Часть 30
В тарелках на столе парует рис, покрытый подливой от рагу теперь уже у обоих, но Юнги не спешит брать ложку. Руки спрятаны под стол, и тот смотрит на него таким кричащим виноватым взглядом, без слов признав неправоту. Наорал, нагрубил и бросил в обиде одного на улице — Чимин читает всё это по глазам. Но судя по виду, тот дома осознал реальность за те пятнадцать с лишком минут их разлуки. Перебесился, выпустив демонов подальше от глаз, и принял тот факт, что с Чимином всё, в конце концов, хорошо, а он стал богаче на полгода жизни без давления и обязательств. Юнги осознал, что половина долга выплачена вот так просто за раз. Так бывает. Бескорыстно, от чистого сердца. Один день, хорошие друзья, готовые помочь — и вот он уже не одинок, пусть и друзья вовсе не его. А всё потому, что Юнги значит для одного человека в мире больше, чем материальное. Нельзя ценить дорого то, чего не видел в жизни — денег. Всех этих бумажек не заработать, но за них можно купить время и качество жизни. Чимин отдал это пожертвованное время Юнги.
Он не знает, в курсе ли Мин Су или Ён Бин о финансовом положении Юнги, поэтому не может судить об их готовности помочь другу в пример своим. Чимин гордится, что его друзья так самоотверженно решились на помощь без прямых просьб о займе. Пусть он им и соврал. Ему не стыдно, нет. Не стыдно выбрать Юнги, потому что тот весит для него больше остальных. Сейчас в глазах по ту сторону стола Чимин видит сожаление и благодарность. Необъемлемую. Эта сумма за раз так же велика для Юнги, как и для него. И знает, как выглядел сам, когда ему бросали телефоны на стол. Так, когда не можешь выразить словами своих чувств. Но с Юнги немного иначе — там бесконечная верность лучится из центра зрачка столбом света, потому что отдали не только деньги, но и преданное доверие друзей. Непомерная цена для того, кто их не имел, точнее — имел лишь видимость дружбы, а у Чимина они другие. Такие, которых ценил, и всё равно рискнул ими пожертвовать. Юнги осознаёт его выбор с лихвой. Заглядывая в зеркало души, Чимин почти может прикоснуться к своей значимости. Именно это мечтает увидеть каждый влюблённый на пути долгой жизни. Неоспоримое, безоговорочное, вечное. Любовь. С таким, как Юнги, Чимин не может больше чувствовать себя неуверенно. Это осознание приходит внезапно. Напротив человек, который полностью твой. Ты часть его, а он — тебя. Всё остальное фон, и удивительно, что до самого дна души с задержкой дыхания Чимин добрался за такой короткий срок. Себя больше не боишься, себя не стесняешься, себя можно любить или не любить, и только от этого зависит твоё отношение. А Чимин любит человека напротив. Как и его любят в бездне чужих глаз. Там безусловность, равная по чувствам. Всего минута взгляда, но Чимин будто проживает вечность в родной душе, купаясь в лучах света искренней любви, что проникает под подкорку.
— Чего же ты не ешь, Юнги? — мама сжимает плечо Юнги, прерывая их связь. Немного по-матерински треплет, призывая отужинать, и возвращается к столешнице, погладив тому волосы ладонью. Скользящий, довольно заботливый жест каждой мамы. Но не каждому известен…
Это действие стряхивает лёгкое оцепенение, Юнги моргает, покосившись чуть в сторону, и гулко сглатывает, поджав губы. Никак не привыкнет к такой обыденной ласке, где посторонний человек, мама, может заботиться о другом ребёнке. Чимин видит, как прыгает вверх кадык, опуская вниз вязкую слюну, снятую с кончика языка. Тот смотрит на тарелку нечитаемым взглядом, когда Чимин берёт свою ложку. Ему подражают. Но не так, как хотелось бы. Скорее с каким-то смирением с поставленным условием. Набирают риса с горой и толкают в рот. А следом такую же полную снова. И в третий раз. Это отчаяние, замершее с рукой в воздухе. Видит, как Юнги хочет поговорить, поэтому запихивается рисом так быстро. Давится, кашляет. И не от голода такая жажда. Глаза, что смотрят в свою тарелку, пытаются сдержать слёзы. Юнги глотает слишком громко, закашливается в очередной раз, втягивает носом воздух и быстро-быстро моргает, продолжая жевать. А Чимин… он сбрасывает с ложки рис и выбирает что повкуснее, подкладывая это в чужую тарелку. Юнги тормозит с проглатыванием пищи и снова смотрит на него с набитыми до предела едой щеками. Не жуёт, не моргает. Лишь передаёт с застывшим блеском в глазах свои сожаления.
