Связаны

Мир восстанавливался медленно, слишком медленно для тех, кто пережил войну и потерял на ней больше, чем мог себе представить, – города отстраивались заново, дороги прокладывались через выжженные земли. Рафеллы постепенно возвращались домой, учились жить без страха и впервые за многие столетия начинали смотреть в будущее, и вместе с ними учился жить и я.

Ворота Дворца элемордов, веками остававшиеся закрытыми для большинства жителей Рафоры, наконец распахнулись, и огромные залы, когда-то принадлежавшие лишь избранным, наполнились голосами представителей всех народов и стихий. Которые собрались за одним столом, чтобы создать новый Совет.

После смерти Винсента Лириопа наконец взяла власть над Лесной Долиной. Хотя поначалу многие отнеслись к этому с недоверием – слишком долго королеву считали безумной даже собственные подданные. Но правда постепенно выходила наружу, и рафеллы узнали, сколько лет Лириопа притворялась ради собственной безопасности. Узнали и о её роли в войне, и о том, сколько раз та рисковала жизнью, передавая сведения сопротивлению, и со временем насмешки сменились уважением.

Никерия тоже осталась рядом, хотя после смерти Финна часть её словно навсегда осталась где-то на поле битвы... Эмерка редко улыбалась и почти никогда не говорила о нём вслух, но я часто замечал, как по вечерам Никерия задерживается у мемориала погибшим и подолгу стоит перед именем, высеченным в белом камне. Каждый из нас оставил на той войне что-то слишком важное, чтобы когда-нибудь вернуть это обратно.

Я потерял гораздо больше, чем магию, и поначалу мне казалось, что привыкнуть к её отсутствию будет невозможно. Каждое утро я машинально пытался почувствовать внутри знакомую силу, искал её так же естественно, как собственное дыхание, но находил только тишину.

***

Я стоял у высокого окна в полуразрушенном зале дворца Винсента.

Закат медленно догорал за горизонтом, окрашивая разбитые башни в густой багрянец, будто даже после окончания войны этот мир не желал расставаться с кровью. Где-то далеко слышались голоса солдат и крики целителей, но здесь, в этом зале, стояла почти звенящая тишина, нарушаемая лишь редкими порывами ветра, врывавшимися в разбитые окна.

Внезапно за моей спиной распахнулась дверь.

Звонкие шаги каблуков остановились в нескольких метрах, и я узнал их ещё до того, как услышал голос. Лириопа.

– Ваше Величество, нам следует побеседовать.

– У меня нет желания говорить, – сказал я, не оборачиваясь.

– Знаю. Но это не изменит того, что я должна сказать.

В её голосе не было ни раздражения, ни желания убедить меня – только спокойная уверенность женщины, которая знает, что обязана произнести эти слова, независимо от того, готов ли я их услышать.

– Перед смертью Эдгар спас меня.

Я мгновенно замер. Собственный голос показался мне чужим, когда после долгой паузы, я с трудом выдавил из себя:

– Что?

Лириопа подошла ближе, и я наконец обернулся. Впервые за всё время нашего знакомства в её взгляде не было ни следа того безумия, которое она столько лет изображала перед окружающими. Лишь усталость рафелла, слишком долго нёсшего на своих плечах тяжёлую правду.

– Перед смертью Эдгар спас меня, – тихо повторила королева. – Магия эмеров чуть не убила меня, но твой отец увидел это раньше остальных и успел закрыть меня собой.

– И зачем же ему делать столь великодушный поступок?

– Потому что твой отец был гораздо сложнее, чем тебе кажется.

Я невесело усмехнулся, чувствуя, как пульс тяжело застучал в висках.

– Не нужно пытаться оправдать его.

– Я и не собиралась. Некоторые вещи невозможно оправдать, Тарен. Эдгар причинил слишком много боли тебе, Джуд, мне... сотням других рафеллов и людей.

Лириопа замолчала, начав нервно сминать край бархатного платья.

– Когда-то Эдгар был другим, – почти шёпотом продолжила королева. – Я знала его задолго до того, как родился ты. И, поверь, первое слово, которым можно было описать молодого Эдгара, – вовсе не «жестокий». Скорее уж «безрассудный» ... Он постоянно нарушал приказы, спорил со старшими и ввязывался в драки, которые не мог выиграть. Но при этом Эдгар был настолько безнадёжно влюблён в твою мать, что иногда это выглядело почти смешно.

