Фетишизт

Хоспиталь для Аврелия стал новым Недокунево, которым вдруг разродилось его тусклое, иррациональное сознание. Очень скоро он стал думать, что все так и должно быть, и хоспиталь— лишь пристроечка к его флигельку, в котором он отдыхает по выданному Петро отпуску, что сам Петро уехал по делам в город, а Ханса нет и никогда не было. Думая так, Аврелий иной раз блаженно глядел на белесое, медленно прогревающееся солнце на небе и широко улыбался, потирая ногу. Ее все еще перевязывали, хотя она уже не болела и была здорова. Доктора качали головами и, соглашаясь с фантазией Аврелия, продолжали полечивать не столько ногу, сколько его головную боль, чему сам Аврелий был втайне благодарен. В конце концов он поверил в эту жизнь, совсем одичал и стал для докторов предметом кислых насмешек. О Петро и маленьком немчуке с ним никто не говорил.

Любимым местом для Аврелия стала беседка на заднем дворе. Сидя в ней, он смотрел то на гуляющих по дорожкам хромых солдат, то на лес, еще укрытый снегом, и мычал как паленый саксофон какие-то махровые университетские песни. Аврелий пристрастился к мыслям о молодости и товарищах по университету, которые обмазывали ушной серой страницы его учебников за то, что Франк Титов был пидором.

«М-м, как трахнули царя по западному флангу, м-м, побежали на переговоры, м-м, какое несча-а-стье»—этот куплет один дрыщавый граф пел, хватаясь за зад и выкатывая рыбьи глаза, и все смеялись; фразу: «Боже, храни империю»—подхватывали хором; а до последней Аврелий никогда не дослушивал, потому что его замечали и с гиканьем прогоняли. Посмеиваясь в кулак, он вспоминал каждого. Разумеется, над ним издевались по-доброму. Это было в порядке вещей, по заведенному обычаю: он играет роль понукаемого, они—тех, кто понукает. Кроме того, в воскресные дни его даже приглашали на прогулки в город, которые всегда были маленькой хорошей традицией.

Он знал и графов, и князей в лицо, вот только всех их сейчас повыдавливали, словно прыщи, либералы. Титовых, как и Гогмана, уберегла только прежняя верность республике, которая, в общем-то, ни тех ни других уже не интересовала по существу, но при случае хорошо прикрывала задницу.

Будь воля Аврелия, он бы и монархистов, и республиканцев затолкал в гузно подальше.

В этот раз Аврелий задержался в беседке дольше обычного. Он думал, что его позовут на обед, но его не позвали. По заднему двору никто не гулял. Аврелий мурлыкал под нос «патриотическую». Последнее время в хоспитале было неспокойно, по коридорам бродили костистые подозрения, но Аврелий всего этого не знал и не видел. «М-м, расстреляют нас по воле батюшки, м-м, а мы и слова не скажем, м-м, ой, мамочки, не скажем, м-м-м». Сладко-сладко шелестит ветер вокруг беседки, а где-то возле хоспиталя происходит легкая сумятица, но Аврелий и этого не видит тоже. Лучше петь давно забытые песни, чем смотреть, как люди упиваются жизнью. Прямо под носом у Аврелия, в кустах за беседкой, показалась черная вихрастая голова, которая тут же исчезла, как огонек на болоте. Слова встали поперек горла.

Аврелий побелевшими пальцами схватился за край стола и вытянул шею, чтобы вновь разглядеть за беседкой голову, но не увидел ничего. Он чуть было не поверил в то, что чернявый волчонок следит за ним от самого Недокунево все эти дни, а он поет в одиночестве дурацкие песенки. Этот немчук уничтожил Петро, а Аврелий решил, что все наладится, если выкинуть из головы увиденное.

— Проклятье.

Аврелий шумно поднялся из-за столика и, обогнув его, подошел к тому месту, где видел голову в кустах. Его остановил истошный крик со стороны хоспиталя. Раздался одинокий выстрел, после которого на минуты три над хоспиталем воцарилась тишина, а потом просвистело подряд еще две пули.

— Расстреляют...нас... по воле...