— Какие-то вы молчаливые сегодня, мальчики. Всё в порядке? — мама оглядывается на них, не выдержав этой громкой тишины.
— Да, в порядке, — мягко улыбается Чимин. — Юнги просто… проголодался, — подчёркивает скорость поедания риса, обратив внимание на набитые щёки.
— Может, добавки тогда? Чаю? Я наложу тебе печенья с собой, Юнги, — мама хлопочет с наполнением принесённого судка домашним печеньем, которое готовит сама в целях экономии.
— Не надо добавки. И чая тоже не надо. Мне на работу нужно, — бубнит Юнги, бросив Чимину обвинительный взгляд, сдвинув брови с просьбой остановиться. Он не смог уехать, оставив как есть всё, что натворил, поэтому, едва принял новую реальность, вернулся к нему. Не за едой пришёл, а за разговором. Высказать то, что недоговорил. Тот снова набивает рот, сгребая в последние две ложки остатки еды, глотая почти не жуя. Всего пять с горой. Чимин считал. Юнги смотрит долго в глаза, усиленно сглатывая остальное. Жмурится, потому что быстро и сухо как-то вышло, и на пару секунд задерживает дыхание, толкая еду вниз по пищеводу. — Теперь мы можем поговорить? — взгляд не терпит отказа.
Чимин знает, что Юнги, пока давился, чуть ли не плакал от невысказанного, и теперь уже не хочется того томить ожиданием или как-то заставлять краснеть перед мамой. Ему просто становится по родному жаль. А своя обида не так уж и важна, когда глаза напротив раскаиваются с блеском надежды. Чимин откладывает ложку в сторону, так и не успев начать кушать. Жестоко заставлять Юнги ждать. Он кивает, поджав губы.
— Мам, Юнги спешит. Ему на работу надо. Я проведу и вернусь, — Чимин подходит к маме, отбирая судок. Накрывает его крышкой и идёт к выходу за тапочками.
— Ой, что ж так быстро-то? Нельзя же так. Юнги, ты же только сел, — но замолкает, чувствуя напряжение между ними. — Подожди, — тормозит его за предплечье, сжимая руками локоть. — Если Чимин будет тебя обижать — скажи мне. Я его отругаю. Хорошо? И когда придёт опекун — позови меня. Если буду дома, зайду на пару слов, — мама заглядывает в глаза, чем заставляет Юнги крайне смутиться. Тот неловко сторонится, не совсем понимая посыл и к чему всё было сказано. Кивает неуверенно, пряча взгляд, пока бегает им по окружающим предметам.
— Спасибо за печенье, не стоило, — мямлит благодарность осипшим от волнения голосом. Тому трудно даётся общение с женщинами. А с опекающими и подавно. Для Юнги это дико.
Чимин наблюдает за опущенными уголками чужих губ, за тем, как они поджимаются в тонкую линию грусти. А в глазах непонимание, какой-то страх будущего. Юнги боится разочаровать её — это он давно заметил, а сейчас лишний раз убеждается в правдивости догадки. Так странно видеть это в человеке, который всегда был сильным для него. Стойким, непроницаемым и закрытым от чужих глаз. Раньше он видел только оболочку и думал, что питает к нему ненависть, пока не узнал о целой вселенной, что скрывается внутри. Сейчас аура доверия будто бы расширилась, и он с матерью оказался внутри прозрачного шара, в котором показывают истинные чувства без каких-либо масок. Показывают, что нуждаются в таких вот людях.