При упоминании матери у меня перехватило дыхание.

– К сожалению, после её кончины большая часть того Эдгара, которого я знала, умерла.

Я молчал, глядя на свои руки, а затем перевёл внимание на окно, где вечерний ветер лениво колыхал тяжёлые шторы, словно пытаясь вдохнуть жизнь в застывшую комнату. На стекле тонкими паутинками расходились старые трещины, и мне казалось, что моя собственная душа сейчас выглядит точно так же – надломленной, и едва удерживающей осколки прошлого.

– Он бил тебя всего несколько раз за всю твою жизнь, Тарен. Знаю, что ты помнишь иначе...

– Почему мне следует верить тебе, нежели себе? – я устало потер переносицу.

– Потому что ты сам знаешь это, – ответила Лириопа, глядя мне прямо в глаза. – Ты просто вытеснил эти воспоминания, потому что жить с ненавистью легче, чем с пониманием. Легче проклинать отца-монстра, чем признать, что твой отец был просто рафеллом.

Я прикрыл веки, и в темноте начали всплывать обрывки – руки отца на моих плечах, его голос, дрожащий от страха, а не от злости. Я вытеснил это. Как и практически всё, что делало его отцом...

– Ты был странным ребёнком, – вкрадчиво добавила Лириопа. – Не слышал никого, когда злился, даже чуть не убил мальчика в детстве, и это случай, к сожалению, не единичный... Эдгар испугался за тебя. Он запер тебя в башне, чтобы ты остыл. Твой отец лишь пытался не дать тебе стать тем, кого ты сам же и боялся.

Я застыл, не в силах даже вздохнуть. Кислород в груди стал тяжёлым, словно свинец, а пальцы мгновенно похолодели. Внутри меня воцарилась мёртвая, звенящая пустота – вся моя ярость, вся моя вековая правда в один миг превратились в прах.

Комната стремительно погружалась в синие сумерки. Прохладный ночной воздух проникал сквозь приоткрытое окно, принося с собой запах сырой земли и цветущих ночных трав. Тени в углах стали гуще, почти осязаемо подползая к нашим ногам.

Лириопа шевельнулась, и в этой тишине тонко, хрустально зазвенели её многочисленные золотые кольца.

– Зачем ты говоришь мне это именно сейчас?

– Каждый заслуживает знать правду... Даже если она разрушит всё, что ты думал о себе.

Я выдавил из себя глухую, болезненную усмешку. Мой взгляд зацепился за её идеальное лицо, уловив в мимике едва заметную дрожь.

– Как трогательно, – протянул я, и в моём голосе, вопреки онемению, прорезался яд. – Ты так отчаянно защищаешь его память, Лириопа. Говоришь об Эдгаре с таким трепетом, будто до сих пор хранишь к нему нежные чувства. Скажи... а не мстишь ли ты мне сейчас? Не потому ли ты молчала столько лет и решила вывалить эту правду теперь, когда Эдгар мёртв? За то, что в итоге мой отец выбрал Джуд, а не тебя?

В полумраке комнаты глаза Лириопы хищно блеснули, а на губах заиграла холодная, едва заметная улыбка – так улыбаются те, чью старую рану случайно, но очень метко задели.

– Красивая теория, Тарен, – тихо, но отчётливо произнесла она, проигнорировав упоминание Джуд, хотя её плечи едва заметно напряглись. – Но твоя уязвлённая гордость ищет драму там, где её нет. Мои чувства к Эдгару давно мертвы, в отличие от последствий его и твоего выбора. Ты думаешь, весь мир крутится вокруг твоей семейной обиды?

Королева церемонно прошлась вдоль стены и её силуэт слился с тенями, сгустившимися у окна. Лириопа повернулась ко мне спиной, задумчиво глядя на вечерний сад.

– Винсент и Эдгар не хотели уничтожать магию ради власти. В древних библиотеках, в саду Винсента, хранились тексты. Они говорили о том, что Рафора погибает. Слишком много магии было использовано в прошлую войну из-за чего первое солнце и  погасло. Если продолжить в том же духе – природа начнёт умирать.

Я смотрел на неё, не в силах сказать ни слова.

– Они надеялись, что даже если всплески магии во второй войне приведут к гибели второго солнца, после этого третье сможет уцелеть. Эдгар и Винсент были готовы пожертвовать собой, чтобы спасти последнее солнце. Жаль, что я узнала об этом слишком поздно...

