Связаны

Аника умирала.

И время, казалось, замедлило свой бег до единственного, бесконечно тягучего мгновения.

Я видел, как тускнеет блеск в её глазах, как медленно опускаются веки, словно было невыносимо тяжело держать их открытыми, а губы, ещё секунду назад сложенные в тень улыбки, разомкнулись и застыли.

Всё внутри меня кричало, требовало действия, но тело не слушалось. Я мог только смотреть, как мир безжалостно забирает у меня самое дорогое.

Дождь хлестал нам в лицо, смывая кровь с одежды, смешивая её с грязью и слезами, которые уже не замечал. Я закричал от ужаса, осознав, что сердце Аники больше не бьётся.

И в тот же миг, будто в насмешку, память выбросила мне совсем другое мгновение – то, где она ещё была живой.

Алый шёлк платья, белая роза в руке Аники, смущённая улыбка. Когда она наступала мне на ноги, а я делал вид, что не замечаю этого, оркестр играл, мир кружился вокруг нас, и мы были живыми – такими беззаботными, какими уже никогда не станем.

Тогда Аника и правда была лучом в моей жизни. А теперь этот свет угасал. Ладони снова стали липкими от крови, а в ушах зазвучала не музыка оркестра, а лишь шум дождя и её последний, прерывистый вздох.

В панике я стал тормошить Анику за плечи, сначала легко, потом всё сильнее, стараясь не смотреть на багровую ткань, пропитавшуюся кровью на стыке доспехов.

– Аника? Аника, посмотри на меня. Пожалуйста...

Но она не просыпалась. Голова безвольно болталась на тонкой шее, и это было так неправильно, так чудовищно неестественно, что у меня перехватывало дыхание. Веки ещё оставались сомкнуты, черты лица расслабились, и я прижал Анику к себе, уткнувшись носом в волосы, отчаянно пытаясь согреть её своим теплом.

Нет... Это не может быть правдой. Не сейчас. Только не с ней...

А ведь Аника так и не узнала самого важного, так и не услышала тех слов, которые я носил в себе все эти месяцы.

Два столетия прожитых лет я копил эту силу, власть, а теперь, с безжизненным телом на руках, вдруг осознал: всё это время я был никем. И лишь с Аникой стал по-настоящему жить. Она была моим единственным смыслом, а теперь и его отняли.

Магия ещё была во мне, но теперь всего наполовину – я чувствовал её, но та отзывалась с запозданием, будто половина моей силы ушла вместе с Аникой, а оставшаяся половина не знала, зачем ей существовать.

Моя ладонь скользнула по спине Анике и вдруг пальцы наткнулись на что-то твёрдое, торчащее из тела чуть ниже лопатки. Холодный, гладкий металл.

Я медленно поднял лицо и встретился взглядом с Аэрис.

Аника умоляла оставить её в живых, просила не убивать...

Я не медлил ни секунды и резким движением выбил из эфирки воздух. Аэрис рванулась вперёд, но я перехватил её руку, а эфирка, теряя сознание, вцепилась ногтями мне в шею. Зря она не сбежала тогда.

Я крепче сжал клинок и в то же мгновение вонзил его Аэрис прямо в сердце.

Лезвие вошло без сопротивления, и на миг воцарилась тишина. Тёплая кровь хлынула на моё лицо хаотичными, липкими брызгами. Аэрис не крикнула. Лишь её глаза внезапно распахнулись, наполнились непониманием, а затем животным, первобытным ужасом.

Тело не рухнуло сразу: сначала подкосились колени, и Аэрис медленно, почти церемонно осела передо мной на землю. Голова запрокинулась, а из раны в груди всё ещё пульсирующими толчками вытекала кровь.

Я равнодушно наклонился к ней и вытер клинок о краешек одежды. Затем отвернулся, и оставил мёртвое тело там, на холодной земле. Оно уже не имело значения. Ничто не имело значения, кроме одного.

Мои шаги поволокли меня обратно – туда, где лежала Аника. Вся ярость, опьянение мести тут же испарились, оставив после себя тягучую усталость. Я осторожно присел рядом с ней и впервые за долгое, невыносимо долгое время, разрыдался.

