Часть 34
С замиранием сердца Чимин останавливается в проёме класса рисования, окидывая взглядом всех присутствующих учеников. Чонгука ещё нет, и это позволяет выдохнуть волнение ненадолго. Он садится за своё место рядом с пустующей партой, достаёт новый блокнот, взамен старого, что хранится у Юнги. Неужели не придёт? Не хочется думать, что Чимин невольно стал причиной чужих душевных терзаний. Особенно, если это испытывает друг, который столько раз ему приходил на помощь. Заступался, подал пример пожертвовать телефоны, чтобы его выручить, и просто комфортно проводил с ним время. Приглашал в гости, втянул в компанию таких замечательных людей и заставил прижиться там. А теперь этот человек не хочет его видеть. Обижен. Единственная проблема Чонгука заключалась лишь в том, что в мире просто существовал Мин Юнги. И Чимин это понимает. Знает, что живи он в другой реальности — всё сложилось бы иначе, а он обратил бы внимание на такого парня, как Чонгук. Тот ведь хороший. Но сейчас он в той, где у Чонгука не было ни шанса. Отчасти он знает, почему тот медлил с признанием. Чимин бы тоже медлил. Так в лоб не вывалить неокрепшие чувства. Надо убедиться в их наличии, пройти смирение, что объект симпатии мужчина, и уже после озвучивать или подводить к отношениям, шаг за шагом сокращая дистанцию. На счёт смирения Чимин вовсе не уверен, потому что Чонгук не кажется ему сторонником чего-то конкретного в отношениях, абсолютно. Возможно, просто именно он ему приглянулся, но и от девушек тот не отказывался. Чонгук выглядит человеком без предрассудков. Они ведь были. Девушки. А теперь есть он. Думается, что Чимин был новорождённым слепым щенком, отрицая очевидную симпатию на протяжении всего их знакомства. Теперь он с опытом и уверен в этом. Такая реакция с избеганием его общества — тому подтверждение. Слишком яркое подтверждение, которому больше не нужны слова. Чонгук кусает локти, потому что был нерешителен. И это не его вина. Просто так сложилось.
Чонгук всё-таки заходит в класс, скидывая рюкзак рядом со стулом. Смотрит на него мельком, будто не готов взглянуть в глаза, когда Чимин откровенно пялится, сидя вполоборота, с замиранием сердца в груди.
— Привет, хён. Ты пришёл… — озвучивает очевидное.
— Привет, да. Рисование же. Мне нравится оно, — передёргивает плечами с безразличным обыденным тоном, поджав губы, пока садится. Чонгук вскользь всё же смотрит и натянуто улыбается. А после отворачивается, создавая вид занятости поисками принадлежностей к уроку.
— Тебя не было несколько дней. Все в порядке, Чонгук? — Чимин стискивает свои пальцы под партой до боли. Весь их разговор выглядит максимально неловким и натянутым, оттого он нервничает ещё больше. Так странно чувствовать этот холод в общении. Чонгук не горит желанием с ним общаться прямо сейчас открыто и быть предельно честным только потому, что вынужден явиться на рисование. Как, собственно, и Чимин, но элементарно хочется привычной атмосферы лёгкости. Чонгук расстроен, это ожидаемо. — После драки в столовой ты пропал. Телефонов же не было, я переживал, — лепечет Чимин первое, что приходит в голову.
— Твои руки. Зажили, да? А коллекторы? Тебя больше не донимают за кредит? — Чонгук указывает карандашом на предплечья, потому что не видит его ладоней под партой. Они сейчас в холодном поту стискивают пальцы, а ногти соскребают зажитые корки на старых ранах. На вопросы Чонгук отвечать не спешит. Увиливает.
— Да, уже всё в порядке. Не донимают. Тебя долго не было, — свернув обратно на скользкую тропинку чувств.
— Да нормально всё. Неважно себя чувствовал. Уже лучше, — грустно говорит Чонгук. Чимин видит, как на скуле под кожей играет мышца от натяжения. Неловко так же, как и ему. — У нас экзамены, я готовился и провёл время с пользой дома. А телефон уже есть, — демонстрируют уголок высунутого из кармана нового смартфона.
— Ты не писал, — подытоживает Чимин с укором.
