Часть 26
Через пальцы сочится тоненькими струйками алая кровь, пачкая пол. Чимин пытается сжать кулаки сильнее, но порезы жгутся острой болью. Приходится вытащить из ладони несколько мелких осколков залитыми пальцами. Ему не хочется думать, как отреагирует Юнги, когда увидит его в таком состоянии — перепачканным размазанной по полу едой и кровью. Пусть порезы и не очень глубокие, но из свежих ран в суете достаточно крови, чтобы испачкаться. Даже ему становится страшно от чужой первичной реакции. Надо взять себя в руки. Не поддаваться панике и успокоиться. Чтобы хоть как-то снизить будущую тревожность Юнги, когда тот вернётся домой. Но его грубо дёргают за шиворот, вынуждая подняться с пола, пока он в попытке отползти и спрятаться встаёт на четвереньки. Щека горит после удара, и кажется, что эта половина лица сейчас нещадно красного цвета. Его ударили всего лишь раз, но повторять эти ощущения не хочется. И ударили всего лишь ладонью. Те же удары ног от Мин Су, когда он лежал на асфальте, были не такими сильными. Да, бывало, разбивали губу метким попаданием в мягкие ткани или оставляли ссадины по всему телу, но это скорее было последствием от их количества. Здесь, сейчас, хватило бы одного, чтобы Чимин больше не поднялся. Хватило бы одного, чтобы треснули рёбра.
— Подъём! Где хозяин дома? — жёсткая встряска за ворот, и Чимин понимает, что он совсем беспомощный перед этими двумя громилами. Лёгкий, никчёмный и уж точно не постоит за себя даже при огромном желании. — Заляпался весь, как свинья, мерзость какая, — ворчат, осматривая его испорченный внешний вид. — Эй, проверь здесь всё, — мужчина кидает своему спутнику указание обыскать квартиру, и тот быстро реагирует, скрываясь в комнатах. — Ты кто вообще такой? — возвращают взгляд к его пылающему лицу.
— Я закричу! Отпустите! — Чимин хватается скользкими от крови руками за чужое запястье в попытке вырвать толстовку из захвата. Но та только трещит от очередного грубого рывка за попытку. Он чувствует, как расходятся швы от рвущихся ниток где-то на плече.
— Кричи, мне то что? — с безразличием передёргивает плечами ростовщик. — Или ты думаешь, в этом забытом богом месте с ущербными квартирками кому-то есть дело до чужих проблем? Ошибаешься!
— Здесь стены тонкие. Меня мама услышит! Она вызовет полицию! — Чимин уверенно врёт и отчаянно старается спугнуть их, пригрозив единственным, что в таких случаях имеет силу — полицией.
— Айщ, да убери ты грязные руки свои от меня, щенок, — Чимина отталкивают, пытаясь оттереть измазанную его кровью руку о стены. — Ну, раз так, — в дверях комнаты замирает второй бандит и глухо насмехается над его попыткой выглядеть устрашающе. — Кричи. Мы и к мамке твоей наведаемся, пока полиция приедет. А потом, сам понимаешь, если не успеем — пустынные улицы, все дела… — но сарказм с улыбкой быстро перерастает в агрессию, и на него замахиваются ладонью, чтобы отвесить болезненный шлепок по макушке. — Тебе, блять, жить надоело, я спрашиваю? Бессмертный? Кричи, давай! Нет? Не хочешь? Почему? — тот с удивлением вскидывает брови, когда Чимин закрывает руками голову и чуть сгибается, но удар прилетает снова. — Что же ты не кричишь?
— Не надо, — шипит он, отскакивая в сторону, но угождает в руки второго.
— Там чисто. Никого нет, — озвучивают результат проверки.
— Усади этого немощного на стул. И пусть не рыпается, — кивком головы обращают внимание на кухонный стул, что аккуратно задвинут под стол. Шорканье ножек о пол, и Чимина с силой усаживают, кидая полотенце на колени. — Замотай, течёт с тебя, как со свиньи, — указывают на порезанные от осколков ладони, с которых размеренно стекает алая кровь и оседает каплями на пол, одежду, стол.
