Часть 27
На узкой односпальной кровати Чимин лежит без толстовки, которую Юнги стянул с него, потому что от неё несло соусом макарон. Запах мешал полностью расслабиться, да и тому просто хотелось быть ближе к коже. К теплу, когда укладывал голову чуть ниже груди, в область, где по рассказам должны порхать бабочки, чтобы прислушаться к этому гулу. Понять, что свои рвутся туда же навстречу своим братьям. У Чимина они в лёгких. Поселились там с момента поцелуя в кладовке и роем вьются, распирая стенки, мешая дышать. Это чувство окрыляет.
Тяжёлое тело на нём сейчас расслаблено до аморфного состояния. Твёрдое, но не имеет кристаллической структуры в своём покое. В квартире полнейшая тишина. Юнги смотрит в одну точку где-то на полу и размеренно моргает, о чём-то размышляя. Отчаянная нужда в близости и заботе слишком ярко вспыхнула в измученном сознании, и тот предсказуемо сейчас обнимает его, впитывая нужное тепло. Юнги восстанавливает растраченные силы, треснутый стержень, слушая его дыхание и отголоски урчания голодного желудка. Чужое поведение кричит этой нехваткой присутствия хоть кого-то близкого в жизни. Неудивительно, если оглянуться на прожитую жизнь. Юнги жмётся, трётся щекой о его грудь, выражая так свои чувства. Что дороже для него никого больше нет. Ближе, роднее. Никого. Только он имеет вес. У него самого такое же состояние. Будто из тела невидимым электрическим полем выходит негатив пережитого. Словно клетка Фарадея, которой они сейчас окружены в своём замкнутом пространстве оболочкой уюта, защищает их от внешних разрядов молнии. Отводит, разряжает, потому что они есть друг у друга. Чимин тоже этим занят — разглядыванием бесцветного потолка, пока водит неудобно замотанной в майку рукой по тёплой спине и волосам. Ласкает, успокаивая разум.
Всё снова упирается в деньги, которые нужно достать любой ценой. Проблемы за клеткой не дают о себе забыть. Вечно скрываться внутри не получится. Нужно избавить Юнги от этого груза, что сейчас давит и на него тоже. А когда ты один — ноша вообще кажется неподъёмной. Когда ты один — ты словно под деревом в поле во время грозы с металлическим прутом в руках, ждёшь своей участи. Невозможно не восхититься чужой стойкостью. У Юнги так было всегда. Чимин просто не задумывался над этим, витая на розовом облаке наивности с окрыляющим чувством любви. Слепой, как сказал бы Юнги. Да, Чимин слеп и наивен в силу не имеющегося опыта в таких делах. Но всё приходит со временем и наполненностью такими вот событиями в жизни, но, к сожалению, у Юнги этого чёрного опыта предостаточно. А он… Он постарается исправиться, взять часть на себя, чтобы облегчить груз другому. Постарается быть чуточку прагматичным. Думать наперёд. Нельзя игнорировать их реальность тёмной ночи только потому, что сердце купается в лучах рассвета.
— Я принёс тебе печенье, но его съели, — задумчиво произносит Чимин, поглаживая волосы стиснутым кулаком, чтобы ранки под тканью затянулись. — А вот просрочку не тронули. — Юнги молча прижимается сильнее, напрягая руки по бокам от груди, вжимает пальцы в кожу, выражая так благодарность. — Надо убраться. И кровь на стене оттереть. Один из них вытирал об неё руку, когда испачкался об меня. На неделе же придёт опекун… Я переживаю, — Чимина волнует этот вопрос. Надо исправить всё, о чём было сказано, и пройти проверку. Забить холодильник едой, чтобы была видимость нормальной жизни. Он принесёт ещё просрочки. Это решено. Вряд ли мужчина станет проверять дату годности на продуктах. У Юнги сейчас ни копейки. Частично и он в этом виноват. Его предпочли своим проблемам, а в результате остались ни с чем. И даже не сокрушаются по этому поводу. Лишь переживают за его безопасность.
— Что ты скажешь маме? — Юнги шепчет чуть охрипшим голосом вопрос. Того не отпустила тревога, что она расстроится. Видны переживания, потому что ищут одобрения родителя близкого тебе человека. Юнги боится быть отвергнутым. Всё в его лице кричит об этом.
— Не переживай за это, Юнги. Ты просто не совсем понимаешь, что она за человек. Мама не станет винить тебя, не станет ругаться и осуждать, даже если узнает всю правду. Только тревожиться будет. Но я ей не скажу. Я просто упал. У неё неуклюжий сын, вот и всё, — Чимин улыбается, уже представляя эти причитания в свою сторону и оханье взволнованной матери, а Юнги отнимает ухо от его груди и поднимает голову, чтобы заглянуть в глаза. Убедиться в правдивости слов, которые услышал. Скользит взглядом по лицу и роняет голову обратно, тихо посмеиваясь. Трётся лбом о грудь, будто извиняется.
— А за это? — дёрнувшимся пальцем тот указывает куда-то вверх.
— Что? Что там? — Чимин приподнимает голову, не понимая чужого веселья.
— У тебя засос на шее. Прости, — хрипит Юнги, целуя грудь.
