Фетишизт

Аврелия попеременно бросало то в жар, то в холод, когда он возвращался мыслями к случившемуся в классе. Начиналась лихорадка.

«Твари, сволочи. Говорят и сами не знают, что говорят. Это клевета по сердцу, по душе в первую очередь!
Но они не сами выдумали, что еды не хватает, что по новобранцам тоскуют, что я—зло, что жизнь у них стала никчемная. Это у нас она никчемная, и мы еще со своей стороны их опекаем. Они просто не способны сообразить эту махинацию самостоятельно, потому что на деле все не так уж и плохо. Они по наущению Ханса. Он тут, скотина, поработал. Пригрезилось не пригрезилось, а один из них точно был настоящий».

Незадолго до конца урока Аврелий решил спуститься вниз, чтобы поговорить с Романом Геннадьевичем.

Уже спустившись, он передумал.

Детвора со звонком обязательно выскочит в коридор, и молодой учитель пойдет вслед за ними, а значит Аврелию снова придется встретиться нос к носу с мальчишками.

Притаившись за стеной, Аврелий дождался звонка. Ребята высыпали из класса. Вместе с ними, посмеиваясь, вышел учитель. Его окружили со всех сторон дети, а он шутил и наигранно бранился. Аврелий даже подумал, что говорят о нем.

«Да пошло оно к черту, я к ним не выйду».

Роман Геннадьевич ушел, а за ним вскоре утекли, как взбалмошные ручейки, и все дети. Старый арифметик заболел, и поэтому сегодня было только три урока.

Школа быстро опустела.

Аврелий не любил пустоту в чужих домах, потому что тогда чувствовал себя как будто абсолютно нагим, беспомощным и смешным; вокруг него вырастала клетка с толстыми прутьями, которая, как механизм пытки, с каждым часом становилась все меньше и меньше; мозгам становилось тесно, и все больше они начинали мариноваться сами в себе—вынести это было почти невозможно.

Аврелий вернулся в учительскую на втором этаже. Домой он идти не собирался.

Бутыль с молоком стояла на столе в таком же положении и с таким же разворотом, какая она была сначала. Аврелий засопел и, с отвращением взяв ее, содрал бумажку, порвал и выкинул, а саму бутыль засунул за шкаф, подальше.

Он позволил увязнуть себе в болезненных чувствах, иногда вылавливая короткими проблесками жизни утренние воспоминания: проклятую Катерину, работающую заодно с Хансом; взбунтовавшихся детей, бутыль; Ханса. Шипел ветерок в щелях, как дырявые легкие остатками воздуха. Это все было каким-то страшным недоразумением, но что давным-давно в гимназии, что сейчас в этом паршивом интернате— никому до Аврелия не было дела, а дети смеялись и убегали, смеялись и убегали.

«Ни за что на свете не вернусь сейчас домой. Он там. И она там. Они сговорятся и убьют меня. Им плевать на то, что это мой дом, и что я в нем хозяин. Осквернили. Обманули. Я приду, и они убьют меня. Да хоть ударят кухонным ножом. Убить ведь просто. Всякий сможет, но не всякий захочет.

Я приду, никого не увижу, это будет типо западня. Распространенный прием. Мои инстинкты притупятся, я зайду спокойно в залу, может быть, даже сяду. И никого. Как будто все ушли. Я подумаю, что это замечательно, пойду стряпать ужин—почему бы и нет, раз без Катьки—встану, и тут она выскочит откуда-нибудь сзади и начнет резать спину, покуда он будет дурить мне мозги. Или наоборот: он резать, а она дурить. Или никто дурить не будет, потому что уже обдурили, а будут только резать. Вряд ли убьют сразу, сначала, наверное, просто поцарапают. Скорее всего будут пытать. У меня в подсобке лежат палки. Будут бить. Дети еще эти. Тоже заодно. Специально позовут детей, и они начнут бить. Может, кто подожжет спичкой. Зажарят для метафоры. И в конце шмякнут чем-нибудь так, чтобы наверняка. Неприятно будет».

Аврелий зажмурился. Мысли оборвались. Небо заволоклось и стало сумрачно в учительской, покойно.

Проснулся Аврелий от того, что прямо за дверью назойливо шкребали острым.

В крохотной учительской, в которой помещалось одно кресло, узкий стеллаж и деревянный короб, заменяющий стол, горела лампа приятным оранжевым светом. За окном уже было темно.