— Где Юнги? — тычок в плечо, и один из них садится на стул, деловито складывая руки в замок. Чимин молчит и этим только злит спрашивающего. — Я спросил, блять! Отвечай, сука! — прикрикивают, повысив голос. — Юнги где?
— Не знаю я его, — лепечет, заикаясь, Чимин, совершенно не подумав.
— Слышь, будешь тратить моё время — получишь по роже. Продолжим? — На него снова замахиваются ладонью, отчего Чимин вжимает голову в плечи и приподнимает измазанные кровью руки, чтобы прикрыться. Второй же сухо отзывается на взгляд дружка, застывая у входной двери.
— На месте его вещи, пиздит, засранец. Там рожа Юнги нарисована в распахнутом блокноте на столе, — мужчина ведёт носом в сторону спальной комнаты.
И Чимину снова прилетает подзатыльник. Он понимает, что его щадят. И не будут больше. Бьют, как сделали бы с любым другим. Юнги это тоже ждёт, и ему жутко страшно увидеть это вживую.
— Ты в курсе, что твой дружок должен нам денег? — спокойно проговаривает главный, удовлетворившись лёгким насилием. Бросает пачку сигарет, выудив одну, и чиркает зажигалкой, подкуривая. С секунду наслаждается, затягиваясь дымом, и показательно выдыхает в лицо. — И он в последнее время забыл об этом. Мы пришли напомнить, раз такое дело.
— У него отец умер, — выпаливает Чимин, чтобы хоть как-то оправдать задержку с выплатой от Юнги.
— Ага, — довольно усмехается тот, что у двери. — Знает всё-таки.
— А мне до этого нет никакого дела, — низко басят прокуренным голосом. — Вот скажи, пацан, тебе интересно, чем я сегодня срал? Нет? — вскидывают брови в искреннем удивлении от незаинтересованности таким важным для него вопросом. Даже делают оскорблённый вид из-за безучастного лица, на котором страх. — А я плохо посрал, чтоб ты знал. А почему? — издеваются вопросами, затягиваясь дымом, и снова выпускают Чимину в лицо клубы переработанного табака. — Потому что вчера сожрал какую-то хрень из-за того, что у меня нет денег, которые я занял Мин Хёку. А он взял и сковырнулся, гандон. Кто ж так делает? Никакой ответственности. И то, что он стоит где-то в урне в шкафу, меня совершенно не ебёт. Понял меня? Юнги в ответе за батю. И он это прекрасно знает. Только забыл, сучонок. Думал, прокатит? А нихуя со мной такое не прокатит! Насрать мне, что один из них подох. Меня заботят только мои деньги. И я их верну. Пусть хоть почку свою продаёт, посрать, — кулак с силой показательно приземляется на хлипкий стол, так, что гул стоит эхом в ушах от удара. Чимин же вздрагивает и слегка дёргается к удовольствию говорящего, предполагая, что его будут бить.
— Сколько он вам должен? — Чимин решается спросить о размере, потому что уверен — Юнги ему не скажет. Тот всегда ограждал его от таких разговоров и не спешил делиться своей ношей.
— А что? Вернуть за него хочешь? Или деньжат тебе подкинуть? Так это мы можем, — гадкая ухмылка, зажатая сигарета меж губ, и ему кидают на стол визитку. А он спешит прочесть, запомнить для себя, а после вскинуть такой же вопрошающий взгляд обратно. Название конторы и адрес ему ничем не помогут.
— Так сколько он должен вам? — настаивает на своём Чимин.