— Ты тоже, — звучит чуть более резко, чем хотелось бы слышать. Чимин затыкается после укола совести и острого взгляда. Он ведь и правда не писал Чонгуку сам ни разу. Тот прав. Всегда только отвечал, но, бывало, и игнорировал чужие сообщения. И после минуты молчания Чонгук смягчается. — Сокджин сказал, что ты хотел бы в школу искусств поступить в следующем году. Но не уверен, что потянешь? — поглядывает на него сбоку. — Сказал, что тебе нужна хорошая работа, потому что это… отстой так жить. Он хотел бы видеть тебя там. С нами. И я хотел бы, — в голосе проскальзывает что-то меланхоличное, будто Чонгук борется с собой, меняя тактику общения. Словно не может устоять, придерживаясь отстранённости, и проговаривает правду.
— Да, хотелось бы. Но есть и свои «но». Посмотрим, Чонгук, у меня ещё целый год впереди, чтобы определиться. А видеться мы будем и так. На выходных или в будни. Я никуда не денусь, хён, — застенчиво усмехается. — А вас уже после каникул ждёт новое и неизведанное. Честно, я немного завидую. И грустно одновременно, что больше не будет обедов в столовой.
— Столовая… Да. Сегодня я не пришёл туда. Не хотелось есть. Чимин, — серьёзнеет вмиг Чонгук. — Скажи, если тебя будут обижать без нас. Пожалуйста. Не терпи насмешек. Знаю, что ублюдка этого отчислили, но всё же… — тот заботливо прикасается к его плечу, а Чимину хочется провалиться под землю. Чонгук всё равно о нём заботится, даже если обижен.
— Всё будет в порядке, я подружился уже с некоторыми. Меня больше не обижают, Чонгук. Спасибо.
— Видел, — намекает на защиту Юнги, когда тот в столовой хотел ударить Мин Су, огорошив Чонгука сменой роли. — Да и ты стал смелее. Я охренел там в учительской. Ты так рьяно защищал меня от наказания, — присваивает себе мотив Чимина. И тот от этих слов нещадно краснеет, терзаемый розгами совести. Чонгук не знает, кого он на самом деле защищал. А когда узнает — наверняка расстроится.
— Обоих, — поправляет Чимин, прошептав. Он сглатывает ком в горле, ощущая жар на кончиках ушей. Приоткрывает завесу правды. Не может не поправить того в высказывании, потому что это крайне нечестно — позволить думать, что единственно важен. Это обманывает чужие чувства.
— Мгм, ну да, знаю, соседа своего тоже. С него я тоже охренел. Ну да ладно, — нехотя соглашается Чонгук. Отворачивается, прокручивая карандаш в руке между пальцами, смотрит вперёд на доску в ожидании, пока придёт учитель. Но видно, что тому что-то не даёт покоя, и Чонгук, не сдержав этого в себе, оборачивается к нему. — Слушай, я видел тебя утром.
— А? — Чимин машинально отвечает, переспрашивая, будто не слышит. Погружён в самобичевание и торг с совестью, которая кричит ему, что Чонгук имеет право знать, как и остальные. Что он не предаст, что не откроет секрет и не вспылит от услышанной новости. А разум говорит, что класс — не место для такого разговора. И разум прав. Всегда есть погрешности. И эта погрешность слишком дорогая для Чимина.
— Говорю, видел тебя в коридоре с девушкой. Она давала тебе перекусить, — и смотрит в глаза, не озвучивая главный вопрос. Чимин понимает, что тот думает, будто эта девчонка и есть та самая девушка, которую он скрывает. Его подводят к раскрытию секрета, но как же Чонгук ошибается в своём выборе пассии для него.
— А… Да, меня угостили. Признались в симпатии. Это было так неловко, когда мне с налёта предложили обменяться номерами, — Чимин глупо усмехается, потирая затылок, а Чонгук молчит, переваривая ошибочность своих суждений. Но не сдаётся.
— Отказался? Почему? Вроде симпатичная была, — Чонгук давит в своём желании получить ответ, недоговаривая, зная, какой вопрос задаст следующим, оговорись Чимин о невозможности принять симпатию девушки. Спросит, встречается ли он с кем-то, и придётся ответить. Чимин внимательно смотрит на Чонгука, оказавшись в ловушке. А нужно было всего лишь заткнуться и не продолжать. Так просто вывести кого-то на нужную тему и, получив лживый ответ, разочароваться в человеке. Чимину не хочется быть последней сволочью для Чонгука.
— Я не смогу ей ответить взаимностью. Поэтому отказал, — избегая взгляда.
— Почему? Встречаешься с кем-то? — а вот и озвученный вслух приговор. — Ты, помнится, говорил, что тебе кто-то нравится. Раз отказал — у тебя кто-то есть? — Чонгук вспоминает давний разговор, когда провожал его до дома. Но тогда Чимин увильнул и сказал, что они оставят свои симпатии при себе, сбегая. На этот раз поднятие этой темы весьма ожидаемо повторяется. Если в парке тот не настаивал — сейчас требует ответа. Чонгук просто знает этот ответ, но хочет услышать его лично, а не полагаться на переданные сплетни друга.