— Чего?! — Чимин дёргается и накрывает рукой шею, щупает. Но по слепым касаниям неясно. Он вспоминает болезненный поцелуй в шею и только после округляет глаза, когда доходит, что там осталась метка. — Да блин! Юнги!
— Прости, не рассчитал, — к Юнги возвращается лёгкость. Он улыбается, складывая руки на груди, и упирается в них подбородком, довольно щуря глаза. Словно сытый кот. Явно наслаждается этим знаком принадлежности Чимина ему. Кричащее клеймо «Занято!» на шее. — Ты уже не боишься? Прости за эту ситуацию, — Юнги утыкается головой в грудь и виновато тычется. — Ты плакал. Руки изрезал. Ударили…
— Я не поэтому плакал. Да, мне было страшно. Но за тебя. Заплакал, потому что прозрел, — Чимин опутывает голову капканом рук и давит, чтобы выразить свои эмоции, уткнув Юнги носом в себя. — Почему ты поехал со мной отдыхать, когда знал, что тебя может ждать такое? Думаешь, я не заметил, как ты в последние дни работаешь на пределе сил, чтобы компенсировать поездку? Не надо так больше.
— Мне хотелось провести с тобой время. Это крохи, а я жаден, — задушено ворчит, выныривая из объятий. — Прекрати меня жалеть. Мне это не нужно. Справлялся раньше. Сейчас ничего не изменилось. Просто чуточку спокойнее стало. И больше не плачь. Ты разбиваешь мне сердце, — Юнги с серьёзностью заглядывает в глаза, ожидая получить согласие. И Чимин кивает. Ему вторят этим жестом, приподнимаясь на вытянутые руки. — Ладно, Чимин, иди домой. Здесь я всё сам уберу, — меняет тему, чтобы не отчитывали за шалость с засосом и не касались поступков, о которых Юнги ни капли не жалеет. — Ты оставь мне задания на ночь, я хочу позаниматься. Посплю немного и где-то посреди ночи займусь уроками. А ты приведи себя в порядок, чтобы не пугать маму. Она у тебя замечательная женщина. Надеюсь, ругать не будет, — ему помогают подняться, заботливо придерживая за запястья, чтобы не тревожил руки.
— Хорошо, — ворчит Чимин, соглашаясь со сказанным, пока думает, что засос скрыть будет проблемой. В остальном Юнги его услышал. Чимину нужно вернуться домой раньше, чтобы наклеить в это место пластырь. С руками же так не получится. Там много мелких ран, да и неудобно обхаживать себя самому.
Он медленно поднимается, чувствуя в теле усталость после пережитого. Будто нервной встряской выжались разом все силы, а оглушительный оргазм отобрал последние крупицы. Тело кажется тяжёлым. Чимин говорит Юнги, какие задания нужно сделать под запись, и пылко целует напоследок. Жаждет насладиться этим чувством, лаская губы. А после уже направляется к выходу. Обходит осколки стороной и видит последствия своего же падения. Теперь уже будто бы взглядом со стороны. Пятна крови повсюду, размазанная еда, стекло, как и пропитанное полотенце в ярко-алом цвете валяется на полу. И это увидел Юнги, когда пришёл. Так же, как он видит сейчас, а не в момент страха, не осознавая всего. Действительно устрашает.
И хорошо, что домой он возвращается раньше мамы. Успевает закинуть в стиралку грязные вещи, кое-как оттереть кроссовки от пятен, принять душ, смыв следы произошедшего. Чимин бинтует руки как попало, потому что неудобно. А когда мама возвращается домой — он застывает в дверях своей комнаты с виноватым лицом, пряча ладони за спину. Пока та раздевается и выкладывает купленные продукты на стол, Чимин садится за него, пряча руки под столешницу.
— Ма-а-ам, — тянет он заискивающе, чтобы обратили внимание. — Ты же не будешь ругаться?
— Что? Что такое? — женщина оборачивается к нему и замирает, ожидая услышать продолжение.
— Я упал, — Чимин достаёт руки на стол, являя забинтованные ладони.
— Как это упал? Что произошло? — та подходит ближе и берёт его за запястья, рассматривая местами пропитанный кровью бинт. На чужом лице тревога.
— Я не донёс твоё блюдо к Юнги. Споткнулся и упал. А оно разбилось. Так вышло, что я порезался. Вот, — Чимин слегка приподнимает руки, чтобы подтвердить свои слова. — Мне жаль. Это случайно.
— Ай, боже, Чимин, ну что за ребёнок такой! Как можно упасть на ровном месте? — сетуют на слова, но видно, что тревога уходит, оставляя лёгкое разочарование. — Тебе больно? Может, надо в больницу? Сильно порезался? Куда ты смотрел, а? А если бы лицом напоролся? Как так?
— Никуда не надо. Все в порядке. Не больно. Само заживёт. Я задумался немного, и так вышло, что перецепился через порожек.
— А это что за пластырь? — тычком пальца на шею.
— Пустяк. Царапина, — Чимин краснеет, накрывая ладонью шею, и мямлит лучшее оправдание, которое придумал в попытке натянуть футболку на шею и избавиться от липкого взгляда.