— Где-то четыре, если округлить, — горький едкий дым табака забивается ему в нос, и Чимин кашляет, пока тот переводит взгляд на подельника. — Сколько он там занял? Десять? Да? Да, — отвечает тот себе. — Отдавал же вовремя. Ну, почти. А сейчас решил совсем кинуть нас, мелкий оборванец. Так вот не выйдет! — ещё один удар ладони о стол заставляет Чимина отпрянуть на спинку стула. Речь о миллионах. У него никогда не водилось таких сумм. Его зарплата в четыреста тысяч и рядом не стоит с названной цифрой. Это в десять раз больше. Даже если отдать её Юнги, это всего лишь миллион, но тому надо на что-то жить, питаться и заправлять мопед, если забыть о коммуналке. Доходит простая истина — Юнги в рабстве у этих отморозков ещё на год точно. Серая беспробудная нищета будет преследовать того даже после смерти отца, как и последствия такой вот жизни. Эти сроки устрашают. Чимин вешает нос. Он расстроен. Чертовски. С этими людьми Юнги постоянно имеет дело, даже если те не бьют его за честно принесённые выплаты. Это ужасно давит. Чимину думается, что жить под таким давлением — невыносимо. Сироте, школьнику — и подавно. А ещё проценты. Он знает, что такие люди только повышают суммы, чтобы ты бесконечно носил им собственные деньги. Да сколько самоубийств в их стране только из-за долгов.
— У него нет столько, — едва слышно шепчет он, сжимая полотенце руками, отчего раны пекут сильнее. Но хочется сделать себе больно, сжать до невыносимости, чтобы хоть отдалённо почувствовать то отчаяние, которое преследует любимого человека каждый день.
— Тц, блять. Знаю я, что нет. Платить надо вовремя, — цокает недовольно тот, что у двери, а после осматривает заляпанный пол с едой. — Такую жратву испортил, говно малолетнее, — обвинительно тычут на него пальцем, сетуя на беспорядок в квартире. — Утрись, весь в макаронах блядских.
Чимин послушно отряхивает прилипшие кусочки с толстовки полотенцем, боязливо оглядываясь. Трёт соус, стараясь привести себя в порядок заляпанным кровью полотенцем, но выходит совсем плохо. Всё размазывается, впитываясь в плотную ткань, и оставляет следы.
Время длится бесконечно долго. Тот, что сидел рядом с ним, осматривается в квартире и рыщет в пустом холодильнике ради любопытства в поисках добычи, находит печенье в судке на полу и съедает, пока второй неизменно караулит дверь. И в какой-то момент в груди Чимина всё замирает от страха, когда раздаётся оповещение ввода кода от замка. Юнги. Ничего не подозревает, вернувшись с работы, а ему отчаянно хочется предупредить не заходить. Но на звук реагируют так же быстро, как охвативший его страх и отчаяние, едва он бросает туда взгляд. Его рот накрывают грубой дурно пахнущей ладонью, чтобы и звука не слетело с губ. Тот, что у двери, отходит чуть в сторону, притаившись, и едва дверная щель открывается шире — Юнги хватают за ворот и тянут внутрь. Всё происходит слишком быстро и неожиданно для пришедшего ничего не подозревающего подростка.
— А вот и он, — гадко тянет радостный возглас, радуясь поимке. — Мы тебя уже заждались, — мужчина мощным рывком притягивает Юнги и захлопывает дверь. Ему сопротивляются. Юнги скидывает с себя руки, пока Чимин видит на чужом лице суровую решимость не давать себя в обиду ни в одном из раскладов жизни. Быстро ориентируется, группируется. Там упрямство и лёгкое удивление сменяется злостью и уверенностью в собственных силах. Бесстрашием перед сильнейшим. Юнги отталкивает ростовщика от себя с отборным матом, пятясь спиной в комнату, подняв кулаки на уровень лица. Готов драться. Оглядывается на второго и только потом замечает Чимина. Кулаки предсказуемо слегка опускаются до уровня груди, когда на лице расслабляются мышцы от испытываемого в эту секунду шока.
Чужие эмоции сейчас легко считываются. Юнги ошеломлён. Тот неконтролируемо чуть распахивает рот, и слова готовы сорваться глупым вопросом, пока ему смотрят в глаза. Чимин знает, что выглядит ужасно, и это отражается на дне любимых глаз. Там неверие, испуг, осознание. Юнги торопливо бегает взглядом по нему. Лицо, грудь, плечи, куда-то в ноги под стол, на пол вокруг себя, потому что стоит на осколках и ошмётках еды. И обратно к лицу. Следы крови замечают, пятятся ещё немного назад, пока пытаются сориентироваться в изменившейся ситуации. Новый расклад — и уверенность рассыпается. Взгляд застывает сначала на окровавленном полотенце в его руках, а после на лице, где рот удерживают от крика крупной ладонью. Юнги сейчас видит лишь его испуг в глазах и перенимает его на себя.