– Как благородно, – начал было я, наблюдая как последний лучик солнца скрывается за горизонтом. – Пожертвовать тысячами жизней ради миллионов. Значит, по твоим словам, те, кто были на стороне Эдгара не хотели разрушить мир, а лишь пытались спасти его?

Лириопа медленно повернула голову, и её профиль, очерченный бледным светом, показался мне высеченным из мрамора.

– В жестокие времена спасители мало чем отличаются от палачей...

Я отвёл взгляд от окна, чувствуя, как темнота окончательно заполняет комнату. Последний отблеск тепла исчез, оставив нас в сыром, удушливом мраке.

Раздался мягкий шорох ткани, а затем скрипнула и закрылась тяжёлая дверь. Я остался один в кромешной темноте, наедине с руинами своей двухсотлетней правды.

Стук собственного сердца под моей ладонью был единственным, что напоминало мне о том, что я ещё жив.

Слова Лириопы всё ещё звучали в моей голове, и я не мог избавиться от них, как не мог избавиться от той странной, тягучей горечи, которая разливалась внутри, смешиваясь с болью. Я смотрел на трещины на стекле, на вечерний сад за окном, где ветер лениво колыхал кроны деревьев, и думал о том, что, возможно, впервые я начал видеть отца не как чудовище.

Я вспомнил его руки на моих плечах. Голос, дрожащий от отчаяния, когда Эдгар запирал меня в башне... И вдруг осознал, что всю свою жизнь я ненавидел не его, а ту часть, которую сам же и создал в своём воображении. Чтобы не чувствовать боли от того, что отец был просто рафеллом, который не знал, как любить правильно.

Стиснув пальцы, я вышел из зала и медленно пошёл по длинным коридорам дворца.

Я думал о Дугаласе, который тренировал меня, о том, как он улыбнулся мне перед смертью, сказав, что я был ему как сын. Возможно, именно он был тем отцом, которого я искал всю свою жизнь, и что потеря его была не просто потерей друга – это была потеря последнего рафелла, который знал меня настоящего.

Я думал о Финне, который всегда знал, что сказать, даже когда я не хотел слушать, и о том, как он ушёл, защищая нас. О том, как я до сих пор не могу простить себя за то, что не сказал Финну, как много он значил для меня.

С усилием взяв себя в руки, я не позволил себе слабости. Не сейчас, когда впереди была ещё целая ночь, а за дверями меня ждала Аника, которая тоже нуждалась во мне, даже если я не мог быть тем, кем она хотела меня видеть.

***

Девушка сидела у зеркала и медленно расчёсывая гребнем пряди волос. За окном шёл тягучий дождь, капли размеренно стучали по карнизам. В камине лениво потрескивали поленья, наполняя покои уютом, и на мгновение всё вокруг показалось настолько спокойным, что трудно было поверить, через что нам пришлось пройти.

Я остановился в дверях, наблюдая за девушкой. Иногда мне нравилось просто смотреть, не потому что я вспоминал, а потому что Аника была для меня одновременно самой близкой в мире и самой большой загадкой. Я знал о ней всё и не знал ничего. Словно я читал книгу о собственной жизни, из которой кто-то вырвал самые важные главы.

Аника заметила меня в отражении зеркала и улыбнулась краешками губ. И этот жест всегда заставлял что-то теплеть внутри, хотя я уже давно перестал понимать почему.

Мой взгляд невольно опустился на серебряную цепочку у неё на шее, на белую розу – тот самый кулон, который я видел каждый день и почему-то каждый раз ловил себя на мысли, что он кажется мне удивительно знакомым, но воспоминание неизменно ускользало.

– Ты никогда не снимаешь этот кулон, – задумчиво произнёс я. – Почему?

Аника коснулась подвески кончиками пальцев, и её движения стали чуть осторожнее.

– Он очень важен для меня.

Я подошёл ближе и заметил, что белая эмаль на лепестках местами потускнела, а серебро потёрлось от времени.

Аника подняла на меня голову, и я невольно пожал плечами.

– Он ведь совсем износился. Посмотри сама, цепочку давно пора заменить, а роза почти стёрлась. Честно говоря, если бы у меня была подобная безделушка, я бы давно убрал её в шкатулку.

Улыбка исчезла с лица Аники не сразу, а медленно, точно гаснущий огонёк свечи, и только тогда я понял, что сказал что-то не то.

– Возможно, – тихо ответила девушка и больше ничего не добавила.