Аврелий как будто опомнился.

Подобравшись к окну, он робко выглянул наружу, но ничего не разглядел. Вдалеке чернел его флигель; ни в одном окне не горел свет.

«Где же они, собаки?»

За спиной Аврелия взвизгнула половица и засмеялся ребенок. Шкребание утихло.
Аврелий развернулся и, помертвевший от страха, вжался в стену. Среди мыслей промелькнула одна, запоздавшая, совсем несуразная и бессмысленная: «В Каролине значилось, что судебными писцами приглашаются дворяне и ученые. Отдельно дворяне, отдельно ученые. Это значит, что один никогда не станет другим. Непреложная истина, к сожалению или счастью». После этого в голову пришла более здравая мысль: «Они здесь».

Аврелий покосился на лампу, а потом на окно.

«Увидели. Поняли».

Он быстро потушил ее и, сгорбившись, присел возле двери. Спустя минуту начали болеть коленки и заныло под ребром. Упав на четвереньки, Аврелий подкрался к двери, отворил ее, выглянул наружу, опять ничего не увидел. Темная кишка коридора невозмутимо улыбнулась дряными прогнившими досками: ни детей, ни звука, ни даже ветра.

Одно толкало Аврелия вперед, совершенно другое говорило затаиться, свалить шкаф к двери и проспать в кресле до утра без еды, без ванны. От этого стало тошно. В каких-то глупых книжках у всех всегда были револьверы и тактика.

Положение Аврелия было другим, но ощущение близким к этому. Захватив с собой портфель, он выполз в коридор, поднялся и снова застыл на месте, прислушиваясь. Могильная тишина.

Аврелия трясло, но он тем не менее сбежал вниз и накинул пальтишко. Позади него тут же игриво застучали чьи-то башмаки. В Зидене ходили все здешние мальчишки. Это были маленькие нелепые склейки с сантиметровыми каблучками, заказываемые из фабрики бывшего Виктора Зидена на границе Ашгата; в таких ходил еще Аврелий. Стук их был узнаваем. Но позади стучали не пузатые зиденки, а плоские, кожаные нитхи, чей шаркающий субтон Аврелий часто слышал, лежа на кровати перед сном. Эти-то самые нитхи остановились рядом с ним, пошловато расшаркались и замерли на месте. Обладатель нитх сладко причмокнул и как будто бы улыбнулся: хлюпнула слюна на уголках губ.

Покрывшись испариной, Аврелий выскочил на мороз и побежал без оглядки как можно дальше от школы, как можно дальше от собственного дома; за ним побежали с десяток пар ног, теперь не понятно, в нитхах или зиденках; у него самого пылали щеки, которые жег мороз, и холодели пальцы ног, потому что между них опять застревали комки снега. Дорога вела к дому, в котором горел свет.

— Откройте, у-у-убивают! Дети с-с у-ума посходили,—заорал Аврелий еще на подходе.—Сослать их к чертовой матери на каторгу! Я,—Аврелий ввалился в слегка приоткрытую дверь, сбил кого-то с ног, сглотнул и пролепетал:—я показания дам...я...показания...пусть сошлют. Убили чуть-чуть не...не убили. Вон они..там.

—Какые люды,—съязвил Краков,—вас еще у прыгорка слышно было. Кто там вас убывал? На улыце ны душы. Товарыщ Гогман готовытся ко сну, вы поздно.

— Да поздно не поздно, все равно. Уйди с дороги,—Аврелий грубо оттолкнул тоненького Кракова и поднялся наверх.—Петро?! Ты слышишь меня? Петро! Нужно поговорить.

Аврелию не ответили, да он бы и не услышал ответа сейчас. В потемках по наитию он набрел на дверь и отворил ее машинально, не заметив даже, что под ней горит свет. Комната Петро была меньше комнаты Аврелия вполовину и освещалась лишь двумя свечами. Петро часто говорил, что этого ему вполне хватает.

Сам Петро, не успев еще раздеться, стоял у раскрытого окна спиной ко входу и снова курил, раз десятый за день. Там, на снегу, лежал светлый диск, вокруг которого царил тихий и плотный мрак, только выплывали изредка на свет кудлатые снежные хлопья, взбиваемые ветром, и быстро, но изящно испарялись в темноте. Было холодно, сквозняк въедался в кожу, но Петро ничего этого не чувствовал.