— Чимин? — слетает с губ виноватый вопрос, а брови сдвигаются к переносице в жалостливый излом, пока Юнги чуть клонит голову вбок. Без слов говорит: «Только не это». Перед ним извиняются взглядом. Кричат, что жаль, родными глазами. Чимин отчаянно ловит каждое движение, эмоцию, не в силах ответить. Но это быстро меняется. Юнги меняется на глазах. Принимает какое-то решение под действием ситуации. С лица пропадает секундная нежность, уходит боль сожаления, будто мирится с этим, и появляется гнев. Обезображивает лицо кривой ухмылкой злобы. — Не двигайся, — железно чеканят ему.
Последнее слово слетает приказом перед тем, как тот делает резкий выпад вперёд. Юнги с плеча бьёт кулаком второму в челюсть, подлетев в два молниеносных шага. Отпихивает ногой, чтобы освободить путь к двери. Чимин же пугливо вздрагивает, подскочив на стуле, и рука тут же слетает с его рта. Его отпускают. На эту завязавшуюся драку реагируют помощью. А ему становится страшно вдвойне. Каким бы уверенным в себе Юнги ни был, как бы ни хотел его защитить или спасти — тот против двух взрослых сильных мужчин всё равно останется подростком. Это лишь попытка выиграть время. Она срабатывает. Пока один отходит от удара, а второй спешит на помощь в потасовку, ему отчётливо громко кричат «Беги!», но Чимин этого не делает. И не собирается, даже если его выпрут эти люди за дверь — он будет ломиться обратно. Слаженный план побега, на который рассчитывал Юнги, рушится. Он бросается следом за мужчиной, что одёргивает Юнги за руку, собираясь ударить. Набрасывается со спины. Мешается, чтобы любимого человека не ударили в полную силу кулаком. И кричит:
— Не бейте его! Нельзя! Юнги, — зовёт он, но его отталкивают от себя, блокируя выпад Юнги выставленной рукой, и звонко отвешивают пощёчину. Оглушительной силы. Такой, что Юнги падает на пол. Чимин рывком бросается к нему, закрывая собой, пока тот приходит в себя. — Его заберут! Нельзя! Нельзя! Не бейте или не вернёте свои деньги! — накрывает собой, обнимая, пока Юнги быстро группируется, отпихивая Чимина от себя, чтобы не мешался. — Его заберут в интернат, слышите! Увидят ссадины и заберут! У него государственный опекун! — что есть силы кричит, лишь бы его услышали. Подскакивает на ноги следом за Юнги уже на пределе своих возможностей. Чимин никогда не был быстрым, но адреналин в крови немного добавляет сил. В такой ситуации нельзя медлить, даже если больно и нечем дышать.
— Не вмешивайся, — рычит на него Юнги и выставляет руку, чтобы не приближался. Но Чимину плевать. Этот страх, что он останется один, что Юнги заберут — сильнее всего остального. Страх, что на его глазах изобьют в неравном бою любимого человека, обезображивая лицо — слишком сильный.
— Нет! Меня ударьте, только не его! Юнги заберут. Заберут! Вы не увидите своих денег! — снова вмешивается, толкая Юнги в сторону, чтобы подставиться самому.