Но я вдруг заметил, как побелели щёки, как дрогнули ресницы, как слишком внимательно та стала смотреть на подвеску, лишь бы не смотреть на меня. Я подошёл ближе и осторожно коснулся её плеча.

– Аника...

Она тут же слишком быстро, будто через усилие улыбнулась.

– Всё хорошо.

Я сразу понял, что Аника лжёт, но не понимал причины, не понимал, что несколько небрежных слов только что разбили ей сердце.

***

Поздно ночью я проснулся от ощущения пустоты рядом и, протянув руку, обнаружил холодную постель. Аники нигде не было.

Тихо поднявшись, я вышел на балкон и увидел девушку стоящей у самого края.

Лунный свет серебрил её волосы, ветер играл длинными прядями, а в пальцах Аника сжимала тот самый кулон. Некоторое время я просто смотрел на неё, а затем подошёл ближе.

Над нашими головами разворачивалось завораживающее зрелище, на которое способна лишь ночная Рафора.

Небосвод казался глубоким, бархатисто-черным океаном, усыпанным миллиардами сверкающих алмазов. Прямо над башней шёл беззвучный, величественный звездопад. Десятки ярких серебряных росчерков один за другим прорезали темноту, оставляя за собой длинные, медленно тающие неоновые шлейфы. Вся долина внизу была залита этим призрачным мерцанием, из-за чего древние деревья сада казались сотканными из чистого хрусталя.

– Не спится?

Аника вздрогнула и быстро вытерла щёку, надеясь, что я не замечу. Сердце неприятно сжалось.

Внутри меня снова заворочалась глухая, беспомощная растерянность. Я решительно не знал, как себя вести и как реагировать на её слёзы.

Эта девушка была моей парой, моей истинной связью, но проклятое Озеро выжгло практически все воспоминания об Анике, оставив лишь фантомную, мучительную тягу. Меня отчаянно влекло к ней, каждая клеточка тела требовала обнять Анику, но разум оставался слеп.

Каждый раз, когда я пытался подобрать слова, умудрялся сказать что-то не то – и тогда в её глазах поселялась такая беспросветная грусть, что мне самому становилось больно. Я до смерти не хотел расстраивать Анику, но и бегать от неё больше не мог.

– Ты плакала.

Аника отвернулась.

– Нет.

– Ты ужасно врёшь.

На её губах появилась слабая улыбка, и я осторожно взял девушку за руку, впервые за долгое время увидев, насколько она устала. Не от работы, не от войны, не от ответственности, а от боли. Той самой, которую невозможно вылечить никакой магией.

– Иногда мне кажется, что я потеряла тебя, – неожиданно прошептала Аника.

Я растерянно замер. Она посмотрела вдаль, на падающую дорожку из звёзд.

– Ты рядом... обнимаешь меня каждую ночь... Но иногда мне кажется, что Тарена, которого я любила, больше нет.

Каждое её слово отдавалось внутри тяжёлым ударом.

– Аника...

Она покачала головой.

– Я знаю, что это не твоя вина, что ты спас меня... Просто иногда мне очень сильно тебя не хватает.

И в этот момент я понял страшную вещь – Аника оплакивала меня каждый день, хотя я стоял прямо перед ней.

Мы стояли на балконе, а звёзды продолжали падать одна за другой, расчерчивая небо лазурными линиями. Аника смотрела куда-то вдаль, и я чувствовал, как между нами повисло что-то невысказанное, тяжёлое, что та носила в себе все эти месяцы.

– Я должна была сказать тебе это тогда, – тихо, почти неслышно произнесла девушка. – В ту ночь перед войной. Я хотела сказать, что люблю тебя... Но испугалась... Решила, что скажу после войны, если мы выживем.

Она замолчала, горько усмехнувшись собственным мыслям, и подняла взгляд на гаснущий небосвод. Вспышки звездопада на мгновение осветили лицо.

– Какая злая ирония... Мы ведь действительно выжили в этой бойне: прошли сквозь самое пекло, уцелели... Но перестали быть собой. Война выжгла изнутри, оставив вместо прежних нас только пустые оболочки.

Аника замерла, вглядываясь в мои глаза с отчаянной, робкой надеждой. Девушка ждала. Ждала тех самых заветных слов, которые могли бы изменить всё. Ждала, что я эхом повторю признание, верну её к жизни, спасу от этого одиночества.

Но я промолчал.