— Вы замечательная, правда, — тихо произносят комплимент на прощание, и Чимин тянет его за рукав к выходу, избавив от дальнейшей неловкости. — Зайдём? — Юнги кивком головы указывает на собственную квартиру и молчит, глядя ему в глаза. Так громко молчит, сминая до белеющих ногтевых пластин судок, что Чимин всё понимает. Он открывает дверь первым, вбив код замка, и проходит внутрь.
В квартире темно, и никто не спешит включать свет. За спиной хлопает дверное полотно, слышится мелодия. И на него налетает и врезается чужая грудь после избавления рук от судка. Те ползут по животу с чистым источником внутреннего жара, смыкаясь капканом, и тянут назад, вжимая в себя слишком сильно. Страстно, отчаянно и так по родному нуждаясь в близости, Юнги обнимает его.
— Прости. Прости меня, я не хотел тебе нагрубить и обидеть. Чувствую себя мразью, — ведут носом по затылку, ероша волосы. Так, будто это впервые. Чимин помнит своё оцепенение в кладовке, когда вот так же, как сейчас. В темноте. С трепетом на губах тогда шептали признание. С дрожью в теле. Но сейчас всё глубже. Сейчас интимнее, смелее, откровеннее. Ему стискивают кожу на груди и животе поверх толстовки так жадно, что делают больно. — Вспылил. Мне жаль. Я так разозлился, хоть и не должен был. Это как минимум неблагодарно. А я очень… Чёрт, — Юнги сбивается с собственных мыслей, недосказывая их. — Но я и сейчас злюсь на тебя. Противоречиво, знаю. Не могу отрицать тот факт, что обижаю тебя этим, и всё равно злюсь. Я благодарен, веришь? Так благодарен тебе, ты не представляешь, Чимин-а. И, прости, но готов удавить тебя, а потом себя за эту злость, — Юнги хаотично целует затылок, трётся щекой о волосы, прихватывая кожу у кромки волос губами, и стискивает ткань толстовки на груди Чимина рукой снова и снова, пока другой окольцовывает живот.
— Почему ты злишься на меня за это? Почему, Юнги? Я ведь ради тебя старался, — Чимин поворачивается к нему лицом, выдохнув последний вопрос в пересохшие губы, что растеряли влагу на его коже и волосах. Зарывается руками меж чёрных прядей и слегка тянет их назад, чтобы встретиться с блестящими зрачками в темноте, пока ладони на его рёбрах стискивают ткань, лишь бы не отпускать от себя.
— А ты не понимаешь? Действительно не понимаешь почему? — на что Юнги получает почти правдивое подтверждение. Чимин мотает головой, и ему упирается в лоб чужой. Тычется, с укором боднув за ложь. — Врёшь. Ты врёшь. Не могу я объяснить всего, — голос с хрипотцой затрагивает сокровенное, но так хочется слышать это от Юнги. Чимин выпрашивает эти эмоции, которые успел считать и так за проглатыванием пищи. Ему это надо. Он нуждается в словах.
— Не понимаю, — упрямствует во лжи.
— Это уязвлённая гордость, но ты прав, конечно, она не стоит твоей безопасности. Неприятие тоже там. Тебе пришлось просить за меня деньги у других. Чувствую злое отчаяние при мысли, что ты пошёл один на риск, не сказав мне ни слова. Это больше всего бесит. Не доверился, не предупредил — поставил перед фактом. Это не сюрприз и не приятный подарок, Чимин. Но такой значимый жест, что меня ломает в противоречиях, — Юнги сдавленно резко выдыхает, прикрыв глаза, и несколько раз снова тычется в лоб, раскачивая их.