— Это… Я… Чонгу-ук, — Чимин не знает, что ответить, поэтому жалостливо тянет имя в призыве не спрашивать. Не знает, стоит ли снимать с языка согласие и подтверждать свои отношения. Он прячет глаза под чёлкой, приглаживая её вспотевшими холодными руками, когда щёки горят жаром. Нет сил посмотреть в требовательные глаза и быть откровенным.
— Что?! Почему не отвечаешь? Черт, серьёзно? Всё ещё не доверяешь мне? Ты знаешь, что это обижает? Твоё молчание. Обижает, Чимин! Почему ведёшь себя так со мной? Я разве дал повод меня бояться? Не доверять? Я всегда тебе помогаю, делюсь с тобой личным. А знаешь, мне было плохо эти дни, а ты даже не прислал сообщения. Вот ещё кое-что личное. Не спросил, почему меня нет, не поинтересовался пропажей. Ни разу, Чимин, — распаляется в обиде Чонгук, отбрасывая на парту карандаш. Вот настоящие невысказанные чувства, которые находят лазейку просочиться сквозь рану. Чонгука обижает сама мысль, что он недостоин знать что-то личное или хотя бы внимания, элементарной дружеской заботы и поддержки, в то время как Сокджин уже в курсе всего. И пусть для Чимина это не было озвучено — Чонгук знает, что он доверился не ему. А тому, кто пошёл и всё пересказал чужое. — Как знаешь, — Чонгук цокает, отворачиваясь от него.
— Встречаюсь, да, — выпаливает Чимин. Но Чонгук не смотрит на него. Играет желваками на скулах активнее, сгибая несчастный карандаш пальцами, и смотрит прямо вперёд перед собой. Слышится шумный выдох. — Не писал, потому что Сокджин просил этого не делать.
— А он здесь при чем? — цедит слова Чонгук, сверкнув покосившимся взглядом. Намёк на его чувства, которые друг так же растрепал по секрету, как и ему — чужие.
— Так вышло, что он узнал первым и сказал это тебе. Случайно узнал, — Чимин раскрывает тот факт, что знал о том, что Сокджин передал его положение Чонгуку. И звучит это как обсуждение за спиной сейчас. Довольно подло. И от этого знания Чонгук, кажется, злится ещё сильнее. — Я никому не говорил. Это секрет, понимаешь? Давай поговорим об этом потом. Не здесь. Я расскажу, но потом, Чонгук. Не обижайся, пожалуйста. Я доверяю вам всем. И очень ценю вашу помощь и дружбу. Но секрет не только мой. Я обещаю, что расскажу. Но не тут. Если прямо сейчас ты спросишь имя — я отвечу. Но знай, что не хочу этого делать.
— Не хочу. Не надо оно мне, — фыркает в первой реакции Чонгук. И Чимин понимает почему. Знай тот в таком состоянии имя — спроецировал бы на этого человека весь свой негатив. А узнай, что этот соперник Мин Юнги — даже страшно представить. Тот поступает разумно, отказываясь обличать безликого соперника в нечто живое, пока злится. Ведь пока ты не знаешь ничего конкретного — всё абстракция, и можно притвориться, что ничего нет. Никого нет, а у него по-прежнему есть шанс стать ближе. С одной лишь разницей — Чонгук не станет скрывать своих чувств, но действовать будет на той допустимой грани приличия решительнее. Не зная имени, можно не придавать чужим чувствам веса, оценивая преимущества и недостатки конкретной личности, чтобы зацепиться за соломинку. — Оставь при себе и Сокджину. Мне перескажут, — Чонгук нервно постукивает пяткой кроссовка о пол, и эта дрожь колена весьма красноречиво кричит о разворошённых чувствах. — Меня обижает то, что я узнаю последним, вот и всё. А теперь ещё и то, что мне передали это, когда ты знал о моём разговоре с Сокджином. Всё обсудили? Наш с ним разговор обсудили? Я думал, мы близки, и ошибся. Но это лишь мои неоправданные ожидания, забудь. Храни свои секреты, Пак Чимин, если так хочется. Хотел бы поделиться — рассказал бы сам, а не подсылал Сокджина. Зачем тогда утаивать, если все всё знают? Это уже не секрет.