Война забрала у меня всех. Всех, кто был мне дорог. Солёные слёзы смешивались с дождём, стекая по лицу, а я сжал кулаки и закричал – от безысходности, от страха, от незнания того, как теперь жить дальше.

Пальцы дрожали, когда я дотронулся до лица Аники. Всё внутри сжалось от нежности, которая была так неуместна сейчас. Я осторожно заправил прядь её волос за ухо, вглядываясь в безжизненное лицо. Казалось, та вот-вот распахнёт глаза. Но Аника не открывала.

Я не помнил, как подхватил её на руки. Моё тело казалось чужим и тяжёлым, будто вместе с магией ушла и привычная лёгкость движений. Ноги сами понесли меня в неизвестном направлении, пробираясь через сотни, если не тысячи трупов.

Под ногами хрустела не трава, а сухая, потрескавшаяся земля, из которой ушла всякая жизнь. Ни зелени, ни мха, ни даже мокрой грязи – только серая, спекшаяся корка, потрескавшаяся от жары и времени. Казалось, сама земля перестала дышать, окаменев и превратившись в одну сплошную рану.

***

Озеро Жизни изменилось до неузнаваемости.

Некогда бирюзовое, с кристально-синей водой, теперь же стало алым. Берег был усеян сотнями мёртвых, лежавших вперемешку, и среди них не было ни одного целого. Отрубленные кисти валялись отдельно от тел, чьи-то ноги были вывернуты под неестественным углом, а из разорванных животов вывалились скользкие внутренности. И всё это месиво из плоти и костей источало жуткий, приторный запах гнили.

Дождь, ослабев, начал стихать. Я поднял голову к небу, и последние капли, редкие и холодные, стекли по моему лицу, смешиваясь с грязью и кровью, которые уже не имели значения. Сквозь пелену тумана, окутавшего берег, я разглядел бледную фигуру Никерии.

Она удивлённо изогнула голову и торопливо встала, но так и не сделала и шагу. Взгляд упал на безвольное тело Аники у меня на руках.

– Где Финн? – тихо спросил я, не узнавая собственный голос.

На некоторое время между нами воцарилась тишина.

На глазах эмерки выступили слёзы, и та замотала головой, пряча лицо в ладонях, но этого молчаливого ответа было достаточно.

Тело вдруг стало тяжёлым, как если бы каждая кость налилась свинцом. Я смотрел, как Никерия плачет, и не мог заставить себя произнести ни слова. Финн... Нет, он не мог... Финн всегда был рядом, всегда вытаскивал меня, когда я уже не видел выхода... Я сделал короткий, почти незаметный вдох и задержал дыхание на мгновение, словно этим можно было отмотать время назад.

Его больше нет.

И мир вокруг вдруг стал чужим, пустым, каким-то слишком просторным для одного человека. Земля уходила из-под ног, и я инстинктивно крепче прижал Анику к груди.

Но и её у меня отняли.

Всех.

Я рухнул возле берега. Слёзы жгли глаза, пальцы сжимали остывающее тело Аники, и, стоя на коленях в крови и грязи, я не мог заставить себя пошевелиться.

– Прости меня... прости... – сорвалась с губ молитва, обращённая в пустоту, где её уже никто не мог услышать.

А ведь я так и не сказал Финну, как много он значил для меня. Думал, будет время. Что мы ещё успеем...

Я посмотрел в пустые, остановившиеся зрачки Аники, в которых не осталось ни искры жизни. Ничего. А ведь она больше никогда не засмеётся, не нахмурит брови, не влипнет в неприятности.... Никогда не коснётся меня... Не улыбнётся, не заснёт вместе со мной, крепко стиснув в объятиях...

Я шатко поднялся с Аникой на руках и, не чувствуя тяжести, двинулся к воде.

Ноги сами несли меня вперёд, разгребая останки. Я отпихивал трупы, плавающие у самого берега, и не обращал внимания на то, что хожу по чужим костям. Где-то на краю сознания мелькнуло встревоженное лицо Никерии, но я не остановился. Лишь вошёл в липкую воду по колено, чувствуя, как она обволакивает ноги.

– Тарен! – встревоженно закричала Никерия. – Что ты творишь?

Но я не слышал её. Только осторожно отпустил Анику, и её волосы расплескались по жидкому мареву – багровому, вязкому, почти живому, где вокруг была одна смерть.