— Ты бы не позволил, расскажи я тебе об этом. Не дал бы мне помочь. Не принял бы из гордости, хоть сейчас говоришь, что она не стоит ничего, если мне угрожают. Поэтому я так сделал, — путая пальцы в волосах, Чимин поглаживает теперь уже затылок.
— Не позволил бы, да. Но ты всё равно сделал. И я боюсь. Боюсь за тебя, потому что ты не думаешь, а безрассудно рискуешь собой. Не сегодня так завтра снова. Я устал быть на грани за эти два дня. Это неправильно, Чимин. Я не могу позволить тебе это, — Юнги отпускает его рёбра, перехватившись за лицо двумя ладонями. Заглядывает в глаза и жарко шепчет свою оправдательную речь, почему позволил себе грубые оскорбления на улице. Хотел раз и навсегда вбить ему в голову реакцию на такие подношения. — Вот ты не хочешь, чтобы я дрался ни с кем в школе. Почему? Меня заберут на полгода? Это не срок, понимаешь? Я не в тюрьме. Есть выходные. Но ты делаешь все, чтобы этого не случилось. Отчитываешь меня, злишься, если нарушаю, ругаешься. А сам? Ты понимаешь, что поступаешь куда хуже меня? Не понимаешь. В этом разница. У тебя праведная причина, и на остальное плевать. Упрямец. — Юнги голодно целует, втягивая его губы в рот, лижет языком, причмокивая, и отстраняется. Будто срывается на секунду, но берет себя в руки, чтобы закончить мысль. — Ты рискнул жизнью. Своей чистотой. Тебя могли сильно избить, покалечить, ограбить, изнасиловать, потому что знают такое личное… Это не школьные побои, Чимин, — произносят строго. — Там не побрезгуют ничем, чтобы наказать… простого человека, который им огрызнётся. А педика и подавно. Тебе просто повезло.
— А тебя? Юнги? Они не только?.. — Чимин замирает с круглыми глазами, не готовый слышать правду. Его тело напрягается, а в груди будто перестаёт биться сердце, пропустив удар ножом в самый центр, потому что последнее слово остро прошлось по сознанию.
— Нет. Только избивали. Отец был ещё жив. То, что я даже произносить не хочу, батя никак не стерпел бы и вмешался, пусть и гандоном был при жизни. Но с женщинами такое часто. Видел, слышал от подруг отца. Да и ублюдки не знали о моей ориентации. А сейчас знают. В этом разница. По контракту коллектор имеет право забрать твою почку в случае неуплаты долга. И это по закону работает для каждого, смотря, что ты подписал. Насилие — часть игры, и этим пользуются. Забрать квартиру тоже могут, но проще подстроить самоубийство владельца… А я остался единственным родственником, который имеет право на наследство. А педики… Блять, это отдельная тема вообще. Может, я паранойю. Не знаю. Просто не провоцируй их, не маячь, пожалуйста, ситуация изменилась, Чимин. Не давай повода вспомнить о тебе! — Юнги прерывается, чтобы поцеловать его щеку, накрыть мокрыми губами кожу, мазнуть и осыпать такой же лаской участок рядом. А ему хочется ответить, и Чимин едва слышно протестует, но Юнги не даёт продолжить. — Дай договорить. Просто мой долг меньше этой роковой цены, чтобы они действовали радикально, и я его выплачиваю. Был им не интересен. Понимаешь, для чего я говорю всё это тебе? Ты не понял, куда ходил. Но должен знать, чтобы никогда больше там не появляться. Надо было сразу это с тобой обсудить. Молчал. Я чуть с ума не сошёл, пока ждал тебя! Боялся, что к тебе придут с напоминанием, и ко мне заодно. Просто потому, что могут, от нечего делать. Они знают, что не получат ничего, но напугают, удовлетворят страсть к садизму. А ты взял и попёрся к ним сам. Больше никогда, Чимин, понял? — Юнги осыпает уже вторую щеку, мажа по губам дыханием, удерживая лицо.