А по чьей воле его расстреляют?

Аврелий никогда не думал о своей смерти, а вот о том, как разбивает в кровавое месиво лицо Ханса думал часто. Но это было давным-давно, кажется, что в другой жизни.

Из-за хоспиталя вышли двое и, увидев его, пошли навстречу с выставленными вперед холодными, мрачными дулами. Это были немчуки: характерные немчуки в серых, как булыжники, военных формах, с точно такими же зверино-отчужденными лицами, какие Аврелий видел на картинках в газетах. Один немчук был невысокий, с приплюснутой медвежьей головой и торчащими паклей соломенными волосами; другой повыше, лет сорока, причесанный по заграничной моде, с некрасивым худым лицом, которое постоянно шевелилось то носом, то бровями, то губами по отдельности, то всем вместе сразу.

— Йози, мои глаза меня не обманывают? Неужто у этих россов припасены резервы?

— Резервы, хромые на одну ногу.

Оба засмеялись. Аврелий неловко улыбнулся. В этот момент он представил себя размером с наперсток, а Ханса ростом до самого неба, с выставленной вперед ногой в кожаных нитхак, у которых подошва шершавая и плоская, как наждачка. И эта подошва все ниже и ниже опускается к его лицу; теперь уже не одни нитхи нависли над ним, а много-много-много колючих нитх, грозящихся раздавить его всмятку. Раньше Ханс был один, а теперь вместе с ним, получается, еще тысячи таких же Хансов, только подросших и заматеревших.

— Поведем его в комнаты, попридержим там до поры до времени.

— Йози, да на кой он нам, штатский?

— И штатский иной раз бывает полезен.

—Штатский меньше связан солдатским обязательством,—тот, что высокий, Йозеф, сверкнул холодно-заумными глазками, посмотрев на Аврелия, и сказал, шепелявя, по-росски:—Откута будешь?

— Из Недокунева,—откликнулся Аврелий прежде того, как немчук успел закончить фразу, и улыбнулся еще шире и глупее, надеясь только на то, что от него как-нибудь отстанут и уберут из-под носа пропахшие порохом дула.

Немчуки переглянулись, и младший начал торопливо говорить по-своему:

— Недокунево это возле дороги. Там еще много сел всяких. Он—местный и наверняка знает, в каких дебрях эти села находятся, а в селах провиант. Нашим ребятам хорошее подспорье.

— А ты говоришь от штатских никакой пользы.

Йозеф осклабился и, ткнув Аврелия дулом, приказал идти впереди до хоспиталя.

Аврелий пошел. В сущности ничего другого не оставалось.

С главного входа донеслись до него немчинские переговоры, громкое самодовольное гудение пяти-шести вражеских солдат и никакой знакомой речи. Аврелий похолодел. У входа стояло четверо немчуков, а с ними—Аврелий сощурился и прикусил язык—солдат, который приходил к нему в палату неделями ранее, а сейчас тараторил со всеми на собачьем немчинском с причмоком и наслаждением. Усатый ему хитренько подмигнул и отвернулся. Идущий позади немчук без удовольствия крикнул и стукнул Аврелия стволом, на этот раз по плечу.

Аврелия пригнали в палату, где помимо него сидело на полу еще два болезненных солдатика, прислонившихся к стенке. Сопровождающие немчуки оглядели комнату с одним окошком под потолком, на глаз проверяя надежность здешнего лагеря, и, перемигнувшись между собой, вышли, сверкая сапогами.

Аврелий остался один-одинешенек с приставшей как банный лист мыслью о Петро и солдате, который защищал Петро за желание помочь немчуку. Отчего-то Аврелий чувствовал подлянку, но никак не мог сообразить, в чем именно она заключается, как не мог взять в толк, к чему в этом соображении вообще Петро. Обдумав несколько раз одно и то же, Аврелий решил, что это просто-напросто неудачное стечение обстоятельств и, облегченно потерев лоб, присел на краешек железного каркаса кровати.

Петро с немчуками никак не мог быть связан. Он просто человек больших стремлений, возвышенных идеалов, чистых порывов.

