Глава 28
– Мисс Манобан?
Я поправляю юбку-карандаш и отворачиваюсь от белой доски, обнаруживая, что на меня смотрит слишком много глаз. Вопрошающих глаз. Любопытных глаз. Взгляд некоторых излучает тревогу, а у остальных лишь интерес. Я поправляю свой конский хвост и заставляю себя улыбнуться.
– Да, Дженна?
Сегодня мой первый день работы в классе. Снова. Сначала было похищение, потом попытка самоубийства. Если мои ученики чему-то и научатся у меня, то надеюсь, это будут ценные жизненные уроки. А еще любви к Гэтсби.
– У вас кровь.
Я втягиваю носом воздух и опускаю взгляд. Моя белая блузка забрызгана красными пятнышками. Я смотрю на запястье и замечаю, что из-под повязки сочится кровь. Даже не осознаю, что все это время ее расчесывала. Я прочищаю горло, взволнованная и смущенная, и тянусь к столу за салфеткой.
– Боже, я даже не видела. Спасибо, Дженна.
Я отлучаюсь на минутку, чтобы привести себя в порядок, и у меня еще долго стоит в ушах шепот и болтовня, стоило мне лишь выйти из класса. Я запираюсь в кабинке туалета, чтобы собраться с мыслями, прижимаю ладони к двери и прислоняюсь к ней лбом, делая глубокие, ровные вдохи. Мой взгляд скользит к впитавшимся в белую ткань блузки пятнам крови, словно клеймящими меня зловещим напоминанием о моей боли. Они насмехаются и издеваются надо мной, говоря мне, что это никогда не закончится.
Глубокий вдох. Глубокий вдох.
Слезы не успевают прорваться наружу, так как дверь туалета со скрипом открывается и двое коллег-учителей входят внутрь, сплетничая между собой. Я замираю, когда с их губ срывается мое имя.
– …жалко ее. Должно быть, нелегко возвращаться к нормальной жизни после подобного.
– Но самоубийство? Слушай, ну серьезно. Просто взять и упустить свой второй шанс на жизнь. Даже представить не могу, как можно пережить такое, а потом попытаться все перечеркнуть.
Сжав кулон в липкой ладони, я наблюдаю через щель в кабинке, как две женщины поправляют перед зеркалом укладки и повторно наносят помаду.
– Ты слишком сурова. Я не могу представить, как пережить такое, и точка. Понятия не имею, как бы я справилась.
– С помощью алкоголя и мороженого, как нормальные люди? Кроме того, Мэриэнн слышала от Кары, что причиной стало даже не похищение. Она начала спать с мужем своей сестры, парнем, которого похитили вместе с ней, а сестра обо всем узнала. Тогда Лиса психанула и наглоталась таблеток.
– Ого. Серьезно?
– Ну, так говорят.
– Черт, не похоже на Лису. Она такая милая.
– Ну, ты слышала о ее связи с Троем Адилманом много лет назад. У девочки есть склонность.
Женщины посмеиваются, а у меня такое ощущение, что меня сейчас стошнит.
– На самом деле я ее не виню. Этот парень, Чонгук, восхитителен. Я облазила его страницу в Facebook вдоль и поперек. Честно говоря, я бы не отказалась провести с ним три недели в заточении…
Разговор затихает, когда учителя выходят из туалета, оставляя меня блевать в унитаз. Кулон по-прежнему стиснут в кулаке, по щекам струятся слезы, а я повторяю себе снова и снова: «Я в порядке. Оно все еще бьется. Я в порядке».
Я этого не планировала.
Назовите это безумием, извращенным способом поставить точку – но, как бы это ни выглядело, я ничего не планировала.
Я паркую свою машину на обочине Хоторн-лейн, в старом районе без тротуаров, зато утопающем среди пока голых деревьев. Под ботинками хрустит тонкий слой снега, покрывшийся коркой льда после заморозков. Обматываю шарф вокруг шеи, прогуливаясь по дорожке и не замерзая исключительно из-за нервов. Когда я подхожу к входной двери, моя рука замирает на полпути, костяшки пальцев так и не касаются металлической поверхности. На двери до сих пор гордо висит рождественский венок, несмотря на то что сейчас конец февраля.
Она все еще цепляется за что-то жизнерадостное, даже спустя долгое время после того, как оно закончилось.
Я крепко зажмуриваюсь и стискиваю зубы. Рука безвольно падает.
Я не могу этого сделать.
Но прежде чем успеваю быстро сбежать, дверь открывается, и передо мной появляется красивая молодая женщина с длинными шелковистыми волосами цвета воронова крыла. Ее кожа такая же белая, как снег под моими ботинками, а в шоколадного цвета глазах вспыхивает нечто похожее на узнавание, несмотря на то что мы никогда раньше не встречались.
А потом я вижу в этих глазах кое-что еще – нечто, с чем я слишком хорошо знакома. Что-то неотступно преследующее, навязчивое и болезненное… то, что связывает нас, как кровь.