— Прости, я не буду больше так делать. Ты прав, я о таком не думал. Видел только верхушку проблемы и просто хотел закрыть часть долга. Все прошло нормально, правда.
— Вижу, — нервно усмехается, накрыв губы своими. Порхающим мазком по пухлой нижней, собирая крупицы вздоха. Юнги отпускает лицо, снова кутая Чимина в объятиях, и до боли стискивает предплечьями рёбра, выдавливая последний воздух из лёгких. — Я так люблю тебя. Ты у меня один. Это невыносимо. А ты рискуешь собой, Чимин, — Юнги тычет лбом в его висок, продолжая делиться своим жаром чувств в поцелуях. Лаской, что источает каждое слово. От этого дышать становится совсем трудно. От накала, от надлома в голосе. — Мне просто придушить тебя иногда хочется от того, какой же ты… — Юнги смолкает, трётся носом об раковину уха, тихо шмыгнув. Чимин ощущает влагу на своей щеке, выступившую с уголков глаз, и подставляется, чтобы размазали по коже. Он ответно льнёт, обвивая шею с томным вздохом. — Люблю тебя. Слышишь? Горло от всего спирает. Прокричать об этом хочу, но не могу. И цепенею в страхе от своих мыслей. У меня стресс. Вчера был, сегодня. Просто хватит, дай вздохнуть. Дай пожить. Дай возможность водить тебя на свидания. Не рискуй. Если что-то случится — я не прощу себе. Сломаюсь к чёрту. Убью их, порежу, сяду. Понял меня? Не ломай мне жизнь, потому что я себя не сдержу, Чимин. Это не драка в школе. Это будет пиздец.
Юнги серьёзен, как никогда, и от этих слов холодеет всё внутри. Сжимает тисками правдивости. Чимин верит в это. Юнги способен на безрассудства, если оглядываться назад на драки и хулиганства. Тот и не видел ничего другого. Удивительно, что в душе остались теплиться живые искренние чувства, как и способность их выразить. Зелёные ростки, которые со временем рушат камни, распуская листья по стеблю, прорвавшись к свету сквозь голую отвесную скалу без почвы. Юнги именно такой. Тот самый упрямый живучий кустарник в горах, что пророс из камня.
— Обещаю, — в самые губы перед поцелуем.
Чимин виснет на чужих руках, пылко отвечая на голодную жадность Юнги. Жмурит глаза, будто станет темнее, чем есть, чтобы полностью сосредоточиться на прикосновениях этого света. Его вжимают в грудь, чуть приподнимают, вынуждая сползти по телу обратно плотным трением, толкая мокрый язык глубоко меж губ. Томительно лижут, переплетая скользящие друг по другу языки, обжигают щёку шумным дыханием. И запускают руки под толстовку. Гладят, ведут пальцами по коже, собирая тепло, в котором нуждаются. Вжимают в себя, надавив на лопатки, в желании поглотить, съесть, присвоить. А внизу твёрдо. Там горячо и колет остротой болезненной страсти. Трение и толчки от раскачивания тел — только усугубляют неуёмный голод. Уверенные ладони вдавливают его пах в свой, ощупывая мягкие половинки зада. Мнут, стонут с мычанием и развязно продолжают целовать. Чимину хочется и самому проглотить Юнги. Он ерошит в хаотичных движениях ему волосы на затылке, гладит шею, пока вдавливает голову в своё лицо, пожирая губы. Задевает зубами чужие, не в силах бороться с этим безумием. Юнги невозможно насытиться.
— Я хочу тебя, — Чимин пользуется заминкой, чтобы поделиться своими сокровенными желаниями, откровенностью, пока его тело сжимают болезненными тисками ладоней.