— Так-так-так, — главный выставляет руку своему дружку и тормозит его, рассматривая Чимина с отвратительной ухмылкой злорадства. — Это что же получается? — улыбка ползёт ещё шире, пока Чимина прячут за спину, одним рывком, загораживая собой, будто это рокировка в шахматах. Бандит скашивает взгляд на Юнги и выплёвывает умозаключение: — Вы что… — и осекается на своей же догадке. — Давно его трахаешь? Тц, айщ, не ожидал от тебя такого, пацан, — задумчиво почёсывая пальцем кончик носа, тот смеётся. — Такое отчаянное желание защитить… Вай… — Ему не отвечают, но тот и не ждёт этого. Уже и так всё становится понятно. — Заберут в приют нашего беспризорного пса… Да уж. Не подумал я об этом, что ж, так-так, — медлительно повторяет услышанное и резко вскидывает взгляд на Чимина, уже обращаясь к нему с приказом: — Сядь за стол и не рыпайся, малец. Взрослые дяди разговаривают. Заткнулся.
Юнги подталкивает Чимина к столу, и, после мягкого касания, он всё же в страхе отходит, чтобы сесть обратно. Слушается. С ладоней снова стекает кровь от раскрывшихся ран в суете потасовки. Полотенце где-то на полу, на него плевать, поэтому Чимин просто прячет руки под стол, чтобы не отвлекать Юнги этим. Он и так весь перемазан кровью и соусом от макарон, а кривиться и постанывать от жжения сейчас не совсем подходящее время. Второй мужчина с уязвлённым самолюбием от пропущенного удара трёт губы, утирая кровь с лопнувшей нижней, и злобно хрипит, выравнивая сбитое дыхание, но подчиняется жесту старшего. Не наступает, чтобы ударить Юнги снова, лишь выжидающе готовится атаковать в любой момент. Больше преимущества им не подарят.
— Итак, ты нарушил договор, Юнги, — главарь огибает стол, усаживая нерасторопного медлительного Чимина на стул, опустив тяжёлую руку на плечо. — Забыл, что должен мне денег?
— И проценты, — поддакивает второй.
— Я всё помню, — чеканит Юнги. — Батя загнулся. Мне надо было немного времени всё уладить на похоронах. Верну я долг, — и проверочным взглядом скользит по лицу Чимина, едва заметно кивнув, чтобы не боялся. Не забывает проверить его состояние невидимой заботой.
— Я к тебе с чистейшими намерениями. Денег дал, выручил. А ты? Ты, сука, решил меня кинуть? — будто бы не слышат ответа. Юнги стоит в пружинистой стойке, готовый броситься на любого из них снова, и это совсем не нравится коллекторам. Чимин чувствует это напряжение с обеих сторон, бегая по лицам взглядом со своего места. Тот, что обращается к Юнги, стоит за его спиной, нависая сверху, пока он вертит в панике головой. На Юнги давят показательно сжавшейся ладонью на плече Чимина, чтобы привлечь внимание.
— Что делать будем? Когда долг вернёшь? Я бы разбил тут все, — незаинтересованно ведут взглядом по квартире. — Но вижу, что бить нечего. Дерьмово ты живёшь, — мужчина обращается к Юнги, а Чимин слышит шорох руки, что суют в карман куртки у его уха. Его хватают за волосы, сжав кулак на светлой макушке, и тянут назад. Довольно неожиданно, отчего он вскрикивает. А дальше пронзающий душу звук тихого щелчка от сработавшей пружинки металла — и к лицу Чимина подносят маленький складной нож, приложившись острием к щеке.
— Ах ты ублюдок! — рычит Юнги и делает шаг к ним навстречу, но остриё продавливает собой кожу щеки, и Чимин в страхе вскрикивает снова. Натыкается глазами на изумлённый растерянный взгляд, что кричит тревогой.
— А-а-а, — Чимин чувствует покачивание за спиной. Юнги машут головой, дав знак остановиться, и тянут каждую букву отрицанием. Дружку же дают добро кивком головы поставить зарвавшегося школьника на место. Юнги отвешивают звонкую пощёчину снова, но уже не такую сильную с учётом последствий. От неё краснеет щека, а в глазах плещется дикая ярость. У Юнги теперь точно связаны руки, пока Чимину угрожают. Тот давит в себе порыв ответить, поджимает губы и, сцепив челюсти, зло смотрит на обидчика в ответ.