Слова застряли в горле.

Сказать, что я тоже люблю её, прямо сейчас было бы самой жестокой и гнусной ложью.

И хоть, я бы отдал всё, чтобы ощутить то же самое, но правда была беспощадна: я не помнил Анику. Не помнил тепла наших прошлых ночей, не помнил вкуса её губ и того, за что когда-то полюбил эту девушку. Подарить ей фальшивое утешение означало окончательно предать то прекрасное прошлое, которое Аника так отчаянно пыталась сберечь в своей памяти.

– Я знаю, – кивнула она, беззвучно ломаясь изнутри. И в этом едва заметном движении головы было столько сокрушительного смирения, что у меня перехватило дыхание. – И я ведь не виню тебя. Просто... иногда мне кажется, что если скажу это вслух, ты вдруг вспомнишь...

Мне стало невыносимо. Я сделал шаг вперёд, сокращая это жуткое, невидимое расстояние между нами, и осторожно обхватил её лицо ладонями. Пальцы мгновенно обожгло холодом ночного ветра и сыростью слёз.

– Пускай я не помню, – хрипло выговорил я, вглядываясь в черты Аники. – Пусть моё прошлое мертво, но я ведь здесь. И знаю, что хочу быть с тобой.

Аника подняла на меня затуманенные глаза. По её щекам покатились дорожки новых слёз, но губы вдруг тронула вымученная, едва заметная улыбка. Та самая, от которой в моей груди заныло старое, забытое тепло.

Мы молча вернулись в спальню. Я осторожно притворил за нами балконную дверь, отрезав нас от холодного сияния Рафоры.

В комнате оплывали свечи. Их неровное янтарное пламя лениво колебалось, вытягивая по стенам длинные, зловещие тени. В нос ударил тонкий, едва уловимый аромат духов Аники – шлейф ягод, который казался мне безумно родным и одновременно пугающе незнакомым.

Я замер посреди комнаты, не сводя с неё глаз.

Сознание разрывало странное чувство: передо мной стоял человек, которого я, судя по трепету в груди, знал целую вечность, но видел абсолютно впервые.

Аника подошла вплотную. Её дрожащие пальцы невесомо, словно боясь обжечься, коснулись моей груди, зацепив ворот рубашки.

– Я так отчаянно скучала по тебе, – в голосе Аники звенела такая вековая, нечеловеческая тоска, что эта чужая боль физически отозвалась в моих собственных рёбрах. – Все эти дни... Каждую секунду...

Я накрыл её тонкую кисть своей ладонью, пытаясь унять эту мелкую, непрекращающуюся дрожь.

– Я рядом, – попытался успокоить, прижимая руку Аники к своей груди. – Ну же, посмотри на меня.

Я мог обнимать её до хруста костей, мог целовать, доказывать свою верность, но я физически не мог вернуть Анике того прежнего, настоящего Тарена. Того, которого она любила и ради которого осталась на Рафоре. Я был лишь призраком на его месте.

– Не знаю, как зашить эту рану, – признался я, и этот честный ответ дался мне с трудом. – Как всё исправить... Но я клянусь тебе, Аника, что сделаю всё, чтобы попытаться.

Девушка взглянула на меня, и на секунду в ней вспыхнула такая слепая, безумная надежда, что моё горло сдавил липкий, первобытный ужас. Вдруг я не справлюсь? Вдруг этот холод внутри меня окажется сильнее? Вдруг снова раню Анику неосторожным словом, и эта хрупкая, измученная девушка окончательно сломается прямо в моих руках.

Я осторожно прильнул к ней губами.

Аника ответила на мой поцелуй, и я чувствовал, как её пальцы сжимают мои плечи, как та прижимается ко мне всё сильнее, будто пытаясь найти во мне того, кого потеряла.

Я подхватил Анику и отнёс на уже прохладную кровать. Наши губы сминали друг друга, а руки блуждали вдоль тел, но что-то было не так. Я знал, что это правильно, знал, что она нуждается в этом, но я не чувствовал того огня, который, как мне казалось, должен был вспыхнуть внутри.

Аника тяжело вздохнула, запрокинув голову, и я увидел, как дрожат её ресницы, как та пытается сдержать слёзы.

– Тарен... – тихо, почти умоляюще окликнула меня Аника.

От этого звука я мгновенно замер, зависнув над девушкой. Её ладони, только что сжимавшие мои волосы, безвольно упали на постель.

– Ты помнишь, как это было раньше? Когда мы не могли оторваться друг от друга? Когда ты смотрел на меня так, словно я была единственным светом в твоей жизни? Я вижу, что ты пытаешься, но... – Аника замолчала, но через некоторое время с усилием продолжила. – Но ты не чувствуешь того же, да? Ты делаешь это потому, что знаешь, что должен. А не потому, что хочешь.

Я хотел возразить, сказать, что она ошибается, но слова застряли в горле.

– Аника... – начал я, но она покачала головой и отвернулась, уткнувшись лицом в подушку.

Мне оставалось лишь бессильно лечь рядом на скомканную половину кровати, не смея даже протянуть к ней руку. И в этом молчании было слышно, как тикают часы, отмеряя время, украденное у нас Озером.

***

С той ночи на балконе миновала неделя, а я всё ещё упорно продолжал пытаться вспомнить хотя бы крохи нашего прошлого.

Я возвращался с очередного заседания Совета, и сегодняшний день был особенно тяжёлым.

Аника не смогла присутствовать, потому что с утра ей стало плохо, и целительница настояла на постельном режиме. Каждая моя кость ныла от напряжения, а в висках пульсировала глухая боль. Решения, которые нужно было принять, казались неподъёмными, и мне отчаянно хотелось просто лечь и забыться, но вместо этого я, сам не зная зачем, свернул в сторону сада.

Я шёл по узкой дорожке, усыпанной мелким гравием, который тихо хрустел под моими ногами, нарушая ночную тишину. Вскоре в поле зрения показалась беседка, густо увитая плющом.

Но внутри неё не было пусто.

В мягком, рассеянном свете лун, сидела Аника, смотря на тёмный, неподвижный пруд, отражавший холодный свет ночного неба.

Услышав шаги, девушка резко повернулась, и, хотя глаза её были припухшими от слёз, лицо осветилось той тихой, тёплой улыбкой, которая всегда заставляла внутри меня что-то теплеть.

– Как ты себя чувствуешь? – с беспокойством поинтересовался я и вошёл в беседку. – Целительница сказала, что тебе нужно отдыхать, а ты сидишь здесь, на ночном холоде.

Ветер принёс с собой запах влажной листвы и земли. Я сел рядом с Аникой, стараясь не нарушать невидимую дистанцию.

– Уже намного лучше, – ответила та, снова поворачиваясь к пруду.

Я проследил за её вниманием, чувствуя, как тишина между нами становится невыносимой.

– Тяжёлое заседание? – вдруг спросила Аника.

В интонации послышалась та мягкая, заботливая нотка, которую я научился ценить больше всего. Губы невольно изогнулись в полуулыбке. Аника всегда знала, когда я возвращался с тяжёлым сердцем, и никогда не спрашивала напрямую, просто ждала, пока сам заговорю.

– Сегодня спорили о восстановлении Лесной Долины... Каждый тянет одеяло на себя, и никто не хочет уступать. Мне приходиться сидеть там, слушать их бессмысленные споры, и иногда мне кажется, что я единственный, кто пытается найти решение, а не просто отстоять свою выгоду.

Девушка кивнула, и я увидел, как она смотрит на меня с той же тихой, болезненной тоской.

Боль никуда не ушла, но Аника научилась прятать её глубже, чтобы не ранить меня, и это знание делало мою собственную пустоту ещё более отвратительной.

– Ты устал, – только и сказала девушка, словно приглашая меня выговориться.

Рассказать о своей тяжести, о сомнениях, о том, что я боюсь не справиться с троном, о потери магии, с той огромной ответственностью, которая свалилась на меня после войны.

– Я не знаю, как быть достойным королём, – слова вырвались из меня сами собой, будто ждали этого момента неделями. – Когда Совет объявил, что я должен стать королём-регентом, на меня взвалилось слишком много... Но решения было принято единогласно. «Рафорой должен править последний выживший элеморд, как и было завещано»... Ирония судьбы в том, что я, лишившийся самой сути своего права – магии, стал тем, кто должен держать этот мир в равновесии.

– Ты справишься, – произнесла Аника наконец, и это было не просто утешением, а фактом, в котором она, казалось, не сомневалась ни на секунду. – Ты всегда справлялся. Даже когда всё было против тебя... А сейчас у тебя есть я, – девушка тихо и с грустной улыбкой добавила: – твоя советница.