Я сразу верю в правдивость ее истории, и меня гложет чувство вины за то, что я позволила себе в этом усомниться.
– У меня было предчувствие, что ты меня найдешь. Входи.
Я собираюсь ответить, но из приоткрытых губ срывается лишь вздох, обернувшийся в морозном воздухе зыбким облачком пара. Я киваю и переступаю порог, пока она придерживает внутреннюю сетчатую дверь.
– Прошу прощения, что пришла без предупреждения. Я не знала, как лучше с вами связаться. Меня зовут…
– Лиса Манобан. Я знаю. – Табита слегка улыбается, закрывая за нами дверь. Мы обмениваемся пронзительным, понимающим взглядом, и она ведет меня к коричневому диванчику в главной гостиной. – Присаживайся. Уверена, у тебя есть вопросы.
Я стаскиваю варежки, одну за другой, затем снимаю шапочку с головы, позволяя волосам рассыпаться по плечам. Я приглаживаю их и сажусь.
– Мне правда неловко. Наверное, это очень неуместно.
– Для меня в этом нет ничего такого, – отвечает она, продолжая улыбаться. Табита садится напротив меня в кресло-качалку. – Я тоже подумывала о том, чтобы с тобой связаться, но понимаю, что твои раны намного свежее моих. Мне не хотелось мешать процессу восстановления.
Я поджимаю губы, чувствуя себя идиоткой. У меня не было проблем с тем, чтобы заявиться на ее пороге, ворваться в ее жизнь и помешать. Уф.Табита ловит мой взгляд, слегка наклоняя голову.
– Не расстраивайся, Лиса. Может быть, нам будет полезно обсудить это. Своего рода терапия, понимаешь? – Она складывает руки на коленях и вздыхает. – Никто в действительности не понимает, через что мы прошли.
Кивнув, я ее разглядываю. Боже, она хорошенькая – как фарфоровая кукла или Белоснежка… если бы у Белоснежки было столько боли в глазах.
У меня в голове проносится тысяча вопросов, но я прикусываю губу и для начала спрашиваю:
– Ты влюбилась в Мэтью?
Миндалевидные глаза Табиты расширяются и блестят, пораженные моим выбором темы.
– О, эм… – Она прерывисто вздыхает и отводит взгляд, качая головой. – Да. Очень даже.
О боже.
Мне уже хочется заплакать, а это только первый вопрос.
– Мне очень жаль.
– Мне тоже, – тихо шепчет она, ее собственные глаза наполняются слезами. – Мэтью был моей опорой все это время. Он давал мне надежду. С ним я чувствовала себя в безопасности. Он был действительно моим…
Мы произносим это слово одновременно:
– Спасением.
Наши взгляды встречаются, опустошенные и печальные.
Табита поджимает губы, тратя мгновение на то, чтобы собраться с мыслями, а затем снова поворачивается ко мне.
– Это прозвучит ужасно, Лиса, поэтому, пожалуйста, прости меня, но… когда твоя история вышла в свет, я невероятно тебе завидовала.
– Правда?
– Да. Вы оба выбрались. Вместе. – Табита заправляет волосы за ухо и смотрит поверх моего плеча. – Я видела ту фотографию, на которой вы держитесь за руки. Это выглядело как окончание кошмара и начало чего-то прекрасного.
Я качаю головой из стороны в сторону и даже не осознаю, что по моим щекам текут слезы.
– Он жених моей сестры – точнее был им в то время. В этом нет ничего прекрасного. – Я болезненно вздыхаю. – Это скорее ночной кошмар.
– Я бы все отдала, чтобы жить в твоем кошмаре. В моем очень одиноко. – Она опускает голову, сражаясь с эмоциями. – Я все еще слышу, как он шепчет «Я люблю тебя» снова и снова, пока истекает кровью на цементном полу, прикованный к той трубе. А я была не в силах его спасти.
Нет. С тяжелым вздохом я поднимаюсь с дивана.
– Я… Я не думаю, что в состоянии это слышать.
– Я просто пытаюсь показать тебе, как все могло сложиться. Ты действительно счастливица, Лиса. Вы оба выжили.
Ко мне подкрадывается тошнота и головокружение, и сейчас я хочу лишь обнять Чонгука и прижаться к нему покрепче. Я представляю, как он лежит на полу того подвала, как от него ускользает жизнь. Это слишком.
Я пытаюсь отогнать грустные мысли и сосредоточиться.
– Были ли… были у вас чувства друг к другу до похищения?
Табита наблюдает, как я усаживаюсь обратно.
– Не совсем. Я имею в виду, он был моим учителем, и он был великолепен. На уроках он надевал очки в черной оправе, которые делали его похожим на Кларка Кента. Все девчонки были от него без ума. – Она отрешенно улыбается, прокручивая в уме воспоминания. – Мы периодически украдкой переглядывались. У нас была какая-то связь. Химия, понимаешь? Но он был под запретом. Однажды вечером он провожал меня до машины после того, как я допоздна заработалась над заданием, и вот тогда…
Она замолкает, и я закрываю глаза.