– Помоги мне... – произнёс я, отчаянно надеясь, что Озеро Жизни услышит меня.

Что оно исцелит, вернёт Анику, хотя знал, что лгу самому себе. Я глубже зашёл в воду, расталкивая мёртвые тела, и с мольбой прошептал, вглядываясь в мутную гладь:

– Пожалуйста...

Но ответом послужили прерывистые всхлипы Никерии.

– Тарен, пожалуйста, выйди оттуда, – сквозь слёзы прошептала она, но я не слушал.

– Верни её! Я сделаю всё что угодно! Отдам всё! Только верни её! – сквозь боль вырвался мой крик.

Я зашёл ещё глубже, и теперь кровавое месиво достигало шеи. Оно заливалось в уши, застилала веки, но мне было всё равно. Я уже почти не чувствовал своего тела, когда чьи-то руки вцепились в мои плечи и резко выдернули из воды.

Никерия, рыдая, цеплялась за меня, пытаясь вытолкнуть из когда-то бывшего Озера Жизни. Теперь же – Озера Смерти.

Эмерка отчаянно, порывисто обняла меня и уткнулась носом в мою грудь.

– Должен же быть способ... – сорвался с губ тихий шепот в её плечо.

Я замер, чувствуя, как Никерия сотрясается от беззвучных рыданий, зажатая в моих объятиях. Смотрел в одну точку, на алую гладь, и не мог заставить себя думать. Мир сузился до этого мокрого песка под ногами и запаха смерти, въевшегося в кожу

Сложно сказать, сколько мы простояли так, полностью потеряв отчёт времени.

Никерия первой пришла в себя. Эмерка отстранилась резко, почти оттолкнула меня, и я увидел её лицо – опухшее от слёз, с красными, безумными глазами. Никерия дрожала крупной, нервной дрожью, а пальцы мелко тряслись, когда та вытирала впалые щёки.

– Тарен! – голос сорвался, но она заставила себя говорить громче. – Тарен, ты слышишь меня?

Никерия вцепилась мне в плечи с такой силой, что ногти впились в кожу сквозь мокрую ткань.

– Очнись! Не смей уходить туда же! Слышишь? Ты не имеешь права! – её голос ломался, переходя в болезненный хрип. – Финн ушёл... Финн... Я не выдержу, если и ты...

– Я никуда не уйду, – прозвучал мой прерывистый выдох.

Никерия всхлипнула, но в этом звуке не было облегчения, только надрыв. Эмерка отпустила мои плечи, но тут же заметалась, будто не зная, куда деть руки. Видимо всё ещё ждала, что я снова отключусь, провалюсь в ту тьму, где даже её голос не сможет меня достать.

И тогда, глядя в водную гладь, я вдруг вспомнил. О старой, пыльной записи, которую я когда-то пролистал и счёл бредом.

– Раньше я рылся в архивах библиотеки Дугаласа... Там была одна запись, древняя, сомнительная, но выбирать не из чего. В ней говорилось, что Озеро – это всего лишь бездушный механизм, которому наплевать, что пожирать: жизни... или силу. Оно может воскресить во второй раз, но за нашу магию. Две жизни за две другие.

Никерия отшатнулась, губы задрожали, а когда я снова потянулся к ней, та резко отстранилась и с надрывом прошептала:

– Думаешь, я не хотела? Да я молила его часами! Пусть оно заберёт что хочет в обмен на жизнь Финна... – эмерка покачала головой, слепо наблюдая как алые капли заструились по запястьям. – Но потом представляю, как Ренн тянет ко мне руки, ищет... – голос Никерии затих, утопая в бессилии. – Не могу. Просто не имею права...

Она подняла на меня глаза, и в них не было ни упрёка, ни гнева – только мёртвое, болезненное осознание.

– Если моя магия уйдёт, Ренн останется совсем один. И что тогда? Что мы ему оставим? Финн израсходовал всю магию, пытаясь спасти нас, создав водный барьер... Как мы сможем защитить единственного ребёнка, если оба будем лишены силы? – Никерия снова залилась слезами, ткнув меня в грудь. – А захочет ли Финн жить, зная, что больше не может защитить ни меня, ни сына?

Она пинала меня, била кулаками в грудь, пока силы не иссякли – тогда Никерия безвольно повисла в моих объятиях, и лицо её стало стеклянным и пустым, будто внутри уже не осталось ничего живого. Мне показалось, что стоит сделать шаг, и Никерия просто рассыплется.

Я держал её, хотя сам уже не принадлежал телу. Аника лежала где-то рядом, бледная, холодная, и единственное, что у меня всё ещё оставалось, – это сила.

И вдруг я осознал: Озеро уже знало, оно ждало не её, а меня.

– Прости... – выдохнул я в волосы Никерии. – Ты сделала свой выбор, а я сделаю свой.

Она испуганно попятилась, сверля меня взглядом, полным неподдельного ужаса, и беззвучно прошептала:

–Ты уверен?

Я не ответил, не дал себе и секунды на сомнение. А ведь когда-то приходил к этому Озеру в надежде не лишиться сил... Теперь же всё иначе. Я пришёл сюда, чтобы добровольно отдать их. Ради Аники.

Взяв её на руки, я смахнул грязной ладонью капли с лица и поцеловал в холодный лоб.

– Судя по всему ты считала меня рафеллом особенным... однако это не так. Я не сумел защитить ничего, что было мне дорого и даже не добился того, что от меня требовалось... Как элеморд я и моя магия ничего не стоим, – прозвучал мой шепот перед тем, как погрузиться под толщу воды. – Я люблю тебя...

Озеро обволакивало меня, цеплялось за кожу тысячами невидимых иголок. Я слабо почувствовал, как магия внутри меня, встрепенулась, почуяв опасность. Она сопротивлялась, сжималась, не желая уходить. Это была не просто сила – это была моя суть, моё право на жизнь.

Сначала была тьма.

Затем холод, пронизывающий до костей. Течение увлекало меня всё глубже и глубже, а затем меня озарила золотая искра.

Свет сиял вокруг, и я не сразу осознал, что он исходил не извне, а от меня.

Прозрачные нити рвали сердце, вытягивая по крупицам то, что когда-то делало меня мной. И с каждым разом из меня уходила часть воспоминаний.

Я чувствовал, как тускнеет яркость того дня, когда мы с Аникой танцевали, как стирается острота её улыбки, точный звук смеха. Я отдавал Озеру не только силу, но и себя самого, платил нашей общей памятью за призрачный шанс спасения. И это было в тысячи крат больнее, чем раны от боя. Это было уничтожением для нас обоих.

Вместе с уходящим светом во мне проснулась такая боль, что мир перестал существовать – она была везде: в костях, в мышцах, в каждом вздохе, будто шипы впивались в лёгкие, а кожу раз за разом сдирали, обнажая мясо. Я стиснул зубы до хруста, но не издал ни звука.

Вода, смешанная с чужой кровью, хлынула в горло. Меня трясло так, что казалось, тело вот-вот разорвёт изнутри. Агония длилась вечность, пока я был на грани, между жизнью и смертью.

А потом свет просто исчез, точно его вырвали вместе с последним куском души. Осталась одна чернота. Бездонная, давящая, в которой больше не было ни агонии, ни мыслей.

***

В глаза ударил свет. Глухая, ноющая боль медленно тянулась вдоль тела, словно внутри застряло раскалённое лезвие и с каждым движением проворачивалось всё глубже. Я зашёлся хриплым кашлем, выплёвывая сгустки крови.

– Тарен! Тарен! – глухо донеслись до меня истеричные всхлипы Никерии.

Голос пробивался сквозь вату, которая заполнила голову, и я никак не мог понять, где нахожусь и как здесь оказался. Под спиной оказался холодный, влажный песок, а где-то рядом, на грани сознания, слышался плеск воды – той самой, в которую я погружался. Или не погружался? Воспоминания отказывались собираться в цепочку.

Я с трудом разлепил тяжёлые веки.

Внутри было тихо.

Я попытался призвать магию, но привычного отклика не последовало – только глухая, мёртвая пустота там, где всегда кипела сила. Будто меня выпотрошили, оставив одну оболочку.

И всё же сквозь эту боль пробивалось нечто важное – чувство, что рядом есть кто-то, кого я должен был найти.