— Вот ушлепок, скотина, отпусти его! — рычат в ответ, проигнорировав удар. Юнги мечется взглядом от его испуганного лица к бандиту за спиной Чимина, пока борется с желанием сделать ещё один шаг. Но не позволяет себе этого. — Твою ж мать, — ругается он тихо. И, уже замерев на нём взглядом, успокаивающе шепчет: — Не бойся, Чимин, все будет хорошо. Не бойся, — в эти слова верится с трудом. Даже Юнги в них не верит, но Чимин с запрокинутой назад головой кивает, сглатывает страх, едва давление ножа на щеке спадает.
— Правильно. Успокойся, пацан, его батя занял деньги. А Юнги их нам вернёт. Верно? Всё будет хорошо, — посмеиваясь, басит, осматривая квартиру. — Ну, почти, — гадко добавляет приставку, исходя из увиденного. И, уже остановившись взглядом на Юнги, добавляет: — Мне нравится твоё упорство, Юнги. Для тебя нет преград. Я вижу это. Далеко пошёл бы… Так что там с долгом? Дай угадаю, — посмеиваются, убирая нож от лица Чимина, но всё ещё крепко держат за волосы. — У тебя их нет? Да, вижу, что нет, — отвечают самому себе с лёгким разочарованием. — Поработать на меня не хочешь? Обещаю отпустить тебя, когда выплатишь всё. Перетрём, подсоблю.
— Не хочу, — Юнги слишком резко отвечает отказом, разочаровывая собеседника. — Я хотел на днях заехать, завезти оплату. Сказал же, я не кидал вас. Мне надо было немного времени. На похороны ушло много денег. Я работал без выходных.
Чимин сглатывает волнение, едва слышит лживое оправдание. Это не совсем так. Он понимает, что Юнги последние пару дней работал почти без сна только потому, что провёл с ним выходные в лесу. Купил им еды, потратился. А ведь мог использовать это время с умом. Удариться в работу, наверстать упущенные средства и даже сказать ему об этой проблеме. Чимин бы не позволил себе отдыхать, если бы знал, что ждёт Юнги после. Его поставили выше собственных проблем, и теперь расплачиваются за это на глазах. Опять же, угрозами через него. Это он — причина чужой задержки, а не отец, как выдали за действительность. С ресниц срывается слеза, что обжигает кожу влажной тропкой сожаления. Та самая, причину которой распознать не составит труда. Это видят, хмурятся, сдвинув брови, и на чужом лице мелькает паника, которую он не замечал до этого. Всё же причину не понимают. Его мыслей никто не слышит в такой момент. Там жалеют о случившемся. Едва заметно машут головой, чтобы не плакал. И дышат заполошно полной грудью в попытке побороть свои чувства. Не показывать степень испуга за любимого человека. Чимин тихо шмыгает носом, стараясь взять себя в руки. Понимает, что этим сделает только хуже им обоим. Нельзя показывать свою слабость, потому что и Юнги расклеится из-за этого. Он, как всегда, был слеп. Но единственное, что может сейчас — это держаться, не подавая вида.
— Хорошо, неси деньги, раз так, — мужчина передёргивает плечами с явным безразличием на отказ. — Мы подождём. — Чимина для серьёзности намерений дёргают за волосы, чтобы вскрикнул, подтверждая их слова. Но он упрямо молчит, кривясь от натяжения. — Ва-а-а, да пацан твой с яйцами. Ты посмотри на него, — мужчина тянет снова, склоняясь над ним, и заглядывает в глаза. — Бить мне его нельзя, сам сказал. Заступился, орал тут, слезу пустил, а теперь и писка из тебя не вытащить? Может, мне тебя ударить? Ну чтобы Юнги понял всю серьёзность положения, — рассматривают лицо, приложив лезвие к щеке.
— Не трогай его, — Юнги делает шаг, но второй мужчина перехватывает его на ходу, сцепив пальцы на челюсти, и с силой жмёт.
— А ты не рыпайся, если не хочешь, чтобы твоего сладенького блондинчика порезали, понял меня? — и с отвращением сплёвывают на пол скопившуюся кровь с губы.