— Ну что за… — хлопает та по бёдрам руками. — Давай забинтую нормально, обработаю. Уверена, ты просто намотал это все сверху. — Мама достаёт небольшую коробочку с лекарствами из холодильника и хлопочет над ним, меняя его нелепые мотки на тугие свежие, смазав ранки мазью. Причитает добрых пятнадцать минут о его неуклюжести, охает, глядя на глубокую рану, а после идёт готовить ужин. Но оборачивается, когда приходит озарение. — Это ты Юнги оставил голодным, что ли? Разнёс ему квартиру и сбежал? Вот же ж, мелкий засранец! Зови его сюда, будем кушать.
— Не надо, он не пойдёт. Я звал. Он устал после смены, думаю, ему надо отдохнуть. Юнги сказал, что уроки потом делать будет. Точно не пойдёт.
— Да кто ж спит на голодный живот? Айщ, нерасторопный, я в пластиковый судок наложу и сама отнесу. Сиди тут.
Мама торопливо накладывает часть их ужина и идёт к выходу, а Чимин слишком взволнован этим, чтобы сидеть на месте. Там же по всему коридору и кухне его кровь, а ещё он уверен, что Юнги не успел убрать, или просто испугается чужого визита. Зрелище ведь не из приятных, и это только продлит мамины причитания и тревожность.
— Да не надо, мам! Давай я сам отнесу, — пытается остановить, но та решительно настроена сделать всё сама.
— Ты уже отнёс…
Стук в дверь, и Чимин уже готовится успокаивать её, зная, какая картина там ждёт. Но прошло уже пару часов, и с распахнутой двери, в которой застыл Юнги — ничего не видно. На чужом лбу застывшие капельки пота, мокрая местами майка на груди, а на лице лёгкое потрясение от нежданного гостя. Мама здоровается, уверенно заходит внутрь и осматривается. Чимин делает то же самое, когда ловит непонимающие взгляды Юнги. На шею в том числе. Тот наверняка ожидает что-то устрашающее. Упрёки, ругань или неудобные вопросы, ведь не знает, с какой целью они с мамой пришли.
След на испачканной кровью стене теперь попросту мокрый. В квартире чисто. Там не осталось и следа от того, что было раньше. Юнги убрался. Только полы блестят мокрым следом влаги. Мама тянет тому в руки судок с едой и немного заторможено осматривается. Чимин и не подумал, что даже их бедность отличается. Теперь видит это, пока следит за немного ошеломлённым взглядом матери. Их бедность — роскошь. Та умалчивает об этом, хвалит Юнги и даёт указание съесть ужин, пока горячий. В глазах напротив неверие. Юнги не верит, что его не ругают, а наоборот — заботятся. Молчит, кланяясь низко в глубоком поклоне, поджимает губы, испытывая благодарность, и из раза в раз косится на него.
— Ты уж прости Чимина, он неуклюжий. Ты как вообще, ребёнок? Я говорила ему позвать тебя, но он отказывался. Сказал, что ты устал. Но разве можно уснуть голодным? Перекуси, Юнги, а потом хорошенько отдохни. Уроки подождут. И заходи к нам. Не стесняйся. В любое время.
— Это мне? Спасибо, Чимин уже поделился продуктами из магазина, — Юнги снова кланяется, а Чимин не сводит с него взгляда. На лице напротив плещется умиление, детская радость и такая робкая благодарность, отчего глаза блестят влагой. Так дико видеть такого Юнги, который сейчас совсем не такой, как в школе. Сейчас перед ним ребёнок, что не знал матери. На это больно смотреть. Чимин тянет маму за руку, чтобы уйти. Чтобы не смущать Юнги и уж точно не стать свидетелем разворошённых чувств, когда он уверен, что их хотели бы скрыть.
— Идём, мам, ну хватит. Мне неловко.
— А-а-ай, идём, идём.
Мама возвращается домой и накрывает на стол, пока Чимин решается начать важный для него разговор. С деньгами нужно что-то решить, и первое, чем он может помочь — это отдать свои собственные Юнги.
— Мам, я хотел спросить у тебя, — Чимин чуть делает паузу, пока перед носом ставят полную миску риса и подкладывают закусок. — Ты не против, если я свою зарплату оставлю себе?
— Хочешь что-то купить? — мама сталкивается с ним взглядом, но Чимин молчит, не зная, что сказать. — Ой, что это я. Это твои деньги, Чимин-и, ты вообще не должен спрашивать. Что я за мать такая? Сама тебе их давать должна, а не забирать твои. Ты заработал, так что трать, куда тебе нужно. Мог и не спрашивать. Я и сама справляюсь с расходами, да и продукты ты приносишь. Всё в порядке, забирай, — та хлопочет, отмахнувшись от него рукой, и садится напротив, взяв палочки. — Ешь, а то остынет.
— Спасибо. Я… — Чимин не знает, что сказать, чтобы не завраться сильно. Он осекается на полуслове и вторит с набитым ртом: — Спасибо.
