Фетишизт

Момент глубокого человеческого потрясения наиболее явно отражается в тот момент, когда ребенка, родившегося в пузыре, начинают вызволять оттуда доктора. Эту грань между спокойствием и хаосом иногда называют катарсисом, хотя гораздо правильнее было бы назвать этот процесс его полной противоположностью.

Аврелий был далек от подобных размышлений. Он просто не знал и не догадывался о том, как можно в словах описать то, что он сейчас видел и испытывал, глядя за спину Ханса. В это же мгновение Аврелий разочаровался в человеческом языке.

Позади Ханса на железной табуретке сидела раскормленная свинья размером с двух Аврелиев и, дребезжа, как локомотив Ашгат-Дубровское, глотала через шланг, подвешенный к потолку, помои.

Приплюснутая башка, похожая на забитый дерьмом мешок, редко-редко колыхалась, сверкая тугими щеками; пальцы-крендельки рыскали среди нависающих друг над другом складок жира, поджаривающегося с двух сторон тощими жирандолями во все свечи; ливерное пузо бесконечно ширилось, возвышаясь над полом, выдавливало из пор пот, который сопливыми дорожками стекал по нему на пол и собирался в кастрюльки для испражнений. Казалось, что пузо рыдает горючими слезами, хочет выдавить из себя помои, но выдавливает из них только сок, а  комья дерьма оставляет внутри себя и больше растягивает кишки, больше раздается в стороны. Ноги, словно бублики, закрученные в сальные спиральки, дергались где-то внизу, заливали железные ножки стула водой или гноем. Между них, спереди, был воткнут шланг, закрытый наполовину обвисшим животом. Второй шланг, извивающийся, как глист, втыкался сзади.

Все это безостановочно тарахтело, качало, выкачивало, собирало, уносило, а свинья все жирела и жирела, и бока у нее от нагрузки чернели, но продолжали шириться. Пот уже не стекал, а пенился, как на сковородке, напитываясь грузным телом. В кишках было слышно дьявольское клокотание. Из пор начинало сочиться что-то вязкое и желтое. Одна капля прыгнула на свечу и погасила ее. Свинья эта уже была почти во весь закуток, но гноясь, пенясь и набухая, продолжала заполнять подпол своим телом и своим помойным гнусным запахом.

Ханс все еще улыбался. Глаза его блестели по-особому. Не смотря на свинью, а глядя только на Аврелия, он другой рукой незаметно щекотал себе член.

У Аврелия упало сердце. Черный, закоптелый страх сцапал его за бока и железным хватом пригвоздил к зрелищу. Нож выскользнул из рук.

Нерешительно повертев одуревшими от страха глазами, Аврелий отошел к стенке, остановился и, не сказав ни слова, вдруг кинулся к выходу; выскочил на улицу, проглотил свежего воздуха и, спотыкаясь о носы собственных туфель, бросился в лес.

То быстрым шагом, то трусцой, то просто короткими перебежками он плутал между куцыми елками; иногда останавливался, прислонившись к корягам, и по-идиотски смотрел на небо, иногда садился в снег коленями, мазал себе лицо мокрыми комьями, а потом вставал и снова, увязая в сугробах, плелся куда-то вдаль. По дороге от правого башмака у него отстала подошва и навек схоронилась под какой-то кучей. Аврелий возвращаться не стал. Он шел так, как будто подошва есть, и не говорил ни слова. От этого хождения он совсем отупел. Ступня окаменела.

Когда Аврелий вышел из леса к склону, у подножия которого копошились сдвинутые друг к другу впритык одноэтажные домики и палатки, он не понял, что пришел к солдатам. По его прикидкам идти надо было часов шесть. А тут находились люди. Как призрак он спустился к ним, огляделся, пошел. Один солдат странно на него покосился. Аврелий хихикнул, похлопал солдатика по плечу.

— У нас в подвале немчук окопался. Еле от него выкарабкался. Похоронить его там надо, да, основательно, хорошенько, иначе всех...хе-хе...всех на шланги свои насует, как гирлянды...хе-хе.

И упал на лавку—подвернулась нога.

***

Аврелия снова знобило. Солдат созвал все село и передал им слова Аврелия, после чего снарядили молодчиков и отправили в Недокунево. Самого Аврелия, почти как героя, шатающегося, полубезумного, с заплетающимся языком отвели к старому айболиту, который лениво осмотрел его с головы до ног и направил в госпитальную палату.