Посмотрев на дверь, Аврелий растерянно открыл рот, но тут же и закрыл. Эти хапуги хотели с его помощью отыскать местные села; сломить его, перекроить по-своему и заставить, как ищейку, вынюхивать след между елками, чтобы в конечном счете прибрать к рукам все росское, а его, разбитого и ненужного, оставить помирать под осинкой в какой-нибудь глуши, откуда он никогда уже не выберется, а значит Ханс восторжествует. Этого Аврелий не хотел, как, впрочем, и не хотел умирать. А умирать приходилось и так и этак.

— Значит, умру. Петро умер, и я умру. Это по справедливости.

По правде говоря, Аврелий не слыхал о Петро с тех самых пор, но уже был уверен в его кончине также крепко, как и в том, что находился сейчас в большой заднице.

«Умру и дальше что? То есть, должен же я был жить, что-то говорить, что-то делать, меня убьют, и все это мое будущее в прах рассыпется? Вот так просто? Мысли из головы выбьет, все-все забуду...»

От солдатов повеяло холодным духом, и Аврелий сцепил руки на коленях, чтобы случайно не показать самому себе слабости и волнения. В коридоре завозились. Кто-то сказал что-то на немчинском, и Аврелий, думая, что говорят о нем, решил послушать. Общались на каком-то птичьем наречии, которого не разбирал даже Аврелий, хотя предполагал, что все склоняется к перечислению позывных, точек сбора и прочей лазутнической чепухи. Половину он прослушал. Чуть позже начали говорить о хоспитале. Аврелий снова насторожился. Говорили те же, кто и привел его в палату, калач и палка.

— Ты его видел? Собственными глазами?

— Клянусь, Йози! Мальчишка шастает по округе и, думаю, хочет подложить нам кучу знатного дерьма. Надо было спалить его тогда же, вместе с мамашей-иверкой.

Голоса притихли на время.

— Тогда, черт возьми, не дуйте в штаны, а стреляйте, как только он покажется на глаза. Нечистые должны быть уничтожены. Уничтожены! Понимаешь?!

— Абсолютно.

Они говорили дальше, но Аврелий уже не слушал. Он задумался и отвернулся к стене.

Вечером Аврелий, прикорнувший у стены, проснулся от скрипа окошка. Разлепив глаза, он увидел, как выскочила из окна бумажка и опустилась на пол.

— Я надеюсь, это ангелы отправили мне с небес послание,—Аврелий потер бок, в который въелся железный прут,—иначе, блять...

Заканчивать фразу он не стал. Почерк ему был знаком.

«Я памочь. Жди».

В палате стояла тьма-тьмущая, времени было около двух или трех часов ночи. Аврелий сидел под окошком, через которое попадал вовнутрь дрожащий пресный лучик не то от луны, не то просто от внешнего освещения, и кемарил над обмякшим в руках листочком.

«А знал ли усатый солдат о том, что Ханса хотят убить немчуки? Наверное, нет, потому что если бы знал, не отпустил бы. Выходит, Ханс совсем никчемная сошка. Ни там, ни тут ему не рады и покровителей у него нет. Мерзкий ублюдок, конечно, но одолеть его при нынешнем раскладе дел представляется куда более возможным».

Аврелий по-прежнему чувствовал страх, но над страхом была уверенность, что попадись мальчишка ему под руки снова, он, окрыленный новым знанием, уже не отпустит его так просто. Кроме того, маленький немчук шел к нему сам, а значит, оставалось только ждать момента.
Аврелия вполне это устраивало. Первым делом он расправится с назойливой мошкой. Чудесная перспектива, а главное—обнадеживающая. Хорошо бы было, чтобы Ханс не использовал в этот раз никаких своих гадких штучек, от которых Аврелия пробирало до костей, но ручаться за это было некому. Впрочем, Аврелий надеялся, что Ханс попридержит мефистофельские фокусы для немчуков.

— Эй. Ты жиф?

Дверь в палату отворилась. Аврелий не услышал, как кто-то к ней подошел, и вздрогнул. Немчук зашел со свечей в руке, притворил дверь и зажег две лампы по стене. Это был Йозеф, тощий, как палка, с измученным выражением лица, на котором сверкали тлеющими головешками голубые глаза.