— Не говори мне такого, — ругает его Юнги, целуя снова. Чимина с нажимом оттесняют к стене, смыкая пальцы на бёдрах, и тормозят себя в отчаянной борьбе. — Не говори. Меня срывает. Не говори такого. Ты даёшь повод желать тебя сильнее. Мне хочется большего. Так сильно хочется, — Юнги упирается в его лоб своим, переводя дыхание. Дышит часто-часто и совсем тяжело, позволив себе быть откровенно честным сегодня.
Они никогда не обсуждали, как тяжело держать себя в руках. И Чимин не уверен, что он вообще первый у Юнги, но никогда об этом не спросит. Не сможет узнать о девчонках до. Пусть первый поцелуй с парнем останется сорванным с этих припухлых губ, что блестят в темноте от тусклого света из окна, только его, как сказал Юнги. Остальное Чимин знать не хочет. Или это его личная паранойя… Но она останется неозвученной. Он видит, что Юнги прикладывает усилия, чтобы не смущать его своими признаниями и не давить. А он впервые так открыто заявляет о сексе, потому что хочет. В отличие от Юнги — Чимин свободен выражать желания открыто. И совсем не страшно сказать это вслух. Не стыдно. Знает, что прийти с таким вопросом должен сам, когда решится. Юнги ведь тоже хочет его, просто тактично молчал всё время. Но сейчас признание открывает замки на дверях. Он не готов физически к контакту, но дать понять, что морально вполне — очень хочется. Чимин хочет секса.
— Не сегодня, но хочу. Хочу тебя, Юнги. Сильно. И хочу слышать от тебя то же самое. Не сдерживай себя. Меня это больше не смущает, не стесняет и не пугает. Хочу знать о твоих желаниях. О всех. Скажи их. Покажи. Мне это над… — последнюю букву съедают с губ. Слизывают, глотая воздух, притискиваясь вплотную всем телом. Вот оно — захват воздуха чужими губами, смыкание пальцев на горле, скулах. Открыто властно. До прогиба кожи под пальцами и нехватки кислорода уже под влиянием чужого желания, а не собственного спазма в груди. Ему показывают. Откровенно, не страшась напугать или оттолкнуть честностью.
Юнги будто спускает себя с цепи на проглоченных эмоциях. Под влиянием встряски. Вчера так же было. Юнги несдержан. Рычит в поцелуй. Обсасывает язык и с нажимом толкает свой ему в рот. Горло теряет давление пальцев, когда Юнги сцепляет руки на пояснице, чтобы резко развернуть его лицом к стене. Вжать грудью, потираясь, надавив ладонью на затылок, чтобы придавить щёку к старым обоям. Рука ныряет ему в штаны, смыкаясь на возбуждённом члене, чтобы достать наружу. Слишком сладко и до откровенности пылко. Чимин только распахивает рот в попытке вдохнуть как можно больше и потом не дышать, наслаждаясь чистотой ощущений. Не только своих. Раньше он слышал себя, а сейчас словно губка поглощает чужое. На стыд не остаётся даже мимолётной мысли. Так смело прямолинейно хотят, что и сам поддаёшься этому вороху перемешанных во взрывном коктейле эмоций, что своих просто не замечаешь. Юнги торопится, будто горит порывом, что движения получаются одержимо-дёрганными, сбивчивыми, когда ткань спортивок мешается на запястье. Штаны просто сдёргивают вниз вместе с бельём, психанув на это. Чимин чувствует прохладу воздуха на ягодицах, руку, сухие пальцы, что сейчас сжимают бок, бедро, мнут задницу. Юнги хрипит в своём помешательстве, потирая пальцами кожу, будто прощупывает упругость. Его рассматривают в темноте, любуются видом голых ягодиц. Давят запястьем в пах, у корня члена с нажимом на мошонку, чтобы Чимин оттопырил задницу назад. Резкое движение на члене стиснутых в кольцо пальцев — и Чимин протяжно мычит от дурманящего возбуждения, чем только дразнит нетерпение Юнги. Когда по коже мажет влажная головка, он понимает, что штаны стащили не только с него. И совсем не пугается. Юнги не сделает ничего против сказанного, как бы тот ни был помешан на происходящем. Член скользит между его бёдер по промежности, оставляя едва мокрый след от капельки смазки. Проезжается по расщелине ануса, трётся вверх-вниз с тягучими шумными выдохами за спиной, и член снова толкают меж бёдер, упираясь в мошонку.