— Да знаю я, знаю. Дело ведь молодое. Тебе деньги нужны на свои нужды. Сходить куда-то, развлечься. Не сидеть же дома взаперти. Я рада, что ты изменился и стал общаться с другими. Или… извини, если лезу не в своё дело, — мама застывает с едой у рта, глядя в одну точку. — Это для этого мальчика? Для Юнги? Ты хочешь ему помочь? — вопрошающий взгляд застывает на его лице, и Чимин просто кивает, соглашаясь с ней. Мама неспешно прожёвывает пищу, откладывая палочки в сторону, и молчаливо смотрит на него, прежде чем выдать волнующий вопрос. — Он ведь тебе нравится, верно? — Чимин вмиг краснеет, когда сердце ухает вниз, опускаясь к пяткам. Колотится там в бешеном ритме, отбивая нервный стук ноги по полу. Ком в горле не даёт дышать от столь откровенного вопроса, и что сказать в ответ — Чимин просто не знает. Соврать? Сказать, что нет? Плести ложь, наращивая и дальше слои? Рано или поздно это ведь вскроется. От Юнги он не откажется. Уже нет. Так и будет вечно за ним таскаться, хоть в огонь, хоть в воду, потому что связь, что между ними, не разрушить. Алмазные канаты не порвутся даже под влиянием стекла. Лишь окрепнут сильнее, потому что затянутся новыми ростками жизни.
— Я… — Чимин заикается, пряча глаза, и чувствует, как теперь пылают кончики ушей, а он ощущает себя совсем крохотным под взглядом матери.
— Можешь не говорить вслух, я всё поняла, — Чимин в секунду вскидывает взгляд, натыкаясь на понимающий кивок, и не верит сделанным выводам. Правильно ли поняли? Как вообще смотреть матери в глаза, когда она строит неясные догадки о его ориентации? — Я видела твои рисунки, — развеивает домыслы. — Ты забыл блокнот на столе распахнутым. Он весь в Юнги, — теперь краснеет уже мама. Чимин ведь знает, что там есть рисунки и более интимного характера. Оттого и кожа на лице вспыхивает насыщенным пунцовым оттенком.
— Чёрт, — Чимин закрывает ладонями пылающее от стыда лицо, представляя чужую реакцию на увиденное.
— Всё нормально. Я думаю, каждому из нас нужен свой человек в жизни. Признаюсь, я была шокирована.
— Прости, прости меня, — лепечет Чимин, не в силах сказать больше. — Прости, что не такой, как тебе хотелось бы.
— Такой, Чимин. Не надо стыдиться себя. Это худшее, что ты можешь сделать. Не принимать себя до конца жизни. Я бы не хотела такого для своего ребёнка. Мальчики — тоже неплохо. Да. Я тому пример. Толку от того, что у меня была связь с мужчиной, который нас бросил? Никакой. Неважно, с кем ты, если счастлив. Просто не упусти это счастье, делай правильный выбор. Куда хуже прожить всю жизнь одному, — мама грустнеет, оглядываясь на свой опыт, а Чимина давит жалость от того, что он видит в лице напротив. — Одиночество куда хуже осуждения. Просто хотела, чтобы ты знал, что я рада за тебя в любом случае. Не упусти этого мальчика. Он хороший. У вас будут трудности, не знаю, как сложатся дальше отношения с твоим выбором. Но не мне о них судить. Просто не слушай никого, кроме своего сердца. Только оно имеет право голоса.
— Ма-а-ам, спасибо, что не осуждаешь, — Чимин жалостливо тянет обращение и встаёт, чтобы обнять свою мать. Выразить благодарность, потому что больше ничего сказать не может. Лишь чувствует это всеобъемлющее облегчение от услышанных слов одобрения. Он тихо шмыгает носом, прижимаясь крепче под ворчание, что душит, и возвращается сияющим на место, доедать свой ужин. Одним грузом стало меньше. Можно не бояться сказать правду о причине походов к Юнги, о задержках там допоздна.
Чимин засыпает с мыслями о пережитом. И пока такой сладкий момент перед сном и можно помечтать — он отмахивается от давящей реальности и оставшихся проблем, чтобы прокрутить в голове их былую близость. Попытаться восстановить ощущения, что испытал, когда Юнги делал ему минет под влиянием накалившейся страсти. Он поджимает ноги к груди, зажимая руки между ними. Даже мимолётные мысли об этом — и Чимин чувствует, как возбуждается. Это Юнги открыл в нём эту сторону. Эти желания и жажду большего. Голодную жажду, что постоянно его преследует. От неё теперь не скрыться. Раньше Чимина ничего не трогало и не возбуждало. Он терялся в серости чувств и думал, что не способен на это. Но всё изменилось. Теперь он постоянно думает о таких вещах, о своих желаниях, сексе. Мучается от постоянного тянущего возбуждения, стоит представить хоть что-то из того, что испытал рядом с Юнги. И от этого не избавиться. Только можно снизить этот уровень жажды на какое-то время, удовлетворяя себя в темной комнате. Но сейчас не может, порезы на руках периодически пульсируют болью, а бинты мешаются. За стеной тихо, когда Чимин упирается в нее головой и, беззвучно закусив губу, поскуливает. Думает, что и Юнги удовлетворяет себя, когда остаётся наедине со своими мыслями и фантазиями. Тот говорил ему об этом. Он бы подсмотрел, если бы была такая возможность. Стучать сейчас и тревожить Юнги ему не хочется. Тот наверняка уже спит, а его глупости должны остаться при нём.
Чимин засыпает довольно скоро. И просыпается где-то глубоко за полночь, когда слышит за стеной тихую музыку. Юнги, как и обещал, проснулся, чтобы сделать задания. Чимин позволяет себе поскрестись о стену, но его не слышат. Поэтому он решается отправить сообщение, дав хоть какой-то знак поддержки. Так и делает. Пишет «Все будет хорошо, потому что мы вместе. Люблю тебя. Не переживай…» и отправляет. Прячет телефон под подушку, сонно улыбаясь, представляя, как Юнги сейчас читает это. А потом слышит громкий ответ через стену: «Взаимно!». Оно было произнесено с улыбкой. Чимин почувствовал это через бетонную преграду между ними, впитал, оттого и улыбается шире, потираясь носом о наволочку.