Йозеф присел на железный каркас кровати и уставился на Аврелия. С ним никого не было, в коридоре стояла мертвая тишина, только трещали газовые рожки и капала где-то вода.

— Я понять, это ты прифел его сюда?—Йозеф встал, раз в третий окинул палату беглым взглядом, а потом подошел к Аврелию.—Маленького черта-иферка? Знаешь, нас тут быть шестеро и четыре росса, а теперь я и еще два наших. Остальные лежат и молиться на Командора, как помешанные. У них у фсех недержание. Хорошая работа, да...Фстать, жифо, сейчас ты на фсе посмотреть.

Аврелий послушно встал, спрятав листочек в карман.

— Зря это было затеяно, зря. Он, конечно, хорош использофать папочкины фокусы против нас, но мы его тоже обмануть, да? Ты, идиот, даже не знать, с кем сфязаться. Я знать.

Йозеф нервно стукнул ладонью по стене. Он говорил тихо, но было слышно, что у него зуб на зуб не попадает от внутренней трясучки. Аврелий ничего не понял, но решил, что, пока преимущество не на его стороне, лучше слушаться немчуков. Про себя он не без удовольствия отметил, что рожа у Йозефа зеленее ботвы.

Аврелия вывели из палаты и провели в другой коридор. Там, на скамейке, сидел немчук с медвежьей головой и, грызя штукатурку, скулил как полудохлая жучка. Йозеф прошипел ему по-своему:

— Дурень, мало того, что не поймал его, так еще и не удосужился проверить здешнее пойло. Он только одно и знает, что сыпать в еду отцовские химикаты.

— Но, Йози, откуда мне было знать, что он провернет это снова? Склады были закрыты крепко-накрепко и...

— Заткнись и встань, Пит. Сейчас-то мы приберем его к рукам, иначе, клянусь, капитан сдерет с нас семь шкур.

Пит смущенно опустил глаза долу и не сказал ни слова.

— Только не говори мне, что тебя накрыло прямо здесь.

— Еще нет, но, Йози, если я поднимусь, то с меня станет все тут обделать. Поди сам и застрели его за каждого из нас.

— Ну и хренотень, Пит, от поноса солдаты мерли только во времена конфедерации, а вот иверка я пристрелю, будь покоен,—Йозеф сверкнул глазами, обернувшись на Аврелия.—Россы еще пожрут говна.

В планы Аврелия жрать говно отнюдь не входило, поэтому он едко насупился и ответил Йозефу непоколебимо-язвенным взглядом.

— Смотри-ка, он разбирает, что мы говорим!

Аврелий запоздало спохватился, но Йозеф уже толкал его дальше.

— Я бы помозговал над тем, чтобы из росса, кумекающего по-нашему, сделать собачку на привязи, если б так не чесалось раздавить тебе башку, знаешь ли.

В этот раз Аврелий даже бровью не повел. Не хотелось опять давать пищу для ума этому нервическому подонку, да и собственная шкура сейчас совершенно некстати начинала нести паленым. Никогда Аврелий не подумал бы, что будет ждать помощи Ханса, как божественного озарения. Из боковых ответвлений к ним присоединилось двое немчуков с полотняными лицами и крепко сжатыми пистолетами в руках. Несмотря на то, что от обоих несло, как от авгиевых конюшен, держались они твердо и глядели жестко. Слабительные Ханса подействовали на них вполсилы, зато от остальной бравой армии осталось одно название—по дороге Аврелий встретил усатого, который облизывался в собственных фекалиях; ему так скрутило кишки, что он корячился на полу и срал туда же с кровью, покуда целиком не заговнил свои новехонькие немчиновские портки и не насобирал усами подливы.