— Ничего мы не обсуждали. Не обсуждали тебя. Чонгук, прости, но место просто неудачное. Не здесь, — Чимин видит, что тот больше не намерен отвечать и поддерживать эту тему, указав рукой на зашедшего в класс учителя.
Весь урок Чимину дышится с трудом. Так давит атмосфера недоговорённости и обиды, что граничит с ним в соседнем ряду. Он бы предложил Чонгуку прогуляться после занятий, переговорить, но договорился уже с Юнги. Его заберут со школы в пять. И именно эгоистичное желание провести выходной не за разбирательствами не даёт ему отправить сообщение Юнги с просьбой отложить встречу. Таинственность манит. Чувства в груди кричат, что ему нужен Мин Юнги, чтобы успокоиться и прийти в себя. Перестать корить и просто принять тот факт, что он не мог и не должен воспринимать себя виновником обиды у Чонгука. Правильно тот сказал — это лишь неоправданные ожидания, которые тот сам должен перебороть, а не винить кого-то в этом. Чимин понимает, но всё равно расстроен.
Чонгук больше не разговаривает. Молча слушает урок, делает записи. Не рисует. А после занятия встаёт с листком и подходит к учителю, прихватив с собой свои вещи. Ставит свои пометки, за которыми явился сюда. Просит о рекомендации. Чимин слышит это. Наблюдает со своей парты. А потом ему взмахом руки бросают прощальный жест и говорят: «До встречи. Хороших выходных». Чонгук уходит без него, подчёркивая отстранённость. А Чимин роняет голову на руки и сдавленно мычит. Он ведь может пойти следом, утянуть за руку и поговорить предельно откровенно. Но не хочет. Надо дать тому ещё немного времени. Отпустить.
Выйдя за ворота школы, Чимин осматривается. Кутается в пиджак от холода, когда напряжение в мышцах из-за нервного состояния вынуждает крупно подрагивать всем телом. Юнги курит у дерева, сидя на мопеде. Смотрит на него не читаемо, отбрасывая окурок, и закидывает в рот жвачку. Снимает с подножки транспорт. Заводит, кивком головы дав знак подойти и сесть сзади. Чимин снова оглядывается по сторонам на редких учеников. Нельзя быть замеченным. В школе остались ещё многие на дополнительных занятиях, но есть и редкие проходящие мимо. Приезжать и уезжать вместе — лишний повод обсуждать их новоиспечённую дружбу. И раз Юнги так открыто зовёт, то Чимин не будет видеть в этом что-то неправильное и запретное. Так делают многие. Верно же? Так проводят время вместе друзья. Он садится за спину. Не жмётся, как хотелось бы. Кладёт учтиво одну руку на плечо, а второй упирается в ручку для пассажира позади себя. И только когда они отъезжают на приличное расстояние — с охотой льнёт к теплу. Обнимает, мелко подрагивая, и прячет нос в вороте под затылком.
Близость родственной души сейчас необходимость. Юнги паркуется на стоянке спустя минут двадцать, глуша мотор. Чимин немного не понимает, зачем они в настолько людном месте, но вопросов не спешит задавать. На возвышенности виднеется Сеульская башня. Вершина горы Намсан известна городу своими смотровыми площадками с панорамным видом на окрестности. Чимин знает об этом, но самому сюда не было необходимости ходить. Скучно, тоскливо, и в таких местах обычно понимаешь, что одинок. Но сейчас это не так. Юнги смело берёт его за руку, вынуждая боязливо оглядываться на безразличных людей и ёжиться.
— Юнги! — тушуется он в страхе, пытаясь выдернуть ладонь.
— Да расслабься ты. Мы никому не интересны. Пошли, у нас свидание. А то я редко с тобой гуляю. Это надо исправить. Хочу, чтобы ты постоял со мной на площадке и выпил кофе. Всего-то. Мы ненадолго.
— Блин, мне неловко, — шепчется Чимин. — А если тут кто-то из школы гуляет, как и мы? Увидят же.
— Айщ, ладно, но наверху я буду тебя обнимать. Без вариантов. Капюшон натяни, если стесняешься меня, — подтрунивает Юнги, шагая к канатной дороге.
— Зачем ты так говоришь, чёрт, — Чимин спешит следом, пряча голову в капюшоне, и, несмотря на чужие слова, улыбается.
Уже наверху, купив по стаканчику ароматного кофе с добавкой сиропа из миндаля, Юнги тянет его к смотровой площадке. На улице холодно, но жаловаться совсем не охота. Чимин греет ладошки о нагретую поверхность бумажного стакана.