Юнги сглатывает с рычанием, выдыхая воздух, и скашивает на него взгляд. Кривится от отвращения из-за близости чужого лица, сжимает до белеющей кожи кулаки, но не поднимает рук. Позволяет делать с собой что угодно, лишь бы убрали нож.
— Налички нет. Могу перевести на карту. Я не уйду отсюда, — хрипит от сжавшихся пальцев на скуле Юнги.
— А тебя никто и не отпустит. Вдруг ты кинешь своего ненаглядного, — ему не верят, но Чимина отпускают, чтобы достать из кармана телефон. — Переводи. Номер ты мой знаешь, — и кивком дают знак отпустить Юнги подельнику, чтобы была возможность осуществить задуманное, но второй не отступает, давя присутствием.
Юнги кривится, взглянув на второго, и достаёт телефон. Открывает приложение, куда заглядывают, чтобы увидеть баланс карты, и прослеживают за вводом цифр. По довольной ухмылке Чимин понимает, что Юнги отдаёт всё. Все накопленные средства, одним переводом. Глухая вибрация над ухом становится гарантом совершенной сделки. Довольный короткий смешок, и его хлопают по плечу, отчего Чимин вздрагивает.
— Молодец. И запомни, — Чимина огибают со стороны, сильно вдавливая пальцы в толстовку у основания шеи. Юнги видит это. Не сводит глаз с руки, что сейчас причиняет лёгкое неудобство. Но Чимин беззвучно терпит, стараясь не подавать вида, что больно. Потому что больно — это когда в глазах напротив отражаются душевные терзания и чувство вины. — У нас есть рычаг давления, Юнги. Не выйдет уйти от ответственности. Мы знаем, где твой малёк живёт, если хочешь и дальше его трахать. Запомни это. И учитывай к следующей выплате. Как раньше не будет. Тебе уже не плевать, я это вижу. Чётко в срок, Юнги. Или сам знаешь, что будет… — многозначительно намекают на последствия, избавив плечо от давления, от которого Чимина чуть ведёт в сторону.
Мужчина кивком указывает на дверь своему спутнику и выходит, а второй пятится следом. Квартира пустеет, будто и не было здесь никого. Только хруст осколков стекла остаточно хранится в памяти от тяжёлой поступи ботинок. Юнги расслабляется, отпуская явную тревогу, бросаясь к нему в два шага. Чимин и сам вскакивает с места, чтобы обвить шею руками, прижаться на секунды и вздохнуть с облегчением. Но его отстраняют после крепкого короткого сжатия в капкане рук. Не дают насытиться спокойствием, потому что его нет. Юнги дрожит, едва позволяет своим настоящим чувствам взять верх. Они рвутся наружу. Суетливые подёргивания, бегающий взгляд, заполошное дыхание. Паника, что так явно плещется на чужом лице, слишком кричащая. По его телу обрывочно шарят ладонями. Осматривают лицо, скользнув пальцами по остаточному алеющему следу на щеке, собирая последствия. Грудь, плечи, руки — Юнги ищет источник этих кровавых пятен на его толстовке, что смешались с соусом от разбитого блюда. И находит. На ладонях, что слишком явно измазаны потёками алого цвета, тот видит порезы. Чимин чувствует эту дрожь, когда запястья аккуратно касаются ледяные пальцы, чтобы увидеть масштаб его боли. Но ему не больно. Жжётся немного, но порезы не такие глубокие, кроме одного-единственного, и прошло достаточно времени, чтобы те немного подсохли, перестав кровоточить. Лишь его необдуманное нападение на чужую спину заставило ранки разойтись снова и сочиться. Просто их много, оттого и зрелище устрашающее.
— Ты как? Что с тобой сделали? Сильно болит? — Юнги сыплет вопросами, заикаясь от волнения.