– Ты моя главная советница, – поправил я, и в голосе прозвучала тёплая усмешка, которую не слышал в себе уже очень давно. – Если бы не ты, я бы уже давно сошёл с ума от этих бесконечных споров.

Я смотрел на Анику и понимал, что она не может быть королевой: слишком молода, слишком чужда этому миру, и слишком неподготовлена. Но и просто никем девушка быть не могла. Аника была моей истинной парой, и в Совете её присутствие было не просто формальностью – оно было необходимостью.

– Что ты делаешь здесь так поздно?

На некоторое время между нами воцарилась тишина. Где-то вдалеке послышался шелест травы и тихое скрежетание ночных мотыльков.

– Я думала о нас, – наконец ответила Аника. – О том, как нам быть дальше... Ты не помнишь прошлое, того, что было между нами... Я не могу заставить тебя вспомнить, но могу сделать кое-что другое. Я могу написать это. Нашу историю – от самого начала до того момента, как мы оказались здесь.

Я промолчал, чувствуя, как в груди разрастается тихая грусть. Слова Аники были настоящим отчаяньем, последней попыткой удержать нас, и я не мог быть уверен, что чтение вернёт мне то, что было потеряно.

– И как же ты это назовёшь? – спросил я, и в моём голосе прозвучала лёгкая, почти неуловимая усмешка. – Твой рассказ. Ты ведь придумаешь ему название?

– Связаны. Потому что мы всегда ими были – ещё до того, как я узнала, что ты существуешь, ещё до того, как мы встретились, ещё до того, как я полюбила тебя.

Аника пододвинулась и медленно положила голову мне на плечо. Я чувствовал её дыхание на своей шее, тонкие пальцы, легко касающиеся моей руки.

– Я начну писать завтра. С самого начала, с того дня, когда мы впервые встретились.

– Буду ждать, – ответил я, и в этом простом обещании было больше смысла, чем в любых клятвах, потому что, возможно, именно эта книга станет мостом, который соединит нас через эту пропасть. – И обещаю, что прочитаю всё до последней страницы.

***

Это случилось через несколько недель после того вечера.

Я вошёл в спальню и застал Анику сидящей на краю кровати с неестественно бледным лицом, сжимающей край простыни так, что костяшки её пальцев побелели.

В воздухе витал трудноуловимый запах тревоги. Страх, который Аника пыталась скрыть, но он всё равно просачивался сквозь её вымученную улыбку.

– Что случилось?

– Мне просто немного нехорошо, – слабо, будто сквозь усилие отозвалась девушка. – Голова закружилась, и я присела отдохнуть. Всё уже прошло, честно...

Не веря не единому её слову, я опустился рядом с Аникой на колени. Мои ладони накрыли её ледяные руки, чувствуя лёгкую дрожь.

– Я позову целительницу.

Аника попыталась возразить, но я уже вышел из комнаты.

Шаги гулко разносились по коридорам дворца. Слуги метались туда-сюда, готовясь к предстоящему собранию, кто-то кричал вдалеке, звонко хлопали двери, и в этой оглушительном безумии я едва не сбил с ног целительницу, которая как раз выходила из соседних покоев.

Высокая и худощавая эмерка с синеватой кожей, переливающейся в тусклом свете факелов, остановилась и уставилась на меня. Я, наверное, выглядел настолько испуганным, что она даже не стала задавать лишних вопросов, просто схватила свою сумку и последовала за мной, и мы вместе вернулись в спальню.

Аника, бледная как полотно, всё ещё сидела на краю кровати. Мой взгляд упал на испачканный край её рукава, должно быть, девушка едва успела добежать до умывальника, а теперь сидит, мёртвой хваткой вцепившись в собственные колени, и смотрит куда угодно, только не на меня.

Целительница подошла к Анике. Её длинные, отдающие перламутровым глянцем, пальцы легли на запястье девушки.

Я стоял в стороне, наблюдая за этим процессом, чувствуя, как время тянется бесконечно медленно.

Целительница молчала, и эта тишина была хуже любых слов. Эмерка нахмурилась, прикрыла глаза, но вместо того, чтобы заговорить, достала из сумки склянку с живой водой и, слегка облив запястья Аники, замерла. Прозрачные капли стали неспеша перемещаются по телу, оставляя за собой мерцающий свет, прежде чем бесследно впитаться в бледную кожу.

– Ваше Величество, – сказала она, обернувшись ко мне. – С вашей парой всё в порядке. Она не больна.