— Иди сюда, — притягивая за сжатую в кулаке ткань толстовки на боку, Юнги упирает его бёдрами в перила смотровой площадки. Притискивается сзади, став вплотную, и тычет пальцем. — Смотри. — Перед ним, с высоты горы, расстилается Сеул в лучах заходящего солнца, подсвечивающего город в оттенки красно-оранжевого цвета. Красиво. — Хотел закат посмотреть отсюда, — шепчет на ухо, отодвинув края капюшона холодным носом. — С тобой. Поэтому и сказал ровно в пять. Чтобы успели. Темнеет рано. — Руки опоясывают живот и смыкаются капканом. Чимин чувствует тепло со спины и немного расслабляется. Вид неимоверно завораживает. Там, за горизонтом событий, минута за минутой утекает солнечный диск, поджигая небосклон. Тело расслабляется в чужих объятиях, когда щеку целуют сухими, чуть обветренными губами. Мягко давят, опаляя горячим дыханием. Чимину хочется зажмуриться от этой ласки, но тогда он пропустит закат, растворившись в другом человеке.
— Почему именно сюда, Юнги? — огладив пальцы на своём животе, Чимин натягивает толстовку на голову глубже, чтобы даже самому любопытному прохожему не было видно лица. И чуть разворачивается вбок, дожидаясь своего ответа.
— Не нравится?
— Нравится, конечно. Здесь очень красиво. Я тут впервые. Просто не знал, что ты ходил в такие места. Это так не похоже на тебя… прошлого, — запинается Чимин, пытаясь выразить свою мысль.
— А ты и не знал меня прошлого, чтобы говорить так. Я не показывал. Школьный образ — не весь человек.
— Ты ходил сюда с кем-то? — это первое, что приходит в голову.
— С тобой вот пришёл, — юлит Юнги, но Чимин недовольно взбрыкивает, отпивая кофе под звук грудного смеха. Чувствует, как трясёт со спины чужим весельем из-за его вопроса.
— Кроме тебя никого не водил. Это место для меня, наверно, кое-что значит. Не знаю. С детства его помню. Осталось в памяти, как что-то хорошее. И стало символичным. И когда мне бывало совсем хреново — ходил сюда проветрить голову, чтобы почувствовать себя значимым на фоне целого города под своими ногами, — Юнги размыкает руки, чтобы достать сигареты из кармана и, чиркнув зажигалкой, подкурить одну. Снова обнимает, чуть отстранившись вбок, выдыхая табачный дым в сторону.
— С детства? Ты был тут с мамой? — Чимин осторожно интересуется больной темой. Если Юнги сказал, что эта своего рода отдушина для него тянется из прошлого, то там могла быть и мать, которая приводила его сюда.
— Возможно. Да, скорее всего. Не помню точно. Знаю просто, что ел здесь мороженое и смотрел на город с башней. Тогда в силу возраста она казалась мне огромной, а город — бескрайним и волшебным в лучах солнца. Сейчас всё иначе, — Юнги глубоко затягивается, глядя на уходящее солнце, а Чимин смотрит на его профиль. На покрасневший от холода нос, на увитые синей сеткой вен руки и на длинные дрожащие пальцы, что держат сигарету. Чимин тянется вперёд, чтобы оставить на щеке поцелуй. Мягкий, почти невесомый беззвучный чмок. И встретиться с ним взглядом. Там глаза блестят лаской в ответ. Недокуренную сигарету отбрасывают в сторону и притягивают его ближе, чтобы, натянув капюшон и закрывшись рукой, поцеловать. Приласкать губы, мазнув языком, углубить, разогревая их тела бурлящей жаждой несмотря на горечь табака. И так же отстраниться, пристроившись к спине. — Когда мне реально было хуево — это место помогало мне восстанавливаться. Приходил сюда, смотрел на закаты и наблюдал за воскресающими огоньками города. Их были сотни. Думал, что вон там кипит жизнь у людей, пока у меня нет своей, — кивком к подножью горы. — Вон там люди живут счастливо. У них всё хорошо. Ты не видишь этого, но оно там есть, просто дотянуться сложно. Там шумят машины, и каждый день для них встаёт солнце, даже несмотря на то, что сейчас оно село. Я думал, что и для меня будет рассвет, надо просто подождать. Шаг за шагом — и я дотянусь до их жизни, потому что упрям. Пережду, перетерплю — и оно обязательно взойдёт. Солнце. Уйдёт та жизнь, в которой я варился, как все эти закаты. Главное дождаться. Знаешь, я столько раз сидел тут часами с расквашенным носом и утирал кровавые сопли разбитыми руками, что не сосчитать. Мрачно звучит как-то, — усмехается напускным весельем, когда голос кричит прошлой болью. — И теперь я тут с тобой, словно в другой жизни. Дотянулся, а грязь осталась позади, — Чимин чувствует, как крепче смыкаются руки на его животе. Ему хочется пожалеть, но Юнги не оценит. Обнять, поцеловать. Чтобы больше никогда тот не ходил сюда с такими мыслями. Никаких больше закатов. Чимин невзлюбил их все за секунды. Сотни закатов, как сказал Юнги, стали ему противны. Уродливы.