Аврелия вывели на улицу. В одном плешивом пиджачке ночью было холодно. Кромка света, льющегося из хоспиталя, освещала небольшую площадку у крыльца, не более, и Аврелий подумал, что поймать Ханса, такого же мрачного и неуловимого, как сама ночь, немчукам будет сложно. А на утро сюда должен будет прийти капитан. Увидь он, что сотворил с его солдатами ребенок, Йозефу несдобровать. «Вот сам тогда и попробуешь на вкус дерьмо»,—подумал Аврелий. С другой стороны, мысль о том, что вражеский капитан подобрался чуть ли не к Недокунево, у Аврелия вызывала ярость. «Три года чекрыжить немчуков на границах, чтобы на четвертый они расхерачили все, южнее Ашгата? Какого, спрашивается, черта?!»

Йозеф вытолкал Аврелия вперед, а сам стал позади. Двое немчуков зажгли несколько уличных ламп, погремели оружием, а потом тихо растворились в сумраке ночи. Йозеф встал на изготовку.

— Руки вверх. Давно надо было это сделать, да? Пристрелить тебя вместе со всем местным отребьем.

Аврелий спиной почувствовал, как дуло пыхнуло на него пока еще фантомным варевом из огня и стали, в котором сплелись отчаянные потуги к жизни десятков людей—раз и все, тебя нет; сдох, как собака, от руки немчука, даже не сражаясь. А все из-за мелкой твари, будь она трижды проклята. Обидно до одури, что так и не получилось трахнуть Катерину; обидно, что с потерей Петро вся жизнь в Недокунево теперь пошла наперекосяк; сраное унижение, сраная война, сраная страна, которая не может ничего с ней сделать—все это чертовски обидно, а менять что-то уже поздно. Иной раз глядишь и думаешь, что при царе было покойней, даже воевали навеселе, зная, что за правое дело и статус, а сейчас вместо прежнего величия—равноправие: все в равной степени несут на спине горб и в равной степени от него загибаются.

«Умру пособником Ханса. Знал бы этот немчук, что я ненавижу мальчишку также сильно, как и он».

Йозеф выстрелил, засуетился и крикнул: «Хватать, быстро!». Теперь засуетились и другие солдата, залаяли, завозились.
Аврелий несколько секунд как дурак постоял, глядя на лес, потом почувствовал, что сердце у него бьется прямо в глотке, и обернулся. Двое немчуков, прятавшихся в темноте, схватили Ханса, хлопающего глазами-плошками, брызжущего слюной и ударяющего немчуков по костлявым плечам не то пистолетиком, не то рогаткой, пока Йозеф не отобрал у него игрушку. Теперь Ханс, попавший в ловушку, мог только кусаться.

Каким-то чудом Ханс оказался в их руках. Йозеф гаркнул что-то непереводимое напарникам и, растянувшись в улыбке, посмотрел на Аврелия.

— Ну-ну, полагаю, нашу маленькую победу следует отметить! Сегодня мы пристрелим не одного, а сразу двоих! Прямо сейчас, почему бы нет?

Аврелий успел только подумать, что ступни у него ужасно замерзли стоять по щиколотку в мокром снегу в одной тонкой туфле и гипсе, который никто так и не удосужился снять, как Йозеф снова поднял курок и прицелился. Снова выстрелили, и один из немчуков, державших Ханса, кулем грохнулся на землю.

«Твою мать, да это не этот стрельнул».

Йозеф сжался и посмотрел на издохшего солдата. Второй с трясущимися поджилками еще держал Ханса и буравил взглядом кровяное пятнышко на снегу.
Аврелий сделал шаг назад. Его не услышали, хотя снег и скрипнул под ногами. Он подумал, что помер бы прямо на месте от страха, если бы в голове не было столько крови, которая вела его за ручку не пойми куда и твердила одно: «бежать, немедленно». И Аврелий побежал, словно не на своих двоих, в лес, туда откуда стрельнули. Немчуки опомнились и начали палить по темноте, в ответ им зачастили из-за деревьев; Аврелий кубарем ввалился в жиденький сугроб, изломал ветки какого-то куста и нос к носу столкнулся с мягкой, шершавой тканью крестьянской робы. Его тотчас же схватили за плечи и лацканы невидимые пальцы и поволокли в темноту, а за спиной продолжилась неуверенная, редкая пальба.