Аврелий лежал в палате уже несколько часов в компании молчаливых теней на двух соседних койках. Его переодели, напоили лекарством, перевязали ногу и, сказав несколько ободряюще-бессмысленных слов, сгинули в пустоту.

Засыпая, просыпаясь и снова засыпая, Аврелий каждый раз девственным взглядом оглядывал палату и с щемящей тоской в сердце вспоминал флигилек. Иногда он бредил. Перед ним вырастали странные, уродливые гарпии, в которых был то Ханс, то Катенька, то существо из подвала, то он сам вместо существа из подвала, и тогда накатывало какое-то непреодолимое жуткое волнение, под влиянием которого Аврелий порывался встать и убежать, растормошить лежащие неподвижно тени или поколотить первого встречного. Потом это проходило и наступало тихое отчаяние.

Аврелий не сразу сообразил, когда к нему пришел один из военных. Этот был с усами и, кажется, однажды приезжал в Недокунево за партией юнцов. Аврелий только бросил косой взгляд, вообразив из усатого продолжение свистопляски его собственного воображения, но солдат, вопреки всему, грузно уселся на кровать и поздоровался.

— Вот какое дело, товарищ,—начал он.—Мы нашли этого немчука и поймали, слава богу. В подвале...

— О, вы видели там чего-нибудь?

—Кой-чего,—солдат неуверенно встряхнул усами и продолжил:— Подвал весь разворотили, как котел. Пусто. Нашли только труп или даже скорее не труп, а что-то вроде мумии, уже почерневшей. Кто-то из смельчаков надоумился ее обыскать и прибежал с пачпортом. Оказалось, что это разыскиваемый изменник и буржуй Бирюлев. Ну, мы только плечами пожали. Немчук, значит, с ним расправился первее нас, так что уж теперь...Изменников дюже никто не любит.

Аврелий улыбнулся, озорно посмотрел на солдата и расхохотался так, что тени по соседству девичьи-робко заколыхались, как юбки на ветру, и вновь утихли. Известие солдата его поразило.

— Бирюле-е-ев?—издевательски протянул Аврелий, все еще посмеиваясь сквозь зубы и косясь на солдата с недоверием.—Мы таких не знаем, хе-хе. У честных людей под полом чтобы изменников находили, да когда такое было? Немчук, видать, сам и притащил, чтобы оклеветать, поганая скотина. Хорошо, что поймали, хорошо, что обнаружили. Слава, э...державе и партии во главе державы. И солдатству, конечно, слава, хе-хе.

Задней мыслью Аврелий вдруг припомнил, что у свиньи из подвала были разбухшие, как тюльпаны, карамельно-красные человеческие соски, человеческие пятерни на руках и совершенно человеческий туфлеобразный шнобель.

Солдат неуверенно подергал жесткий, как мочалка, ус и прибавил:

— Еще Петра Андреевича арестовали.

— Как арестовали?

Аврелий застыл с улыбкой на губах.

— Какого еще Петра Андреевича? Зачем арестовали?

Солдат тяжело вздохнул.

— С группой-де пошел командир наш, молоденький. Его недавно сюды поставили. Птенец еще, но, говорят, чегой-то уже по верхам нахапал, поэтому его теперь там дюже любят. Пришли мы в дом, а там Петр Андреевич с немчуком разговаривает. Ну стали его выпроваживать оттуда, пока молодой не зашел. Знаем все, что человек, мягко скажем, бедовый, да и вообще завелось так, что не трогаем его, хотя он иногда в своих делах немножко не по-правительственному идет. Думаем, ладно, бог с ним стариком. Тем более помнится, что при царе он был за революцию, а значит как бы нашинские партийные его в некоторой степени уважают и не дергают. То, что он с немчуком беседы вел, это, конечно, совсем не по-правительственному и даже не по-патриотичному, но мы в своих кругах, опять же, про этого мальчонку давно знали и полагали, что пока не поступало распоряжений, пущай старик с ним играется в благодетеля. Потом распоряжение поступило, отправили за парнишей, а его и след простыл. Ну, пристрелил его кто-нибудь и ладно. Дите еще. Забыли про него. В общем, к чемуй-то я. Петра Андреевича мы уважаем, промеж себя малость посмеиваемся, но все-таки уважаем, поэтому попросили уйти по-хорошему. Мальчишку схватить и отдать командиру. Нет же, вздумалось старику упорствовать. Мы все подумали, что он умом тронулся, забеспокоились. Зашел молодой, увидел картину маслом и стал разводить демагогию—только искры от зубов отскакивают. Повязали немчука, повязали Петра Андреевича. Кто-то из наших наущить попробовал, но товарищ его не послушал. Сказал, мол, «изменник есть изменник, плевать если раньше толкал революцию. Прошлое, дескать, прах». Мы глаза вылупили, но возразить не посмели. Жалко старика, про себя думали, разумеется, что однажды попадется на своей благотворительности, но не ожидали так скоро.