— А ты, оказывается, романтичный, — спокойно проговаривает Чимин, подытожив чужие слова, чтобы не задеть чувств испытываемой жалостью. — И сильный. Очень, — потирая ладонью холодные пальцы в попытке согреть. — Мы больше не придём сюда. И ты не ходи. Оставь это в прошлом.
— Оу, ты напомнил мне, кстати. Романтичный, говоришь? — Юнги усмехается, чуть отстраняясь, и сунет руку в карман толстовки. — Что ты скажешь на это? — тот достаёт маленький замочек стального серого цвета. Такими здесь обвешана вся смотровая площадка. Да и вообще весь пеший путь к ней. Каждый хочет оставить тут такую вещицу как символ чего-то.
— Серьёзно? Мин Юнги, замочек? Серьёзно? — Чимин хохочет, закрываясь ладонями, на которые натянуты рукава толстовки.
— А что такого? Оставим его здесь. Закрепим, чтобы закрыть на замок прошлое, — напускное шуточное возмущение. — Я всегда хотел это сделать. Просто не было с кем. Знаешь, каково ходить сюда и наблюдать за парочками, которые вешали эту хрень и вечно зажимались? Они бесили меня жутко, потому что я хотел замку придать другое значение. Ну и потому, что мне было не с кем его повесить! Эй, хватит ржать! Пак Чимин! — сурово одёргивает его Юнги. И Чимин прикусывает губу, продолжая улыбаться. Проводит рукой по куче стальных замков, которые уже успели заржаветь за годы здесь.
— Давай повесим, раз так. Обнимай меня — и приступим, — командует Чимин, потянув того за рукав к себе. — Наш замок останется здесь навечно как символ нашего пути от ненависти до крепчайшей любви, — проговаривает торжественно с улыбкой Чимин, размыкая дужки, которые продевает через железный прут ограды. Смыкает с корпусом, обхватив ладонью чужую, и ждёт, когда Юнги замкнёт ключом механизм запора, улыбаясь. — И больше не вернёмся сюда. Ты пережил свой закат. Он останется здесь с этим замком.
— Люблю тебя, — трогательно шепчет Юнги ему на ухо, оставшись довольным. Немного смущается слов, потираясь холодным носом о щеку. — А теперь пошли отсюда, я замёрз, как псина. Нахуй это место, — тут же прикрывая слова, от которых ему становится неловко, грубостью.
— Взаимно, Мин Юнги, — усмехается Чимин. — Я тоже замёрз, как псина, — будто ответил не на слова любви, а подтвердил, что на улице холодно. Но Юнги это нравится. Он улыбается смущённо, и это так идёт ему, что Чимину не хочется выдыхать от переполняющего его счастья, наблюдая за чужим таким же.
Домой провожают нехотя. Но это вынужденная мера, чтобы Чимин хоть немного провёл время с матерью. Той же тоже одиноко. А у них завтра до вечера будет целый день. Юнги перебирает его холодные пальчики в своих руках, не желая отпускать. Смотрит в глаза игриво и тут же отводит взгляд. Не может выдержать длительный контакт, смущаясь своих молчаливых чувств. И целует напоследок, оглянувшись по сторонам. Чтобы глубоко, страстно и без свидетелей.
К утру мышцы уже не так ноют, дискомфорт прошёл, и Чимину после завтрака хочется сбежать в соседнюю квартиру. Это желание так зудит, что ему не сидится. Но ещё рано, и он уверен, что Юнги спит, потому что вчера ещё долго играла музыка за стеной. Поэтому, не зная, чем заняться, Чимин подумывает повторить их опыт. Пока они так страстно желают друг друга, а тело восстановилось за ночь и наполнилось силами, Чимин спешит в душ и готовится. Он не скажет об этом, просто хочется чего-то спонтанного и быть готовым к чужим поползновениям к себе. Чтобы в точке невозврата не останавливать ни себя, ни другого, а отдаться чувствам без оглядки. Всё равно пока ждёшь тот же час, подарив сон Юнги, в голову лезут такие мысли, что от них хочется большего.