В школе с утра им раздают тесты для проверочной контрольной, на которой Чимин ведёт отчаянную борьбу с карандашом. Держать его забинтованной рукой тяжело и неудобно. Глубокий порез на мягких тканях постоянно напоминает о себе пульсирующей болью. Жжение отвлекает от мыслительного процесса, а усилия держать карандаш только усугубляют неприятные ощущения. Юнги косится на него через ряд и поглядывает, едва слышит тихое шипение и ёрзание на стуле. Вздыхает, но возвращает сосредоточенность, чтобы написать злосчастный тест. Ерошит затылок, усиленно думает, заставляя Чимина гордиться собой. Именно тем, что прикладывает столько усилий, чтобы подтянуть себя, а не бездумно черкает ответы, дабы скорее лечь спать, как бывало раньше.
В столовую снова идти не хочется. В голове зреет план, что сегодня Чимину нужно сходить по тому адресу, что прочёл на визитке, и попросить реквизиты, куда он может перевести свою зарплату. Отдать все, как сделал Юнги. Отдать, что осталось на карточке, лишь бы уменьшить долг перед такими людьми. Чтобы у Юнги было чуточку больше времени заработать денег, а не загоняться. Чимин решил это ещё ночью. И когда сделает это — тогда и расскажет Юнги. Покажет, что он самостоятельный и будет участвовать во всём этом, несмотря на протест. Потому что отдать деньги в руки Юнги — это уже поставить его в обязывающее положение и неловкость, унижая мужскую гордость. Куда лучше вносить платежи самостоятельно, ведь это теперь касается и его.
Чимин пытается отмахнуться от Чонгука, что он не голоден, по сообщениям, но тот напоминает, что у них сегодня рисование, и прогуливать ему не позволят. Перебинтованные руки всё же придётся показать, после чего посыплются вопросы. Чимин не знает, что отвечать на это. Врать, как и маме? Недоговаривать? Эти мысли с долгом давят. Хорошо бы спросить у друзей совета. Может, поинтересоваться о более прибыльной подработке. Да, ему нужна новая работа или временная вторая. На пару часов каждый день. Пусть даже раздавать листовки или участвовать в рекламных акциях перед магазинами в анимешных костюмах. Что угодно, лишь бы получить больше денег. Ему это надо. А Чонгук продолжает настаивать и писать, что они ждут его в столовой.
Приходится идти. Руки так быстро не заживут, даже если он пропустит один день — причину порезов придётся озвучить. Не полностью, но всё же. Чимин до последнего прячет руки за спину, когда подходит к столику без подноса, садится, натягивая улыбку и веселье на отмеченное заботами лицо. Хоть он и прячет ладони под стол, сидящий рядом Чонгук всё равно замечает бинты, когда тянется в своём желании прикоснуться к нему.
— Что это? — Чонгук замирает, разглядывая их, а после тянет за запястья, чтобы аккуратно достать руку и положить на стол, демонстрируя причину своего удивления остальным.
— Пустяки, — Чимин стесняется немного внимания друзей. — Упал, разбил тарелку и порезался.
— А это? Тоже порезался? — Чонгук указывает на пластырь, что скрывает засос, отчего Чимин краснеет ещё больше. Приходится накрыть ладонью его, чтобы тот так не рассматривал края синеющей кожи, что выглядывает из-за пластыря.
— Да, — мямлит он, избегая взгляда друзей.
— Чимин-а, — осуждающе тянет Сокджин. — Нельзя же так. Ты чего? Тебя Намджун покусал? Эй! — шутливо бьёт своего парня по плечу. — Как так?
— Не знаю, так вышло. Глупо, правда.
— Может, тебе поднос с едой принести? Ты же явно не донёс бы, — Чонгук взволнованно рассматривает бинты, осторожно касаясь пальцами белой марли, уже готов вскочить и помчаться за едой.
— Не надо, хён, у меня нет аппетита, — Чимина слишком гложет вопрос с деньгами, которые должен Юнги. — Сиди, не надо идти. Я бы донёс и сам. Просто не хочу. Ребят, — Чимин вешает нос и тихо интересуется, сперва взглянув в конец столовой, где Юнги с аппетитом ест в одиночку, дожидаясь своих друзей. — Вы не знаете, где можно устроиться на подработку?
— Тц, Чимин, нельзя быть таким жадным! — ворчит Намджун с набитым ртом. — Эй, зачем тебе ещё одна работа? Ты и так ходишь в ночные смены в магазин!
— Да, куда тебе ещё одна работа лезет? Совсем загнаться хочешь? — подключается Чонгук. — Спишь на ходу, еле ноги волочишь после смен. Зачем столько?
— Всех денег не заработать, — кивает Сокджин, соглашаясь с друзьями. — Тебе некогда жить с таким расписанием, ты чего! Зачем тебе деньги?