— Петро, че за холодина тут у тебя?—Аврелий потер руки и съежился на стуле у двери.—Мне поговорить нужно, сейчас, прямо позарез.

— Раз позарез, то я слушаю.

Петро вынул трубку и улыбнулся ночи; он не дрожал от холода и не старался запахнуться. Гогман не чувствовал температуры вовсе.

— Ты никак обкурился, товарищ? Я от холода сейчас околею, а тебе как будто в самый раз,—Аврелий попытался неловко съязвить, но, посмотрев на Петро прямо, просто замер с туповатой улыбкой.

— Да, Реля, я хотел покурить, поэтому открыл окно. Когда ворошил тумбы, нашел заодно дядькин табак. Дрянь. После нее отец водил меня по врачам, как собачку по выставкам. Однако же в память о моей дурости и о дяде эта чума осталась. С тех пор лежала при мне, неизвестно с какой целью, бесполезная, гнусная.

— Ты это,—Аврелий неуверенно почесал затылок, совершенно сбитый с толку,—завязывай. Мало ли, что убудет с гашишем в голове, или чего тебе там вздумалось принимать? Я в газетах читал...

— О нет, он все еще лежит там нетронутый, ты можешь взглянуть, если хочешь. Я вспомнил к слову. Для мыслей сейчас такой простор. Много ошибок совершено. Очень много. Я думал, что с годами их станет меньше, но оказалось, что стало больше.

Не закончив, Петро прикрыл окно, погасил трубку и обернулся на Аврелия.

— Во-первых, из Березова я заказал партию хлеба, пшена и даже мяса, представь себе. Они рядом с нами, пути сообщения не охраняются, все силы сосредоточены на западе, возле дороги. К Березову на восток нам пробраться несложно, а вот солдат там пока не было и вряд ли они свернут сейчас туда—им надо вычистить деревни на западе. Березовцев в последнее время сильно проредили, остались одни старики, которым в еде уже нет нужды, поэтому я и испросил с них излишки нам. Микола уехал по моей просьбе. Детям будет что есть. Вдобавок прибавлю к этому то, что еще имеется у меня.

— Ты сам что ли не будешь есть?

— Можно и не есть, раз такое дело.

— Ну, они этого вовсе не заслуживают, Петро.

— Как и все мы, но кто-то же должен есть?

Петро засмеялся.

— Во-вторых, я решил, что увольняю тебя.

Аврелий побледнел и истерически хихикнул.

— Не, ты правда завязывай. Тебе, может, кажется, что это озарение или еще какая херня, а я-то вижу, что это просто бред.

— Не волнуйся. Учить стану я, а тебе буду отчислять некоторую сумму, конечно, поскромнее, но и ее окажется вполне достаточно. Будь моя воля, поставил бы заместо тебя кого-то половчее, если бы такие здесь были. А таких сейчас не найдешь во всем Россе, увы.

Аврелий деловито скрестил руки на груди, внимательно разглядывая впотьмах Петро, и в конце концов недоверчиво спросил:

— Что ж, ладно, Петро, если считаешь это нужным, но что с Хансом этим делать? Ты возможно не в курсе, но он все еще здесь и наводит среди детей смуту. Он их подначивает к кровопролитию. Сегодня утром меня оплевали, а вечером чуть кишки не выпустили. Теперь мне даже в собственный дом зайти нельзя. В общем-то я поэтому к тебе и пришел. Детей нужно угомонить.

— Ханс?—Петро вздохнул и сел на кровать; с минуту ему пришлось помолчать, что-то обдумывая.—Так он здесь?

Аврелий кивнул.

— Раз он здесь...Завтра с утра зайду к тебе в дом. Мне нужно с ним поговорить...Я перед ним виноват.

— Если так, устрой ему бучу! Вызови солдат, чтобы этого ублюдка запрятали в лагеря.

Петро на это ничего не ответил; это было глубокое молчание окопов, в которые попал снаряд, и теперь они, тихие, под толстым слоем насыпи хранят оглушительную боль. Аврелий такого странного холодка не испытывал даже в школе. Там были мальчишки, все равно чужие, собранные в интернате со всех концов Росса, а тут сидел родной Петро, с которым творилось что-то неладное. Он спал с открытыми глазами и не помнил уже, казалось, ни про поставки, ни про Ханса, ни про Аврелия.