— Сожмись, — жарко, сипло в ухо, дёргая его бёдра на себя. Юнги двигает рукой на его члене отчаянно быстро. Даже слишком. — Боже, я не выдержу долго, — мычат, резко толкнувшись вперёд до упора груди в лопатки.
Чимин ощущает контуры напряжённой головки, трение между своих дрожащих ног и толчки в мошонку. Юнги приседает, давит с напором на всё тело, чтобы максимально ближе к нему и глубже между ног. Почти секс. Такие сладкие ощущения, что теряешь невольно голову. Чимин хватается за чужое запястье в паху, задав руке нужный ему ритм, потому что иногда тот перебарщивает и двигает слишком резко. Болезненно остро. Он показывает темп в унисон толчкам позади себя, чтобы не сбиваться, желая наслаждаться сполна их близостью. Обхватывает кулак своим и направляет, опрокидывая голову назад на плечо в прогибе. Чтобы щёку, шею, ухо целовали, пока двигаются между трясущихся бёдер и доводят до исступления. Это что-то новое для него. Чимин слышит шлепки о свои ягодицы — Юнги быстрый. Страстный. Возбуждён до предела. Эти звуки совсем не смущают, потому что прорываются сквозь чужие глухие стоны в самое ухо. Так интимно для двоих, что Чимин спешит поделиться своими, зная, как Юнги любит его слышать.
— Хочешь откровенности? Слушай, — сипит Юнги на ухо. — Я каждый день дрочу на тебя, даже если у нас была близость. И занимаюсь этим уже так давно, что должно быть стыдно. Знал бы ты это раньше — даже глаз на меня не поднимал. Один раз даже в школе было. В туалете. Не выдержал после спортзала. После раздевалки. Ты сводишь с ума, а я насмотрелся на тебя полуголого, пусть ты и не замечал, — ему рукой оттягивают волосы, продолжая елозить членом по коже промежности с каким-то остервенением. Чимин и не знал, что, разрешив Юнги быть откровенным, узнает такое. Ему ведь говорили, что не расскажут о прошлых фантазиях, поэтому и не рассчитывал на это. А теперь знает, что был не просто объектом страсти и влюблённости, не просто тайным желанием, а наваждением. Сколько помнит, Юнги всегда его доставал на протяжении нескольких лет. И совсем недавно он понял, что с определённой целью, но не задумывался, как долго тот шёл к принятию себя. А Юнги был честен с собой, как только принял свою ориентацию. И поддавался желаниям похоти. Чимин просто хотел услышать о вожделении собой, а получает сейчас с лихвой. С ним делятся всем, фантазией в том числе. — Я столько раз представлял, как трахаю тебя у стены в раздевалке или где-то ещё, что сейчас просто теку. Чувствуешь, как мокро у тебя между ног от члена? — горячий воздух на щеке, и тот лижет языком ушную раковину, срывая у Чимина тяжёлый низкий стон.
Его эта сторона Юнги чертовски заводит и восхищает. Тот смелый в своих желаниях был ещё тогда, когда он сам примерял на себя поцелуи. Юнги всегда таким был. У Чимина сводятся вместе колени от спазма, стоит представить это самоудовлетворение, и он невольно топырит зад назад, подставляясь под толчки ещё. Чтобы не останавливались, чтобы говорили и дальше. А его подхватывают под живот рукой, отпустив волосы, и теснят вплотную к стене. Чтобы не падал, чтобы не сбивал им ритм быстрой мастурбации своим бессилием. И правильно. Его ноги сжимают вместе коленями, дав понять, чтобы собрался, продолжая дрочить.