– Как ты выбралась?
Табита крепко обнимает себя руками.
– У Эрла появились ко мне чувства. Он не смог меня убить.
– Боже… Я бы никогда не смогла такого о нем подумать. Он казался совершенно лишенным чувств.
– Я тоже так думала, но упорно старалась до него достучаться. Я притворялась, что мне нравится, когда он… – Она стискивает зубы. – Ну, ты поняла. У меня установилось с ним взаимопонимание. Я манипулировала его эмоциями – во всяком случае, тем немногим, что у него было. Он сказал мне, что я его любимый котенок.
У меня скручивает внутренности от тошноты.
– Почему ты раньше не заявила в полицию?
Она теребит золотую бахрому на своей тунике с длинными рукавами, и на несколько мгновений между нами повисает тишина.
– Заявляла. Я пыталась.
– Что? Они тебе не поверили?
Табита откидывается на спинку стула, раскачивая его ногами.
– Эрл никогда не называл нам своего имени, так что мне не на что было опереться. Я понятия не имела, где находилась – он вырубил меня и бросил на обочине дороги в тридцати милях отсюда. Я рассказала свою историю детективам и составила фоторобот, но у них не было никаких зацепок. Единственное, что я знала, – это тот подвал.
Я киваю и опускаю голову, чувствуя себя отвратительно из-за того, что назвала ее лгуньей и мошенницей еще до того, как узнала ее историю. Я вспоминаю тех двух учительниц в туалете, женщин, с которыми дружила последние несколько лет и которые обо мне сплетничали и делали ложные выводы. Обесценивали мою травму, чтобы удобно подогнать ее под свои предположения и потом всласть посплетничать. Я поднимаю взгляд на Табиту, обнаруживая, что она отрешенно смотрит на свой цветастый коврик.
– Ты очень храбрая, – мягко говорю я ей, ожидая, когда она поднимет на меня глаза. – Я бы не смогла через такое пройти в одиночку.
Табита слабо улыбается, затем кивает головой на угол комнаты у меня за спиной.
– Я не совсем одна.
Нахмурив брови, я оборачиваюсь и громко ахаю, когда замечаю детскую колыбель. В ней тихо и мирно спит крошечный младенец, укутанный в розовое одеяльце с медвежатами. Я смахиваю слезы кончиками пальцев, грудь обжигает одновременно от радости и страдания.
– Она?..
– Она от Мэтью, – подтверждает Табита. – Мэтью сказал мне, что всегда будет со мной, несмотря ни на что. Он говорил правду. – На ее губах расцветает улыбка, пока она любуется своей дочерью влажными от слез глазами. – Ее зовут Хоуп.
Я рассыпаюсь на части.
Прячу лицо в ладони, и сквозь пальцы просачиваются слезы. Я всхлипываю и хватаю ртом воздух, меня трясет. Табита пересаживается ко мне рядышком и обнимает меня за плечи. Я оплакиваю эту храбрую женщину, которая одна растит ребенка своего возлюбленного. Оплакиваю Мэтью, который так и не познакомился с ней. Плачу из-за маленькой Хоуп, зачатой посреди ужаса, но при этом ставшей плодом трагически прекрасного союза.
И я оплакиваю своего собственного ребенка, который так и не появился на свет.
Табита теребит мой медальон, пока я сдерживаю дыхание и вытираю лицо тыльной стороной ладони. Я опускаю взгляд на ее осторожное прикосновение. Она открывает сердечко.
– Пока бьется сердце, – читает она с легким удивлением в голосе.
Я шмыгаю носом и улыбаюсь.
– Чонгук подарил мне это на Рождество. Он говорил, что пока мое сердце бьется, со мной все в порядке. Это напоминание на случай, когда становится совсем трудно.
– Вау, – восторженно протягивает Табита, оглаживая пальцем выгравированные буквы. – Какой чудесный подарок.
Мой взгляд перемещается на маленький сверток слева от меня.
– У нас обеих есть чудесные подарки.
Следующий час мы проводим, рассказывая друг другу истории – некоторые душераздирающие, некоторые милые. В этой молодой, но очень храброй и сильной женщине я обрела друга. Пример возможности исцеления и стойкости. Родственную душу. Мы обмениваемся номерами телефонов и обещаем поддерживать связь, и это обещание я намерена сдержать.
Табита провожает меня до двери, и мы прощаемся, но затем она меня окликает.
– Эй, Лиса. Можешь передать от меня Чонгуку сообщение?
Я поворачиваюсь на заснеженной дорожке.
– Конечно. Какое?
– Передай ему благодарность за то, что стер в порошок этого больного сукина сына. – Мы встречаемся взглядами, и я не могу удержаться от улыбки.