В конце концов Аврелий не выдержал и поднялся с места.

— Как дети, правда?—тихо спросил Петро, отчего Аврелий вздрогнул.—Я вот вспомнил тот день, когда впервые это было, лет в двадцать получается. Мне захотелось как следует повеселиться, поэтому я нанюхался того дерьма и ушел в забегаловку через две улицы от моей квартиры. Там я пробыл недолго. Мне все казалось, что на меня странно косятся. Боялся, что встречу кого-нибудь из знакомых, а те настучат отцу, и тогда не видать больше собственной квартиры. Вышел на улицу и отошел к театру Дягилева. Рель, помнишь? Его сын, кстати, погиб год назад, лошади задавили. Сам недавно узнал, удивился,—Петро откашлялся и закрыл глаза.—Там у театра стояла женщина. С виду на десять лет меня старше. Скромно одета, не броско, но по перчаткам похоже было, что проститутка. Она мне приглянулась. У нее лицо, помню, интересное, с бороздами, морщинками, чудаковатое, но симпатичное. А остальное меня даже не интересовало. Она словно поняла меня с полуслова, стоило ей только поглядеть туда, откуда я шел, и двинулась  следом. Мы зашли в парадную, стали подниматься. Она все зажималась, неловко крутилась. Взрослая женщина, а чего-то трусила. Может, ее смущали мои слова, может, дорогой костюм, может, неловкое обращение.

Мы поднялись на этаж, и я впустил ее в квартиру. В темной передней она замешкалась. Я закрыл дверь и сказал, чтобы она шла внутрь. Всунул целую пятирублевую, решив, что это благородно. Кое-как протолклись в зал. Мне пришлось обхватить ее руками, чтобы заставить идти вперед. Крики, визги, а мне все чудилось что это песни какие-то чудные, сказочные, только я их не понимаю, потому что на другом языке говорю. Пытался ей объяснить—жестами, стукал по мебелям,—а она в ответ мне продолжала этот истошный собачьий визг. Боялась зайти в комнату, таращилась в дверях. Я даже не видел, что она плачет, я вообще ничего не видел, только женщину какую-то другую, не эту, внеземную, как ангел библейский с глазами-бисерами.

— Ну, а потом чего?—выдавил Аврелий, который совсем перестал понимать, что ему говорит Петро, и все пытался сообразить, когда удобно будет ему выйти и позвать Кракова.

— Потом?.. Ты знаешь, что я с ней сделал? Это была обыкновенная женщина, которую я сграбастал прямо в каком-то переулке и силой потащил к себе, а в итоге не прошел дальше улицы, потому что упал вместе с ней на брусчатку, расквасил себе нос и заснул. Она убежала. Мне это стало понятно по утру. Думал, что деньги она утащила с собой, но потом вспомнил, что сам же их раскидал в забегаловке. Это было бы все забавно, пожалуй.

— Слушай, Петро...

— Я вот сейчас подумал, что зря рассказал это, потому что решил, что ты мальчик, а потом вспомнил, сколько тебе лет. Да, примерно так. Ты голоден, Реля? Возьми еды на кухне, там есть. Комната нужна? Следующая свободна. Попроси Николая, если он еще не спит, прибраться там.

— Петро, может...

— Да, Реля. И не бранись пожалуйста.
Слышать этих слов не могу.

Петро больше не ответил.

***

Аврелий кое-как устроился на жестких матрасах старой кровати с вензельками. То ли от россказней Петро, то ли оттого, что с утра во рту не было маковой росинки, у него разболелся живот. Скромной еды Петро ему не хватило, а большего в здешних кладовых не было.

Просидев несколько минут просто так, Аврелий решил перед сном мастурбировать.  Тоска зеленая и страх.

Раздевшись, Аврелий настроился на мастурбацию. Он дрочил до полуночи, но заснул до оргазма.

Рано утром, в шесть утра, Аврелий решил идти к себе сам. Оставив Петро досыпать в доме, он стащил кухонный нож и ушел на улицу. Надо было покончить с Хансом раз и навсегда.