— Мам, я к Юнги, буду у него, — уведомляет, спустя какое-то время после душа и бесполезного метания по комнате, где Чимин проверял в телефоне, в сети ли Юнги или нет, каждые пятнадцать минут.
— Возьми с собой что-то. С пустыми руками не ходи. Это неприлично, Чимин-а. Весь день будешь там околачиваться до начала смены и объедать бедного ребёнка, — ворчит она, спохватываясь к рисоварке, чтобы наложить с собой тёплую пищу.
— Я не объедаю его! У него просрочка есть из магазина. Я делился, — привирает Чимин, зная, что Юнги в последнее время стал лучше питаться, съедая почти всё, что он приносит, буквально на второй день. У Юнги нехватка массы, и тот отлично справляется с ее восполнением.
— Да-да, не объедает он. Да Юнги худее тебя, что ты мне на уши лапшу вешаешь. Это ты вон домой пришёл, поел уже готового, а ему ещё заработать на еду надо, а потом и приготовить. Что там той просрочки? А если она уже испорчена? Сколько раз такое было? Просто в мусор отправлялась. Но да, я забыла, что вы дети, сначала едите, а потом по больному животу понимаете, что там было всё плохо, и не мешало бы понюхать для начала, — ворчит мать, поджаривая омлет на сковороде, вбив два яйца.
Чимин тормозит себя, соглашаясь со сказанным. Он и так ждал полтора часа, сможет подождать ещё десять минут, чтобы принести Юнги горячего. Мама наливает в стеклянную баночку бульон из курицы, а он берётся помогать размешивать палочками омлет. Ведь если он сбежит — она всё равно принесёт наготовленное и будет стучаться.
— Спасибо, мам, — Чимин обнимает её со спины, выключив плиту, целуя в щеку. — Он ценит это. Правда, очень смущается, когда ты его хвалишь. Я видел. А ещё, когда я споткнулся у него и поранил руки, он боялся, что ты запретишь нам общаться, — довольно проговаривает маме чужие страхи.
— Ой, ну что за глупости, не мешайся, — неловко отталкивает его, но Чимин знает, что она улыбается. Такое приятно слышать любому. — На, — протягивает судок с омлетом и рисом, а следом баночку бульона, занимая обе руки. — Смотри не споткнись, Чимин. Или я сама тебя прибью.
Его провожают до двери, помогая ее открыть. Поправляют волосы на затылке, расправляют смятую футболку материнским жестом и скептично следят за тем, как Чимин вводит код от замка, прижав банку локтем к себе.
Чимин приходит как раз вовремя, когда Юнги, ото сна включивший телефон и обозначившийся появлением в сети, принимает душ. Слышатся капли воды, бьющие о кафель. И он спешит поставить принесенное на стол, чтобы подбежать и подсмотреть. Тихо открыть дверь, обвести стройное поджарое тело взглядом и улыбнуться.
— Привет, — нарушая уединение.
— Ты почти вовремя, — через плечо говорит Юнги, смывая со своего тела пену, которая копится в паху. Чимин опускает взгляд вниз, потому что не может удержаться.
— Почему?
— Приди ты на пять минут раньше — застал бы меня за дрочкой, — с улыбкой на лице проговаривает Юнги, совершенно не стесняясь быть естественным. Член хоть и не полностью напряжен, но слегка приподнят. Что точно кричит правдивостью слов. Только вот Чимину думалось, что это после сна.
— Боже, зачем? И зачем мне об этом говорить? — смеётся Чимин.
— Как зачем? А как ты думал? Ты будешь весь день тут со мной тереться, обниматься и целоваться. Мне нужно быть стойким, чтобы не крыло, — легко поясняет на сказанное. — Ко мне в душ не хочешь? — и уже хитрее щурится, протягивая руку.
— Нет! У меня колени до сих пор красные. Я кожу стёр. Спасибо, но нет, — взвизгивает от возмущения Чимин, прижав к груди руку, потому что знает, за неё могут схватить и утянуть под воду. А там ему не отвертеться, зная для себя, что чист.
— Хорошо, колени не трогаем. Как скажешь. Можно и без них же, подумаешь, увлёкся, — юлит тот, подступаясь ближе с хищным оскалом, смыв остатки пены на скользкий кафель. — Ты же себя лучше чувствуешь, да? Ничего не болит?