— Я… — Чимин не знает, что ответить. Очень хочется рассказать настоящую причину, но он не может. А она нужна, чтобы действительно не выглядеть жадным в глазах друзей. У тех ведь есть деньги, и тратятся они только на развлечения, когда его посыл заработать подкреплён проблемами. — Я не жадный, но мне нужны деньги.
— Зачем? — легко выпаливает Чонгук, теребя его за рукав пиджака. — Давай, говори зачем, не утаивай. Друзья мы тебе или нет? Если есть проблемы — поделись.
— Я… — решиться на ответ, пусть и с частичной правдой, тяжело. — Я должен денег серьёзным людям. Кредит… Его нужно погасить, поэтому нужна подработка. Постараюсь найти, чтобы поскорее снять с себя эту обузу. Я не жадный, — оправдывается он, приоткрывая завесу проблемы. Частично перенимая на себя обязательство Юнги, Чимин чувствует облегчение. Он сказал это вслух. Поделился грузом, пусть и не до конца честен. На душе становится чуточку свободнее, пока друзья в молчании переглядываются между собой.
— Должен? — переспрашивает Чонгук и с неверием смотрит на руки. — Это их рук дело? — тычет пальцем в бинты, мрачнея на глазах. — Ты приходишь с забинтованными руками и спрашиваешь о второй работе, потому что должен денег. С тебя их трусят, я же вижу. Или… это те придурки сбивают с тебя деньги, а ты их прикрываешь? — Чонгук в неясном направлении указывает пальцем, имея в виду его одноклассников. Тот не совсем понял масштаб проблемы, спроецировав её на тех, кого знает. Предсказуемая реакция.
— Нет, Чонгук, это не они. Я же сказал, кредит. Там всё сложно. Мне нужно его погасить. Это не касается школы никак.
— Ты не ответил за руки, — требовательно давит Чонгук, которого Сокджин тактично пытается одёрнуть за рукав.
— Чонгук-а, не дави ты так. Не видишь, он подавлен. Где твой такт, засранец? — тычком руки в предплечье Сокджин ругает друга.
— Да подожди ты, — отмахивается Чонгук, оборачиваясь к Чимину, и ждёт ответа. — Ответь, Чимин. Руки. Ты упал или это другое? Коллекторы? Из-за кредита тебе навредили?
— Я упал, серьёзно. Разбил посуду и порезался, правда. — Чимин отводит глаза в сторону, чтобы не врать слишком сильно. — Но меня толкнули. Так что да, и из-за кредита тоже. Мне просто нужны деньги. Я не хочу просить ни у кого. Не хочу это обсуждать. Сделанного не вернуть. Мне нужна работа, вот и всё. Спросил вас. Если не знаете — я поищу в интернете. Это не ваши проблемы, ребят. Всё хорошо, не заморачивайтесь.
— Да где там хорошо? — возмущается Чонгук, но осекается и недовольно разочарованно вздыхает, отворачиваясь к столу. Отодвигает от себя поднос с едой резким толчком. Расстроен, это видно. — Сколько ты должен? — Чимин видит заинтересованность в глазах друзей и медлит с ответом. Уже успел пожалеть о своём вопросе с подработкой, но если бы нашёл её сам — его бы тоже осуждали, не назови он причину.
— Четыре миллиона, — озвучивая неподъёмную сумму для него, Чимин отчего-то думает, что он этим предаёт Юнги, рассказывая о долге. Но ведь одному не справиться с такими суммами никак. Неправильно тянуть всё на себе. Но даже с правильностью Чимин не может избавиться от мысли о предательстве. Он не спрашивал разрешения. Просто сидит и врёт, что это его собственный долг, лишь бы помочь любимому человеку любой ценой. Защитить и себя в том числе, ведь под угрозой и он сам.
Чонгук на это кивает и молчит, оценивая масштабы проблемы, как и остальные. Неловкая тишина. Спрашивать детали те не решаются. Да и нет смысла. И так понятно, как всё выглядит в таких вот отношениях с коллекторами, когда им должны денег, из тех же фильмов. Его руки тому доказательство.
— За работу поспрашиваю, — находится Сокджин, нарушая гнетущее молчание, и Намджун кивает следом, подтверждая, что тоже спросит.
Достав из кармана телефон, Чонгук пренебрежительно бросает его на стол. Тот что-то решил, прежде чем озвучить.
— Потерял, — чеканит он слова, за которыми стоит слишком многое. До Чимина не сразу доходит смысл, поэтому он непонимающе бегает глазами от гаджета к другу. — Я продам его и скажу родителям, что потерял. Для них это пустяк.
— Что? — Чимин с задержкой понимает суть сказанного. Ему предлагают деньги. Много денег. Даже подержанная модель дорогого смартфона последней модели — это уже как минимум пятьсот тысяч вон. — Не надо, Чонгук, я так не могу.
— Я могу, — не дают закончить. — Я не впервые теряю телефон. Ещё раз говорю, это пустяк. А тебе нужнее.
— Утопил. — Сокджин тоже выбрасывает на стол телефон. — Скажу, что у меня палец соскочил. Отец новый купит. А этот уже тупит.
— Уронил, разбил, сломал, — Намджун добавляет свою раскладушку и усмехается, когда остальные с того просто смеются, подчеркивая его неловкость в перечислении предыдущих случаев, которые видели лично. — Это будет уже третий за два месяца. Ничего удивительного.