Она где-то рядом и она нужна мне, но её лицо расплывалось в сознании, черты ускользали, и я никак не мог за них ухватиться. Знакомое слово кружилось где-то на краю сознания, ускользая, как вода сквозь пальцы.

– Где Аника? – спросил я хриплым, не своим голосом, надеясь, что имя, произнесённое вслух, вернёт мне память и удержит её образ.

Никерия молча кивнула в сторону тела, лежащего на песке, и я, сам не понимая как, оказался рядом с ним. Словно не я двигался, а кто-то другой управлял моим телом – тяжёлым, непослушным, чужим.

Я упал на колени, и песок, холодный и влажный, впился в кожу, но я почти не чувствовал его – только тяжесть, которая разбухала, заполняла собой всё, не оставляя места ни для мыслей, ни для ощущений.

Передо мной лежала она. Я знал, что это она, хотя лицо всё ещё расплывалось, не желая собираться в знакомые черты. Я рухнул на её грудь, прижимаясь щекой к холодной коже, и замер, вслушиваясь в тишину под ней. Там не было ничего. Ни стука, ни дыхания – только та же бездна, что разлилась внутри меня.

Сознание отказывалось принимать то, что видели глаза. Я смотрел на Анику и ждал, что она вот-вот очнётся, скажет что-то, улыбнётся – но та лежала неподвижно. Моё прикосновение, дрожащее и чужое, скользнуло по влажной щеке, смахивая песок с ресниц, но девушка не реагировала.

– Тарен, хватит, – донёсся голос Никерии откуда-то издалека.

Её пальцы легли мне на плечо, осторожно, но настойчиво, пытаясь оторвать меня от того, что уже нельзя было изменить.

Во мне что-то оборвалось.

Руки сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони, а из горла вырвался хриплый, сорванный звук – не слово, не крик, просто боль, которую нечем было выразить.

– Почему оно не помогло? Почему?

Никерия не ответила. Что можно сказать тому, для кого время давно перестало быть лекарством? Она просто шагнула ко мне и обняла. Моё тело содрогалось от беззвучных спазмов, будто из него вытряхивали всю душу. Я рвался на волю, кричал, выкрикивал обрывки проклятий и молитв, а Никерия просто сдерживала меня – единственная, кто ещё остался.

***

Полностью потеряв отсчёт времени, усталость накрыла меня, как волна, и я, сам не понимая как, оказался сидящим на песке рядом с Аникой.

Я смотрел на восходящее солнце и не мог понять, почему оно продолжает светить, почему мир не остановился вместе с ней. Оно было таким же, как вчера, и позавчера, и много лет назад – тёплым, золотым, равнодушным. Его лучи касались тысяч лиц, но лица Аники среди них больше не будет. Мир продолжал жить. Но без неё.

Вся моя долгая жизнь, все накопленные знания и сила – всё это оказалось пылью. Бессмысленной суетой, которую я по ошибке принимал за существование. Я прожил столетия, чтобы в одно мгновение понять простую и убийственную истину: у меня больше не было смысла жить.

Я сощурился, позволив солнцу прожигать веки, и провалился в давящую тишину, из которой не хотелось возвращаться. Не знаю, сколько прошло времени – минута, час, вечность...

Что-то дрогнуло в моей ладони.

Лёгкое, почти невесомое, но такое реальное, что я не мог это игнорировать.

Я боялся поднять голову. Боялся, что это просто игра уставшего разума. Но когда всё же посмотрел вниз, увидел её бледную, дрожащую руку в моей.

Время остановилось.

Сердце, замершее несколько часов назад, дико и болезненно рванулось в груди, готовое разорвать рёбра.

Я рванулся к Анике, забыв о боли и осторожно коснулся её лба, вглядываясь в каждую ресницу, в каждую тень на лице.

Секунду...

Другую...

Ничего.

А потом, будто в ответ на моё отчаяние, её веко едва заметно дрогнуло.

Аника медленно приоткрыла глаза.

Они были мутными, как утренний туман над морем, но в них уже теплился слабый, неуверенный свет. Она не спеша моргнула, пытаясь сфокусироваться на моём лице.

Я глядел на девушку и чувствовал, что должен узнать это лицо, но память отказывалась подсказывать – осталось только глухое, смутное чувство, точно я потерял нечто важное. Что-то, без чего уже не мог дышать.