Солнечный день поубавил в нем решимости: Аврелий надеялся управиться со всем при пасмурной погоде, которая в общем-то замечательно подходила его настроению, но светило солнце. Светило как обычно. Может быть, не слишком ярко и не слишком тепло для середины зимы, но в общем прилично. По краям небосвода еще густели длинноносые, вострые облачка, распадающиеся с каждой минутой все больше и больше, как затухающий дым над костром; голубые ели, укрытые сизой дымкой тумана, темнели вдали, за полями; еще не растаявшие сугробы сладко хрустели под ногами.

В такую погоду убивать было неловко, да и Аврелий сам прекрасно понимал, что рука у него на убийство не поднимется. Шугнет хорошенько пацана для острастки, а уж там...

Темный флигель между белым снегом и розовато-голубым небом выглядел как гнойник на здоровой коже. Ободранные доски, расчерченные белыми струйками окна, которые приходилось затыкать тряпьем, просевшая крыша и велик с педальными тормозами у крыльца. Это был велосипед один на целую свору. Обычно его использовали для того, чтобы посылать мальчишек в лагеря на работы или в соседние села, и только отличники раз в месяц могли поехать на нем к полю. Что велик делал сейчас возле флигелька, Аврелий сказать не мог.

Вытерев платком лоб, он машинально обернулся на дом Петро и пошел к флигелю. Отворив дверь, он подслеповато заморгал. В темной прихожей, которая почти сразу уводила в гостиную, никого не было, как и в самой гостиной. По всему выходило, что дома было пусто. Такую мрачную тишину в доме Аврелий не помнил. Ему нравилось тихое умиротворение, но сейчас это молчание пугало.

Ощущение родного дерева на кончиках пальцев, когда Аврелий стоял, опершись рукой о дверную раму, придавало уверенности. Он чувствовал, что дом на его стороне. Не знай он этого, ни за какие коврижки не согласился бы караулить Ханса под дверью, и только призрачное наличие хозяйского духа, понятное только ему одному, не позволяло сейчас же броситься наутек.

— Катерина! Ты здесь еще?—крикнул Аврелий жалким надтреснутым голосом.—Отвечай!

Никто не ответил.

«Ну конечно, кто мне ответит. А что делать-то? Что делать-то? Крадусь как шпион немчуковский».

— Не там с-смотрите.

— Кто сказал?!—Аврелий крутанулся на месте и, крепко зажав в руках нож, обвел взглядом дворик.

«Опять двадцать пять. Пусто».

Вся эта затея Аврелию уже не нравилась. Вновь протерев платком лоб, он решил поворачивать назад.

Сделав пару шагов, Аврелий услышал, как за углом дома, где стоит дровяной склад и находится проход в подвал, открылась медленно и громко старая дверь, взвизгнула, ударилась о камень и вновь погрязла в тиши. Дрогнув, он бросился за угол, но увидел лишь распахнутый настежь подвал, из которого дыхнуло на него сыростью и костлявым ожиданием чего-то изуверски-дикого.

«Да ну, я как будто не справлюсь с ним один! С этой дрянью назойливой!»

Вчерашняя слабость уязвляла себялюбие Аврелия, и сейчас, мысля здраво, он хотел показать всему свету, что какой-то несчастный полужид не сможет играться на его нервах, покуда он сам в состоянии хлестать плеткой и орудовать ножом.

Аврелий заглянул внутрь и увидел, что по стенам зажжены свечки. Скрепя сердце, он спустился. Как-то сами собой в голове пронеслись мысли о той злосчастной ночи, когда Ханс караулил его у двери с ножом в руках. А ведь Аврелий так и не знал, для чего он это делал. Хотел убить? Маленький мальчик хотел убить? Да разве может ребенок думать о таком?

Вполне.

И тем не менее Аврелий чувствовал, что Ханс не одолеет его. Ни за что на свете.

— Ну давай, выходи! Чего удумал жмурки.

— Нет, нет. Я просто чу-чу дальш-ше.

Аврелий приблизился к закутку, из которого доносилось приглушенное шкворчанье. В проходе находился Ханс, покачивающий головой и широко улыбающийся, только Аврелий этого не видел, потому что мальчишка стоял спиной к свету.

Посмотрев поверх головы Ханса, Аврелий сначала позеленел, потом посерел, затем сделался совсем белый, как мел, и, уставившись на Ханса, прошелестел ругательство, которое сам, наверное, не понял и не услышал.

Ханс захлопал в ладоши.