— Ещё немного, Чимин-а, ещё немного, я почти, — вдавливая в стену всем телом. — У тебя задница такая ахуенная, это пиздец. Такая… Чёрт, — Юнги с силой давит пахом в него, втискивая член в сжатое пространство между ног, и наслаждается этим, замерев на секунды. — Столько раз сдерживал себя, чтобы не шлёпнуть тебя случайно. У меня руки горели. Представлял, как мы остаёмся в классе одни… В медпункте, в раздевалке. И курить бегал на каждой перемене, чтобы успокоиться. Я с ума схожу от своих мыслей, но сдерживаюсь, блять. Хочу тебя везде, постоянно. Каждый день, Чимин, я трахаюсь с тобой в своих фантазиях по ночам. А ты такой… Такой… Чистый в своих желаниях, стеснении, стоны твои вообще пиздец… — Юнги ускоряется, мычит тягуче, погружая член меж бёдер. — Блять, как же хорошо, — мощный толчок, заминка и протяжный низкий стон. Юнги бросает его член, чтобы подставить ладонь под собственную головку, втиснутую ему под мошонку. Чимину остаётся довести дело до конца самостоятельно, перехватив член ладонью, пока впитывает и пропускает через себя вздрагивание тела за спиной. Остаточные толчки, хрипы, спазмы живота, и сосредотачивается на звуке чужого голоса, что мычит в ухо звуки оргазма. Чимин кончает следом, содрогаясь в руках Юнги. Его жмут к себе крепче, положив ладонь на живот, пока дышат в волосы на затылке, восстанавливая дыхание. Подавляют дрожь, растворяя её в себе. Впервые Юнги кончил первым, позволив себе быть честным. Тот ведь всегда доводил сначала Чимина до разрядки, забывая о себе.
Юнги отстраняется, когда тело больше не дёргает случайными спазмами мышц на животе, сжав кулак с собранной спермой. Натягивает штаны на себя одной рукой и топает на кухню, смыть следы оргазма. Не глядя, без света. Чтобы не смущать Чимина, пока он ищет на щиколотках бельё и спортивки, натягивая их с такой же наполненной рукой.
И уже после его мягко удовлетворённо целуют, лаская губы. Подталкивают в спину к выходу.
— Мне надо на работу, правда. В кармане совсем пусто, а я так не могу. Прости, что не могу остаться подольше, потому что завтра просто тогда просплю половину уроков, а меня только-только похвалили за отметки. Мне нужно забить холодильник едой.
— Иди конечно, да. Понимаю. Таких смен осталось совсем немного, мы справимся, Юнги.
— Ты обещал мне, не забудь. Хочешь помогать — делай это открыто, Чимин. Я приму, пусть и поворчу немного. Тебе бесполезно отказывать, себе дороже только выйдет, — шепчут в губы, чмокая напоследок уже в дверях. — Не ломай меня…
— Я помню. Обещал. Но и ты дал слово, что примешь мою зарплату, помощь. Я запомнил, — отвечают такими же чмоками. — Не вынуждай отказами идти на глупости. — А когда свет подъезда ослепляет, Чимин отстраняется и выходит. Уже в коридоре, где Юнги удерживает ключи от мопеда и отходит подальше от его квартиры, он бросает тому в спину. — Юнги! Мама знает о нас! Ты сидел за ужином, будучи в открытых отношениях! — и ловит ошарашенный взгляд через плечо. Искреннюю реакцию шокированных глаз, распахнутый рот, когда спешит скрыться в собственной квартире, весело хихикая. Всё-таки смутил. Заставил покраснеть, как сотни раз краснел сам. Заставил задохнуться и осмыслить мамины слова уже в новом свете. Пусть знает, что принят в семью вторым ребёнком, сторону которого открыто защищают на случай ссор.