еще не успел отойти от иллюзорного прелюбодеяния: теперь он не хуже Тараса.

Правда, очень скоро случай с Франком пошатнул уверенность Аврелия. Он бы даже прибил мать на месте, если бы знал, что от этого будет толк.

— Да это все чепуха: стадии, развитие; тоже мне, прибредилось, —сказал Аврелий в конце концов.—Знать бы, что с отцом теперь будет. Петро жуть как не хватает. Он бы не остался стоять на месте, сделал бы что-нибудь, достал бы врача из-под земли. Это я дурак. Не умею ничего сделать, как обычно. Петро знает толк... Про него мои что-то говорили?..

Кляня себя, Аврелий доехал до станции. Пока он трясся в телеге, настроение совсем испоганилось. Вагоны, битком набитые солдатней, с ревом уносились мимо платформ к полевым стоянкам. Люди гундосили возле изгаженных скамеечек, бросались сигаретами, поносили правительство—рокот стоял сумасшедший, запах перегара и застарелого пота врезался в нос со всего скаку и долго задерживался на теле. Аврелий был здесь давно, и тогда станция напоминала вымерший дортуар с одним-двумя интеллигентными пьянчугами, уснувшими возле бюста Фудзире. Сейчас это был солдатский ад; бюст вообще скоммуниздили.

— Товарыщ Аврелый? Дысмысл?

Аврелий разглядел в стороне от группы добровольцев переодетого в форму Кракова.

— Ты, Колька?—подошел Аврелий.—Юрист хренов, какой я тебе дисмисл? К Петро в гости еду. Сам куда намылился?

— Воевать,—простодушно ответил Колька.—В ополченые неохота, взялся в армыю.

Аврелий посмотрел на худосочного Кракова, вспомнил Петро, а заговорил вдруг о другом:

— Не видел Катю нигде?

— Не выдел, товарыщ, не попадалась на глаза, да ы мне кажется, она давно депротыровалась.

— Ясно. Бывай.

Аврелий отошел. Вот-вот должен был приехать его поезд, а уезжать чего-то совершенно не хотелось. Раньше Аврелий знал точно, что, уезжая, оставляет в селе Петро, и, приезжая, встречается с ним же, совсем не изменившимся. Сейчас он покидал развороченную клоаку, которую никак нельзя было назвать прежним домом; бросал родное место, не зная, увидит ли его когда-нибудь таким же, каким оно было раньше. Петро так и вовсе пропал. Вместе с ним пропала драгоценная точка опоры для Недокунево. Уедет он сейчас, а как потом Недокунево куда-нибудь сгинет? Пока он тут, еще где-то в закоулках удерживается призрак Петро, прежней Кати, флигелька; стоит ему сняться с места, все исчезнет раз и навсегда. Все умрет. Он останется один.

«Нет, не один. Я же не бомжевать еду, а к Верусику. У нее тоже есть воспоминания. А то, что если забудется все, оно, может, и к лучшему. Пристрелят этого пидорка и дело с концом, можно начинать жить заново».

На вокзале Ашгата из семи линий отправлялись только две, а остальные теперь вмещали под дебаркадером тела бойцов в бинтах по самые уши, лежащих плотно один к одному до самого ресторана. Врачихам с сумками волей-неволей приходилось отдавливать каблуками чьи-то пальцы с ушами и, чертыхаясь, убегать дальше.

Аврелия вместе с другими пассажирами пустили обходом прямо к улицам. Раньше он любил выйти на площадь и посмотреть теремки вокзальных зданий, людей, лошадей, магазины; сейчас приходилось выходить задом под противный дождик, который затекал за шиворот и щекотал лопатки. Портфель вымок и лоснился от воды, рубашка прилипла к животу. Вокруг суетились, работали локтями, по улицам летали группы студенток-санитарок, в подворотнях караулил городской состав, небо хмурилось и продолжало изрыгать дождь.

Кое-как Аврелий вытащил из кармана карту и посмотрел, куда идти до Веры. Выходило не далеко и не близко. На север, дальше, минут тридцать-сорок если пешком. Вторая Ракитная. Аврелий огляделся в поисках транспорта. Нигде не ржали лошади, не стучали колеса. Все носились туда-сюда на своих двоих, а он один стоял посреди движения, как пугало, смущался и не знал, куда себя деть. Краем глаза Аврелий заметил косящегося на него с недоверием правоохранителя.

— Прошу прощения,—он двинулся прямиком к полицаю.— Где можно заказать экипаж? Что-то ни одного не видно.

— Вам для какой цели?—свел брови мужик.

— Ну, обыкновенная цель, личная. До дома добраться. Что это такое в самом деле, я не имею права заказать экипаж?

— Не имеете. Экипажи реквизированы для нужд столицы. Сами шпехайте.

Полицай злобно оскалился, и Аврелий ушел в тень. В этом районе не было даже трамваев.

Еще раз украдкой оценив маршрут, Аврелий двинулся по улице. На севере Ашгата Аврелий вообще появлялся редко: ориентироваться в этих местах ему было сложно. По обе стороны тощих улиц соседствовали трехэтажные мезонины с карликовыми деревянными избушками; доходные дома, уходящие в небо, с маковками церквей; богадельни и жилые гусеницы с бывшими купеческими притонами. Эклектика здесь сводила с ума: улицы заворачивались в узел, приводили то к огородам, то к административным высоткам и институтам.

Публика в лучшие годы попадалась самая разношерстная: пьяная, побитая, бандитская, иногда студенчески-азартная, а сейчас народ как будто вымер и не казал носа из дому. Скрипя зубами, Аврелий колесил по подворотням, то возвращался снова на главную дорогу, то глубже уходил в новострой, ошибался, сверялся с маршрутом, искал указатели. Спросить было не у кого, морось превращалась в ливень. В столице была уже мартовская погода и слякоть хлюпала под ногами. Остановившись возле вывески, Аврелий сел на заборчик. Предупредить Веру о приезде было некогда, приходилось выкручиваться, но пока безрезультатно. Аврелий истоптал все туфли, пока рыскал по Ашгату. Хорош он будет, когда заявится в квартиру мокрый, как крыса. Верка поднимет его на смех, да и поделом.

— Погода ужасная,—сказали рядом с Аврелием по-немчински.

«И что эти сраные немчуки забыли в столице?»—лениво подумал Аврелий, посмотрел на порядочного с виду мужчину, вышедшего из лавки, и так же порядочно ответил:

— Йа-йа, онэ цвайфе, никаких сомнений. Да только что, черт подери, вы тут...

Не успел Аврелий вытянуть горящие ноги из туфель, как со двора выскочил полицай с площади, еще один полицай, оба тактично взяли его под руку, подставной немчук пнул его ради приличия в бок, и так все трое поволоклись на разбирательства.