— Все в порядке, ничего. Все хорошо, Юнги, — Чимин видит, что не в порядке здесь не он. Юнги потерян, и таким он его никогда раньше не видел. Испуганным ребёнком, что в виду своей беспечности совсем не думал наперёд. В глазах напротив слишком сильное волнение, панический страх от незнания, как быть. Его не слышат. Неверующе беспокойно машут головой и бросаются к кухонным ящичкам, чтобы сделать хоть что-то. Резко дёргают один за другим под звон утвари и что-то ищут руками. Не находят. Сумбурные решения вмиг меняются. К нему тянутся, дёргая за толстовку, и открывают кран с водой, чтобы аккуратно, едва касаясь, подставить ладони под воду и смыть следы крови. Увидеть количество мелких порезов на ладонях чёткой картиной и убедиться в отсутствии осколков внутри мягких тканей. — Юнги, я упал. Они ничего мне не делали. Это случайность, — Чимин пытается успокоить того словами, но понимает по дрожащим рукам и прерывистому шумному дыханию, что его не слышат.
Юнги сейчас не в себе. Беспокойный взгляд мечется обратно к ящичкам, и тот снова там что-то ищет. Не находит. Психует, с силой закрывая их. И зло ударяет кулаком по деревянной хлипкой дверце на уровне лица.
— Здесь нихрена нет, блять! В этой сраной квартире нет даже бинта. Сука, сука, сука, — Юнги агрессивно бьёт ящичек снова и снова, а после сбегает в комнату. Что-то гремит, слышится треск разорванной ткани.
— Юнги, Юнги, остановись. Все в порядке. Мне не больно, это мелочи, — Чимин с мокрыми руками пугливо топчется на месте, даже не успев пойти следом. Юнги слишком быстро возвращается с разорванной майкой в руках. Двигает его к столу, уперев задом в столешницу, и наматывает на руку лоскут ткани. А следом и на вторую.
Все движения слишком явно кричат беспокойством, неадекватностью и страхом. Чужое сознание захватывает паника. Тремор в руках слишком сильный, и Юнги злится, когда не получается заправить край лоскута под намотанную ткань. И спешит, будто не успевает.
— Тебе надо домой. Надо обработать раны. Твоя мама… — Юнги осекается на этом слишком значимом слове и замирает. Чимин видит это переживание, когда тот осознаёт чужую реакцию на произошедшее. Плечи разочарованно оседают под невидимой тяжестью последствий. Будто пытается смириться с чем-то и выдаёт, поднимая глаза: — Я не могу пойти с тобой. Не могу посмотреть ей в глаза, меня прогонят, — и дергано машет в отрицании головой.
— Нет, — Чимин упрямо отнимает руки, пряча их за спиной, упирает костяшки пальцев в стол. — Никуда я не пойду! Мамы нет дома. Ещё не вернулась. Успокойся, пожалуйста. Со мной всё в порядке. Я целый. Сказал же — я упал. Нёс тебе еду, — косит взгляд на пол, где размазаны остатки еды вперемешку со стеклом. — Мама приготовила, но я споткнулся. Слышишь меня? Споткнулся! — Чимин слегка привирает, чтобы снизить чужое беспокойное чувство вины. Юнги сейчас боится потерять его. Боится, что мама, увидев его в крови, больше не пустит к непутёвому соседскому хулигану и запретит общаться, потому что тот стал причиной травмы. Да и он сам понимает, что Юнги не пойдёт к нему домой. Стыдится посмотреть в глаза и удвоить собственную тяжесть. Его гонят из-за желания позаботиться о ранах, но если он уйдёт — будет неправильно бросать Юнги в таком тревожном состоянии. А когда мама вернётся — Чимина точно не пустят обратно, потому что предлога выйти больше не будет. С порезанными руками и подавно. Нужно будет делиться происшествием, рассказывать о долге. Чимину не хочется в такой момент. Тревожить маму долгом Юнги на фоне раненых рук от встречи с коллекторами — ненужная информация. — Я не уйду, слышишь меня? Всё в порядке. Дыши, Юнги.
Чимин тянет руки к чужим щекам, поворачивает их тыльной стороной ладони и мягко давит, чтобы ему посмотрели в глаза. Подступается совсем вплотную, ощущая чужое заполошное дыхание и дрожь во всем теле. Осторожно тянется с поцелуем, пока в глазах напротив лишь стеклянный взгляд отчаяния.
— Я упал. Меня не трогали. