Фетишизт

В этой кособокой домушке было хорошо. Аврелию раскололи гипс, обтерли ранки ядреной мазью, усадили за стол и накормили. Лампады по углам приятно замельтешили на периферии зрения. Никогда бы Аврелий не подумал, что с час назад немчуки вели перестрелку в нескольких километрах отсюда.

— В общем-то мы решили, что нечего ждать у моря погоды. Мы—это, то есть, нашинские из деревень, хуторов, да вот бывшие при хоспитале на подработках, которые еще успели унесть ноги от этой сволоты,—доверительно пробасил старый возчик с куцей бородкой, глядя на Аврелия с каким-то особенным, затравленно-героическим блеском в жидких глазах.— Пока армия очухалась, уж было поздно, они дошли до хоспиталя, а эти только начали стягиваться с юго-запада. Мы собрались и решили оборонять деревни, по окружности расстреляли группки евонных лазутчиков, а как решились выкуривать тех, что в хоспитале, к нам примазался меньшой, черномазый.

— Но вы ведь, позвольте, знали, что эта дрянь—немчуковская?

Аврелий фыркнул с досады. Мало того, что его мечты о справедливом наказании опять обернулись прахом, так еще и другие не увидели в этом ничего плохого.

— Знали, что немчуковская, и знали, что не дрянь. Молва про его папашу далеко пошла и до нас дошла. А даже среди немчуков есть разумные люди,—старый оценивающее оглядел Аврелия, улыбнулся.—Вы сами откуда будете? Местные же, вроде я вас видел?

— Да-да. Из Недокунево, учитель.

— А-а, Петра Андреевича из тамошних мест знаем-знаем, скоро его выпустят, мы подсобим всенепременно. Только это пока все тайно,—хитро улыбнулся старик.

Аврелий похолодел, узнав, что Петро все еще жив, да ко всему прочему скоро выходит, потом сам улыбнулся в ответ на улыбку старика и тут же почувствовал, как приятное тепло разливается по телу, согревает и возбуждает. Да он, признаться честно, никогда не верил в смерть Петро.

— А что там сейчас в Недокунево?

— Как на войне, друже, как на войне. Из стольни привезли какого-то управленца, посадили руководить взводом, молодых разогнали по северным приютам, а осьмнацлетних отправили месить ботинками грязь, скоро тоже присоединят к подкреплению. Учителей вот начали забирать, понемножку, потихоньку. Да, такие дела...

Старик смущенно прочистил горло. На этом разговор разладился. Аврелий уставился на свои руки, возчик машинально начал колупать занозистый стол, пока не вогнал себе под ноготь деревяшку; ойкнул, насупился и сказал:

— Вам надо ехать отсюдова, подальше куда-нибудь. У нас лошадь есть, повозка, отвезем. А то здесь негоже. Мешаетесь.

Аврелий с горечью подумал, что Недокунево сейчас как пороховая бочка. Настоящая передовая.

— Отвезите меня на Косой пригорок.

Старик шевельнул морщинами у глаз и посмотрел на Аврелия сначала с любопытством, потом со страхом.

— А вы, случаем, не Титовы? Не обессудьте, что спросил, это я из интереса грешного. Лицо у вас мне знакомое, манеры знакомые-то, а как сказали про косой пригорок, так сразу в голове словно картинка сложилась, да... Я у Титовых был дворовым какое-то время, возил их туды-сюды. Вы...вы сын ихний?.. Да, правда сын! какими глазами-то я на вас раньше смотрел, Иисус спаситель!—старик точно постарел лет на пять.—Вы уж извините, что я вас так это обозвал «друже», черт меня за язык дернул старого. Обдурил меня диавол, усыпил внимание, вот, сплоховал, не сердитесь, барин.

Старик вскочил с места и, не зная куда деть длинные жилистые руки, решил перекреститься.

Аврелий нахмурился. В глаза старика он не посмотрел, а только едко бросил:

— Какой, к черту, барин? Не помню я тебя. Может, был ты у нас дворовым, может, не был, ну а мне плевать. Старый, угрохали давным-давно императора, баринов и дворовых! У нас реформаты хреновы, партийцы или тебе снарядом мозги вышибло? Комедиант...

Старик только удивленно поднял брови и потрепал затылок.

— Ну, царя-то у нас отобрали, верно, а все равно он как будто есть и по привычке все это крестьянское общество тоже есть. Мне не знамо, кто в стольне сейчас верховодит, я сражаюсь за родину вопреки! и все-таки чин ценю, верность семье вашей ценю, поэтому говорю как на духу, уж простите великодушно...

Аврелия такое признание не обрадовало. Он с ненавистью уставился на низкий, рельефный лоб старика и почувствовал, как в душе нарастает ребяческий каприз, которому дать волю сейчас было даже интересно.

— Эка толкаешь! «Сражаюсь вопреки»—да так Дубравин не толкал. Ценности какие! А в мозгу своем мелком буквы собираешь, как при царе-батюшке и так же узколобо от языка отрываешь. Я, гляди, так тоже заговорю, хе-хе, да только нахер мне это надо. Вырастила партия тупое стадо, телом верное, а душой об одном: «Царь, царь, ой, дворяне, ой, бояре, ой, еще какая шваль!», Они б со стульев попадали, чиновники, узнай о таком предательстве, от кого—от рвани,—посмеиваясь, Аврелий встал из-за стола, увидел, как поскакал за ним ободрившийся старик, и махнул рукой, намекая на повозку.—Комедианты. Ну иди, запрягай.

Выйдя к лошади, Аврелий вновь хмуро отмахнулся от слов старика, нелестными выражениями обрисовал прежнюю жизнь и прежних людей, которых давно переварила земля. Сам он барином быть не хотел и стыдился увертываний старого возчика. Все резче и резче он осаждал несчастного, сильнее ругался и ядовитее обличал царя, которого крестьянин по-детски наивно обожал, как родного «батька».

— Ну как ты не понимаешь простых истин, Фока, раз уж твердишь с такой яростью о долге,—начал в который раз Аврелий, глядя как Фока—так звали старика—готовил упряжь.—Сейчас нужно равняться не на дворян, а на среднедостаточных, на наш пласт, то бишь. Дворяне себя изжили. Да они гангрена, ган-гре-на. Монархия погибла!

Фока его не слушал и талдычил о прошлой жизни, упиваясь ее образами.

Аврелий умолк и сел в повозку. Лошадь тронулась. Понятное дело, простой люд среднедостаточными стать попросту не мог; хватка у них не та, мозги слишком грубы; главная их цель—служить материалом для работы среднедостаточным. А вот кто среднедостаточным и может стать, так это дворяне, которые поняли свое место в жизни и приноровились к монете. Таких вот нужно отлавливать и всех под одну гребенку заталкивать в необходимый пласт, чтобы строить страну заново.

— Я вот сейчас вдруг вспомнил, как вы, пухленький, годика четыре, бегали по саду и барыня с Петром Андреевичем никак не могли вас усадить в карету, шоб поехать в стольню за какими-то ерундульками для комнат, а вам было весело так, и мне, глядучи на вас, тоже весело, так что барыня даже немножко злилась. Но ее понять можно. Боялась она, что вы совсем от рук отобьетесь. И отбились в результате. Она сердилась много, но щечки ваши ее всегда успокаивали.

— Фока, хорош чепуху нести, ну стыд и срам. Сейчас если кто-то навстречу поедет, как я им в глаза посмотрю.

— Никто навстречу не поедет,—вздохнул Фока.—Здесь одно ополчение, простой люд сюда боится нос казать, а наши, если и едут за продовольствием, то не по этой дороге.

— Ублюдская война.

***

У подъездной дорожки, заросшей снытью, Фока остановился и распрощался, сказав не без горечи, что его ждут у хоспиталя товарищи по оружию.

Аврелий прошел по саду, покрывшемуся сорной травой в проплешинах снега, и зашел в прихожую. Внутри было нетоплено, пыльно, поэтому одежду он не снял, а прямо так пошел к гостиной. В гостиной было холодно, камин не горел, мать не сидела, Аврелий только пожал плечами. Поднявшись по лестнице, он в полумраке коридора на память выискал ручку двери в отчую спальню и отворил ее.

Франк сидел в кресле и читал все ту же книгу. Послюнявив палец, Франк медленно перевернул страницу и, уткнувшись подбородком в грудь, продолжил бубенить под нос о шпицрутенах и малиновых задницах, никого и ничего не замечая.

— Почему мать не видно?

— Она малость приболела, лежит у себя,—прошамкал Франк и снова перевернул страницу.

— Я у вас останусь на время, отосплюсь, а там посмотрю, куда ехать и что делать,—неуверенно сказал Аврелий, думая о том, знает ли отец о недавних событиях в Недокунево и его окрестностях.—Есть комната?

— Понимаю-понимаю все. Комната имеется, твоя же. Немножко захламленная, правда, и немножко пыльная, но постель убрана и в шкафу, если хочешь знать, лежит кое-какая одежда на смену, чистая, обувь, нечищенная, но крепкая, и в платок завернуты небольшие деньги, лежат на комоде. Устраивайся, а потом езжай в столицу.

Франк глухо откашлялся и, выпрастав руку к тумбе, достал из ящичка распечатанный конверт.

— На, иди к себе, почитай. Мать извелась вся, бегала искала тебя, потом простудилась где-то, слегла,—сказав это, Франк вновь уставился в книгу и мыслями перенесся куда-то далеко.

Письмо было отправлено матери от Петро, и говорилось там о положении Аврелия и положении самого Петро, просилось приготовить комнату для Аврелия на случай, когда окажется совсем плохо. В конце приписывалось о золотых, скопленных на черный день, и Верусике, у которой были в Ашгате свободные нумера. Все это Аврелий прочитал, сидя у себя на кровати. В шкафу действительно нашлись старый серо-буро-малиновый костюм, рубашка, брюки и остроносые «денди», которые носил еще Франк. Золотых в платке хватило бы на месяц, может, на два.

Отложив письмо, Аврелий подумал о Вере.

«Как она там, интересно?»

Потом вспомнил среднего роста бледненькую девчонку с черными волосами и маленькими умными глазками и представил себе, как она изменилась.

«Да она, наверное, с ума сойдет, когда меня увидит».

Настроение Аврелия поднялось.

На утро Аврелий пошел проститься с отцом. Заглянув в приоткрытую дверь, он увидел в комнате у кровати скрюченную мать с острыми, как наконечники копий, плечами, а перед ней такого же бледного, раздетого Франка.

«Футы-нуты, что за собрание?»—подумал Аврелий и отошел в тень коридора.

Франк тяжело дышал животом и, хлопая мокрыми губами, рассказывал Елизавете:

— Я тебя прошу, как супруг. Сделай милость, дурында.

— Ой, ну я пойду за лекарем, он придумает чего-нибудь,—заломила руки мать и с жестяным стуком грохнулась коленями у полога.

— Да какого лекаря ты собралась тут искать? Нет здесь больше лекарей! Они все пену с губ солдат оттирают, а в деревнях остались одни повитухи. Мне тут не рожать, а упокойную выслушивать.

— Может, сходить, милок?

— Умолкни, дурында. Бери нож и режь.

Лиза на четверне дошаркала
до коробка, на которой указывал Франк, и вытащила нож.

— Ну что ты вбил себе в голову чепуху. Зачем это?—капризно протянула она и чмокнула Франка в бок.

— Это идеологический аспект, Лизка, тебе не понять. Я помираю, в груди колотит, а умереть с членом—ну уж дудки. Это, значит, я Петрушу предам. Оно ведь вот как получается, что Верку я ему родил!

— Как родил?—не поняла Лиза.—Чем?

— Да вот этим хуем! Ты, может, не знаешь, но после Соньки Петруша детей, говорит, ни-ни. Отослал ее с матерью в какие-то бугры на север и платит помесячно содержание. Он после того, я знаю, мне говорил, твердо решил, что больше детей иметь не хочет, да и, признаться, не может. Жена его, Маруся, тоже была нерепродуктивная, сухонькая, узкобедрая и ужасно целомудренная, ну ты это и так знаешь...

— Марусю как не знать, знала,—поддакнула Лиза и залилась слезами, целуя мужа.

— ...Вот, у них даже спальни были раздельные. Все знали, что у них детей никогда не будет. Петруша за женщинами не увивался, Маруся денно и нощно дома сидела, шила. А я дурак всегда мечтал об общей с Петрушей девочке, желательно черненькой такой и ловкучей, поэтому, когда Петруша с женой к нам единственный раз пришел, я заперся у себя и онанировал, представляя, как мое семя совмещается с его семенем и из этого сосеменения формируется головка, ручки, ножки, женские половые органы и таким образом рождается махонький зародыш, девчушка. И ты же помнишь, что не прошло и недели, как узналось, что Маруся беременна! Она была ужасно расстроена, вопила и рвала на себе волосы...

— Да-да, помню...

Лизка перебралась к мужу на кровать.

—...А Петруша так вообще ходил как в воду опущенный и хозяйство забросил. Оба они не хотели детей, но родилась Вера, и Петруше пришлось ее полюбить. Он к ней привык, пересилил себя, хотя чувствовал, что она ему чужая, но я же не мог ему сказать, что Вера это на самом деле моя с ним общая дочь. Он бы меня за это вмиг разлюбил.

Лиза как будто немного расстроилась и сморщила нос.

— Точно он тебя до этого любил.

— Любил разумеется, дурында. Это ж как пить ясно. Ты его почти совсем не знаешь, а я знаю. Он непостоянный. Сегодня одно, завтра другое. Долго с одним человеком никогда не водится. Быстро ему это наскучивает. Полгода возится с актеришкой каким-то, на другие полгода порывает с ним и заводит дружбу с пульским дипломатом. Тоже самое с мировоззрением—меняет как перчатки, все наши это понимали. От всех товарищей прежних он уже давно отдалился, только с нашей семьей все еще дружит. Знаешь о чем это говорит? Все это признаки глубокой платонической любви ко мне.

— А член зачем резать?

— Что значит зачем?—насупился Франк.—Честь по чести нужно резать. Хоть Вера и хороша, но Петруше я ей принес много горя, и справедливо бы было вполне перед смертью искупить мне перед ним этот грех. Веру я родил хуем, хуй поэтому нужно резать. К тому же, вполне вероятно, с точки зрения медицинской, так как Петруша в зачатии прямого участия не принимал, и гипотетически Вера родилась из моей физической спермы и Петруши спермы метафизической, а равно умственными каналами моего мозга и нервическим соединениями хуя, то, отрезав хуй, Вера совершенно естественно, лишившись подпитки своего единственного отеческого органа, зачахнет и помрет. А это для Петруши избавление. Я, так сказать, жертвую своей дочерью ради пожизненного и воспоследствии загробного понимания Петруши.

Лиза еще какое-то время корежилась, но, увидев, как Франк оплевал всю простынку красной юшкой, заволновалась и обхватила обеими руками жирный живот мужа.

— Дурью не майся, а режь, сейчас же! Это вопрос чести, безмозглая! На кону великая любовь!—выкатил красные, как у быка, глаза Франк, вцепился в плечи Лизы, ойкнул и вгрызся в шею.

— Ой-ей, режу-режу,—завопила Лизонька и предусмотрительно обхватила рукоятку ножа.

Франк снова отхаркал ржавую мокроту, откинулся на лебяжье-опилочные подушки, а Лиза уже встала на изготовку, замахнувшись, как спекулятор, и закричала.

Аврелий вихрем вкатился в комнату, смел с места мать, которая тут же ударилась обо что-то затылком и притихла. Обернулся на отца. Рукоятка торчала из паха, сильно кровоточила.