— Я, вообще-то, завтрак тебе принёс. Мама передала, — краснея, переводит тему, пока Юнги обтирает нагое тело полотенцем и льнёт к нему с поцелуями. Шепчется, целуя кожу лица, расплываясь в улыбке. На мокрых волосах копится влага, стекая капельками с кончиков слипшихся прядей. Но Чимин всё равно обнимает Юнги, заправляя волосы за уши, чтобы быть ближе. Чтобы притянули к себе, вжали и как следует поцеловали. — Остынет же.
— Так ты не против, значит, да? — с улыбкой опустив взгляд вниз между их телами. — Потом поем. Этот голод куда сильнее, — намекая на привставший член, который упирается в бедро.
Чимина оттесняют из душа, наступая, косятся на принесённый судок с банкой, что греет стол. Но непослушные руки крепко мнут зад, а губы тянутся к шее. Чимин от сладких поцелуев и ленивого втягивания кожи с ласкающими широкими мазками языка плавится в чужих объятиях.
— Я бы взял тебя на столе, — шепчет Юнги в ухо, от чего по коже срывается волна мурашек, стоит это только представить. — Но он не выдержит эти качели. Жаль, — жадно стискивая ягодицы, чтобы вдавить свой пах в чужой. Юнги бесстыдно сунет руку ему под ткань спортивок, чтобы скользнуть пальцем меж ложбинкой, и дразняще натирает круги по мышцам пальцем. Притягивает к себе слегка сопротивляющегося напору Чимина, чтобы удерживать лицо второй ладонью и глубоко толкнуть язык, сорвав приглушённый вздох. Так чертовски заводит.
Эта часть отношений с максимальной открытостью Чимину нравится. Знает, что Юнги заставит задохнуться. У него остро колет в паху от чужого превосходства. Что тот не стесняется себя ничуточки, потираясь о него голым телом, подталкивает в спальню. И на этот раз Чимин знает, что тот продержится дольше, если он оседлает, чем тогда, потому что совсем недавно доставлял себе удовольствие. И ему очень хочется показать и свою заинтересованность в сексе.
Когда Чимин позволяет себя раздеть, а следом и растянуть, ёрзая на простынях, закусив ребро ладони, чтобы не стонать слишком развязно, ему делают минет, который терпеть совсем нет сил. Особенно, когда внутри тебя сгибаются пальцы, что буквально подавляют осознанность. Его ступни бессильно скользят по простыне, и он снова переоценивает свои возможности. Вид растянутых губ, тёмных, заволоченных похотью черных глаз, что смотрят на него, в районе паха выдержать невозможно. Если честно признаться, видеть самого Юнги у себя в паху с членом во рту, наверно, срабатывает на Чимина так же, как и на второго, когда он сверху. Кроет от каждого движения языка по стволу, сосущих звуков, от вида и ощущений, что ему дарят. Чимин крайне возбуждён, оттягивая голову Юнги от члена. Толкает, чтобы тот сел, и взбирается сверху. Хочет такого же состояния и для другого. На этот раз Чимин не медлит. Насаживается, растягиваясь на крупной головке, заставляя Юнги жмуриться и закусывать губы от узости. Первые движения отдают болезненностью, но, задав какое-то настроение лёгкого сумасшествия и спешки, подгоняемый жаждой получить свой оргазм, Чимин через пару толчков и насаживаний охает от прострелившей блажи. И вот то самое лицо с расслабленными мышцами, чуть приоткрытым ртом у Юнги, когда им в выбранном темпе некогда даже целоваться, а секс сопровождает вязкое чавканье от загустевшей смазки под хриплые вскрики. Его трясёт на коротких точках от толчков, пока Юнги отчаянно борется со своим телом, грозно рыча, закусив губы, чтобы не кончить. Чимин чувствует при каждом ударе о простату, насколько тот твёрд. При каждом болезненном стискивании рук на бёдрах и шипении в горло. При запрокидывании головы с отчаянно сильно зажмуренными глазами. Всё это помогает сорваться. Звонко вскрикнуть, отпустив себя в дрожь, и брызнуть густой спермой на чужой живот. Юнги кончает следом, едва чувствует эти капли на своем теле, и позволяет раскрыть глаза, с силой качнув на себе, пока его трясёт. Глубокое погружение с нажимом, секунда задержки — и Юнги вскрикивает следом, отпустив наконец самого себя. Выплёскивается внутрь, плотно зажатый сокращающимися мышцами, и уже ласково ищет губы голодным нуждающимся влюблённым. Чимин никогда не перестанет любить этот контраст нежного тёмного взгляда и бурлящей страсти на грани обожания, что скрывается за ширмой влюблённых глаз.
И после этой довольно быстрой разрядки от безудержного утреннего секса он уверен, что они повторят. Но сначала завтрак.