На столе сейчас лежит перед ним как минимум полтора миллиона, которые ему готовы просто подарить с лёгкой подачи. Чимину не верится в это. На глаза наворачиваются слёзы, и он вешает нос, не в силах сразу принять этот бескорыстный жест доброй воли. Друзья — это замечательно. Всё, что было сказано про пустяк, и для них это не суммы, потому что частенько в своей беспечности теряют дорогие подарки — чужая реальность.
— Я не могу, правда. Спасибо, но это слишком, — Чимин утирает нос рукавом, чтобы не расчувствоваться сильнее. — Там же ваши фотографии, чаты, жизнь.
— Чимин-а, завязывай хандрить, — Сокджин вклинивается в его речь, останавливая поток ненужных слов. — Чонгук правильно сказал. Для нас это не деньги. Да, наличкой не поможем с такой суммой, потому что у родителей будут вопросы. А вот с такими мелочами, как потеря телефона — это не вызовет подозрений. У Намджуна уж точно, — шутит, подтрунивая своего парня в попытке развеять грусть. — Фотографии в облаке, чаты в приложениях. Все это легко восстанавливается. Мы хотим помочь. Просто забери и продай. Умей принять помощь.
— Возражать можешь даже не пытаться, Чимин, — Чонгук участливо сжимает его плечо, а после шутливо обнимает, утыкая его щеку в свой пиджак. — Не нужна тебе вторая работа. Ты и на первой чахнешь, задохлик. Поэтому у тебя и нет аппетита. Просто прими. От чистого сердца. Это же не вся сумма. Всего лишь часть.
Чимин с благодарностью обнимает того в ответ, всё же не удержав слёз. Но эти слёзы озаряются улыбкой на лице.
— Спасибо, спасибо вам. Вы… я не ожидал, правда, — он отстраняется, чтобы Юнги не заметил этот секундный порыв благодарности и не воспринял его иначе. Тому нельзя говорить. Юнги бы точно не принял такую помощь. Но чужое упрямство и гордость не должны стоять выше их собственной безопасности. Чимин продаст и свой телефон тоже. Пусть он и старенький, пусть за небольшую сумму, но с его зарплатой это уже будет половина уплаченного долга. Это очень много для него и полгода жизни для Юнги, которые он сейчас отвоевал у жестокой реальности благодаря друзьям.
Чимину хочется обнять и Сокджина с Намджуном, но тянуться через стол не очень удобно, поэтому он обеими руками сжимает их руки и кланяется, утерев слёзы с глаз. Им неловко, и они отмахиваются, а Чимину хочется что-то сделать в ответ.
— Иди за едой, — подталкивает Чонгук. — Тебе надо питаться, мелкий, — и сам придвигает к себе свой некогда отодвинутый поднос. — Давай, бегом, и молока мне бананового захвати.
Чимин послушно кивает, сияя от счастья. Вскакивает на ноги, ещё раз кланяется и уносится к буфету. Быть послушным — это всё, что он сейчас может. Аппетит действительно появляется, когда на душе становится легче. Так легко и приятно. Забирает порционную еду, прихватывает баночки с молоком и осторожно несёт всё, внимательно глядя под ноги. От радости он не чувствует неудобства из-за бинта. Хёнов хочется благодарить непрерывно. Обнимать, кланяться, потому что элементарно угостить их обедом после школы у Чимина нет возможности. Ему без раздумий отдали три дорогих телефона, чтобы он расплатился с долгом. Хоть совесть немного мучает, что он недосказал всей правды, но в его глазах это оправданная ложь во благо. Он уверен, каждый из них сделал бы то же самое для своего человека. У него это Юнги. В голове витиеватыми ростками путает мысли радостное чувство. Он выиграл эту жизнь. Сейчас у него есть всё, чтобы быть счастливым: друзья, любимый и такие необходимые деньги. За этим оглушающим настроением Чимин не сразу понимает, что слышит у самого уха такой до боли знакомый пронзающий душу мерзкий голос Мин Су. В паре метров от его столика, куда он почти донёс поднос. В груди все пронзает холодом и страхом, едва Чимин понимает, что его равновесие уже потеряно. Подножка, толчок плечом и «С дороги, немощный!» осознаются затуманенным счастьем мозгом слишком поздно.
Чимин так спешил, так забылся, что не посмотрел по сторонам, когда поравнялся и обогнал Мин Су. Теперь он по инерции от толчка падает на колени, роняет поднос, и вся еда размазывается по полу, а молоко откатывается чуть вперёд. Забинтованными руками приходится снова скользить по острому соусу кимчи и давить всем весом на раны, чтобы попросту не распластаться на этой каше. Чимин чувствует, как расходится тот самый глубокий порез, и появляется ужасное дежавю с тем же чувством страха. Но на этот раз иначе. Секундное замешательство, щеки вспыхивают краснотой от пережитого унижения, а столовая взрывается смехом. Он опять упал. Опять его неуклюжесть, неспособность сгруппироваться и увернуться играет с ним злую шутку. И прежде, чем он поднимает голову, когда Мин Су злорадно стоит рядом с ним и склоняется, чтобы сказать свою ехидную реплику о внимательности, предложив обманчиво надёжную ладонь, которую в нужный момент отдёрнет для общего веселья — Чимин слышит лязг подноса со стороны их столика.
Чонгук вскакивает на ноги, потому что был свидетелем его падения из первого ряда. Хватается за свой поднос двумя руками, вытряхивая остатки еды на стол в хаотичной россыпи, зазвенев мисками, и замахивается. В этот раз Чимину кажется, что все происходит не так быстро, как было вчера. В этот раз перед глазами замедленная съёмка из кадров. Искривлённое злобой лицо Чонгука, пружинистая стойка, замах — и он не успевает даже открыть рот, как оглушительно звенит заляпанный едой поднос о чужое лицо, что сейчас склонилось рядом с ним.
— Сука! — Чонгук с размаху бьёт сначала жестянкой ничего не понимающего Мин Су, а после сильным толчком ноги в грудь отправляет того под удивлённый рокот толпы на пол скользить задницей по гладкому покрытию. — Мразь такая!
И снова смех возбуждённых потасовкой учеников, потому что вот-вот завяжется драка. Небывалое зрелище для публики. Чимин сквозь боль в ладони, что мокнет кровью под бинтом и заляпана томатным соусом, хватает Чонгука за штанину. Пытается подняться, остановить всё, пока не поздно, но время теперь не на его стороне. Оно ускоряется. Предаёт. Утекает сквозь пальцы, пока Мин Су, ошеломлённый собственным унижением, промаргивается, сидя на жопе посреди столовой и отряхивая лицо от ошмётков еды. Чонгук аккуратно помогает ему поймать равновесие и встать на одну ногу, пока вторая балансирует коленом на полу. Чимин видит, как со спины Мин Су подлетает к ним Юнги из другого конца столовой. Чонгук тоже это видит, потому что его руку отпускают, готовясь принять бой. Чимин знает, что тот будет драться с Юнги. Понимает, потому что Чонгук смотрит уже не на Мин Су, а именно на Юнги, которого друг призывает к помощи.
— Юнги! Он, блять, охуел в край! Ты видел? Этот гандон меня ударил подносом, — тот тычет пальцем в их сторону. — Разберись.
Но Чимин видит сейчас только одни-единственные лисьи глаза, что горят гневом. Этот гнев Чонгук воспринимает на свой счёт, поднимая кулаки на уровень лица. Но Юнги смотрит только на него, и Чимин знает, что тот чувствует вину, что не успел первым. Защищать его приходится Чонгуку, а он так и должен оставаться в тени. Но что-то изменилось. Сломалось. Это видно по чужому лицу, которое искривляет изгиб губ, отражая отвращение к случившемуся. Чимин понимает, что будет дальше. Догадывается, считывая последствия такого настроения. Юнги не может себя сдержать, не может проглотить его падение и проигнорировать, потому что глаза опускаются на измазанные ладони, и того триггерит ситуация, когда он видит оранжевый соус на руках. Накатывает вчерашнее переживание, и выдержка даёт сбой.
— Какого хуя? — слышится от Мин Су возглас.
Тот удивлён не меньше Чонгука, потому что на призыв помочь Юнги хватает его одной рукой за лацканы пиджака и тянет на себя, замахнувшись железно сжавшимся кулаком. Чтобы ударить в нос, разбить лицо и стереть эту наглость и беспечность от уверенности не быть наказанным. Чимин скользит коленом по полу в первом рывке с криком:
— Нет! Нет! — смотрит только на Юнги.
Падает снова, упираясь ладонями в пол, и морщится от боли. Юнги ударить не успевает. Его руку хватает учитель и отпихивает того в сторону. Пока Чимин был сосредоточен лишь на Чонгуке и Юнги, в суматохе происходящего к ним подбежал дежурный.
— Что происходит? Вы совсем охренели, засранцы? Драку устроили в столовой? В своём уме? Забыли, где находитесь? А ну быстро прекратили всё это! — оглушающий крик и толчок в плечо Юнги. Тот отступает на пару шагов назад, не растратив свою ярость. Видно, что морщится от злости, так и не успев ударить Мин Су в лицо. Чонгук же опускает руки, ошарашенно охнув от неожиданно изменившегося вектора событий. Сокджин помогает Чимину подняться на ноги, пока он мечется в панике. Чувствует эту аккуратную силу, с которой ему вернули устойчивость в ногах и удерживают от вмешательства. Вскочивший Намджун тоже рядом, готовый прийти на помощь. Но помощь сейчас нужна не Чонгуку и уж точно не ему. — Кто это устроил? — кричит учитель. — Чон Чонгук? Опять ты? Мало тебе было прошлого наказания? — прилетает обвинение к Чонгуку. Следом тот оборачивается к агрессивному Юнги, который всем своим видом показывает неприкрытую ненависть. Мин Су сейчас потерян. Не понимает и пытается принять чужое предательство, не в силах вымолвить и слова. Эти двое смотрят друг на друга. Один с неверием, второй с отвращением. — И Мин Юнги, ну конечно. Куда же без него, — продолжает тянуть обвинительную речь учитель. Чимин уже знает, что за этим последует, по интонации говорящего, пусть тот так ничего и не успел сделать. — Я спросил, кто всё это начал? — теперь взгляд скользит по нему и Мин Су в поисках жертвы. Но останавливается на последнем, потому что видели, как били именно его и хотели ударить снова. — Молчите? — рявкает он на них. — За мной! Будем разбираться. Наказание получит каждый виновник.