Я шумно выдохнул. Плечи опустились, мир перестал кружиться, но целительница продолжила:

– Она в положении.

Я застыл, и эти короткие слова намертво повисли в воздухе.

– В положении? – переспросил я, чувствуя смесь облегчения, страха, радости и ужаса, которые боролись друг с другом внутри, не находя выхода.

– Да, – ответила целительница, тепло улыбнувшись, и из-под её тонких губ выглянули мелкие, но острые клыки. – Всё хорошо. Ей просто нужно больше отдыхать и меньше волноваться. Я пропишу травяной сбор, который поможет от тошноты, и советую пока избегать резких движений и долгих прогулок.

Я перевёл внимание на Анику. Девушка смотрела на меня, и в глазах блестели слёзы, видимо, она не знала, как я отреагирую на эту новость, потому что мы всё ещё были на том хрупком, шатком льду.

Я не нашёл слов. Просто подошёл к Анике, опустился на колени рядом с кроватью, взял её руки в свои и прижал их к губам, чувствуя, как они всё ещё дрожат, но теперь уже от облегчения.

– Всё будет хорошо, – сорвалось с губ обещание. – Я буду рядом.

Аника улыбнулась сквозь слёзы, и в этом жесте было так много тепла, что я почти поверил, что смогу стать тем отцом, которым никогда не был мой собственный.

***

С того дня я стал её тенью. Опекал Анику так, что это граничило с тиранией. Поправлял подушки, отбирал тяжёлые свитки из архива, дегустировал еду – к её огромному раздражению. Но я не мог иначе. Особенно когда Аника вновь случайно воспламеняла ткань, просто прикоснувшись к ней.

Мы ждали ребёнка, а я... боялся. Не за него, а за себя. И каждый раз, глядя на Анику, чувствуя её абсолютное доверие, я всё чаще ловил себя на вопросе: а что, если тот, кем я боялся стать, всё ещё жив во мне? Смогу ли я быть достойным отцом? Не повторю ли путь Эдгара, даже лишённый сил?

В такие моменты мне до физической боли не хватало Финна. Моего лучшего друга. Самого разумного и спокойного голоса в моей жизни. Он бы усмехнулся, увидев, как я неуклюже пытаюсь надеть на себя роль короля-регента. Финн бы тихо, по-дружески, дал мне пинка под рёбра и сказал что-нибудь ёмкое и точное, что развеяло бы все мои страхи. И я не знаю, кто из нас больше скучает по нему – Никерия или я.

Рука машинально сжалась в кулак, и я ощутил ту самую глухую бездну там, где когда-то кипела магия. Стоило ли оно того? Отдать силу, память, часть себя – только затем, чтобы стоять здесь, беспомощным и практически ничем не отличавшимся от человека?

Мой взгляд упал на улыбающеюся Анику, живо обсуждавшую что-то с эмеркой. И в глубине души, под всеми страхами и сомнениями, уже созрел ответ. Да. Оно того стоило. Ради этого света в её глазах я отдал бы всё снова.

Но порой, в самые тихие ночи, я скучал. И самое ужасное было в том, что скучал по самому себе. По тому, кем я был. По уверенности, что давала мне сила. По ощущению контроля.

Это был сложный выбор, и его последствия до сих пор живут во мне ноющей болью.

За всю свою жизнь я лишь сейчас начал по-настоящему понимать, что значит любить. Это не страсть и не одержимость, а жертва. Добровольная готовность поставить чьё-то счастье, чьи-то интересы выше своих. Знаю, что боялся признать, но это именно то чувство, которое я и испытываю к Анике.

И даже когда по утрам я просыпаюсь и ловлю себя на том, что не помню нашего прошлого, я не позволяю себе тонуть в этой горечи. Потому что каждое новое утро дарит мне шанс узнать её заново. И я хочу прожить с Аникой столько жизней, сколько потребуется, чтобы запомнить всё.

***

Спустя долгие годы, в семитысячном четыреста двадцать восьмом году, на трон взошёл мой сын – Дарриан Рэйвунд. Хотя в глазах уже горела смелость, унаследованная от матери, и непоколебимая воля, доставшаяся от меня, его намерения были доблестными, а правление – спокойным и справедливым. Новая Империя, которую Дарриан построил, окончательно стёрла следы бедности и открыла новый век изобилия и процветания для Рафоры.

Так началась новая эра. Эра пламени, жертвы и памяти.