Аврелий смог только выдохнуть, как проткнутая грелка:

— Зачем же арестовали? Ничего он не сделал.

— Знамо дело, но куда уж с молодыми спорить. Сами еще под дуло попадемся. Да и откровенно говоря то, что он врага на груди пригрел, тоже не по-христиански, хоть и с благим намерением.

— А куда...куда его теперь?

— Не знаю,—простодушно отвечал солдат.—Под суд понятное дело, а в какой—сложно сказать. Скорее всего отошлют вместе с прочими виновными. Как раз утром приходили с рапортом, что пути восстановили, шпионов поймали и расстреляли. Правда в лагерях с пленными бастовать все равно не перестали. Они вишь чувствуют, что немчуки подбираются к нам все ближе, а мы отступаем и отступаем. Уже в затылок нам дышат...Скверно. Эхма, доберутся до нас ихние генералы. Тут же все враздрызг. То революция, то война, пятое-десятое, никаких сил у родины не осталось...

Аврелий посмотрел на солдата, как на зачумленного.

— И что мне делать?—вырвалось у него само собой.

— Вам?—усатый заговорщицки подмигнул и сказал:—Вы пока лечитесь, там посмотрим... Не поминайте лихом.

На этом солдат откланялся, поиграл усами и исчез, оставив Аврелия с двумя тенями.

Аврелий думал, что умер и сейчас находится где-то в междумирье, принявшем адски-тривиальный вид хоспиталя; солдат этот, значит, был его проводником, а тени, выходит, были такими же, как и он, душами. Целый час Аврелий мусолил эту мысль, потом неожиданно встал, всунул ногу в тапок, а другую, перевязанную, оставил голой, и пошел, жмурясь и подволакивая ступню, к окну. Тени не обратили на него никакого внимания. Он даже не вспомнил о них. За окном снова валил снег, который из улицы сделал тупое бельмо. Аврелий присел на столик, стоявший у окна, и замер.

Он припомнил с фантастической ясностью увиденное в подвале—сжался, как ужаленный; воссоздал в памяти слова солдата об аресте Петро—похолодел, как собачий нос, и лбом ударился о стекло.

— Нет, я, кажется, не умер.

— Петро посадили? Нет, ну вы слышали? Невозможно!

Аврелий сказал это вслух.

— На войне возможно все,—ответили ему тени.—То, что в мирное время было неприемлемым, сейчас стало в порядке вещей. Люди те же, места те же, поступки те же, последствия—другие.

Значит, война, как и всякое функционирующее начало в среде, влияет на человека. Аврелий об этом никогда не думал. Война не брала его за грудки прямо, а всякое большое изменение, не касающееся его прямо, он пропускал мимо себя и забывал. Вся жизнь—жизнь, какая она есть для всех—проходила мимо него, обгоняла и не оборачивалась.

Аврелий понял, что существует кое-что еще. К бесплодным разговорам о рангах и чинах прибавилось страшное, могущественное присутствие смерти, унесшей Петро, а Аврелий не сомневался, что с арестом к Петро пришла и сама смерть.

Бледный, Аврелий отодвинулся от окна.

— Петро арестовали. Это значит, что я его больше не увижу?

— Что вы тут делаете?—мягко скользнул в палату один из штампованных докторов.—Не положено, не положено. Возвращайтесь, лягте, ну когда еще выдастся такая чудесненькая возможность полежать в постели просто так и поплевать в потолок, не правда ли? Я вам, право, завидую. Тьфу-ты,—доктор обернулся на правую тень,—а я думаю, чего здесь так смердит? Трофимыч наш когда-то уж помереть успел. Жалко, одного немчука пристрелил. Жалко, жалко. Нужно его отсюда отнести поскорее, пока новые простыни не замарал вконец. А вы ложитесь.

Доктор так же мягко, как зашел, проводил до кровати Аврелия и, цокнув языком, ускакал к дежурному.

От трупа действительно ужасно смердело.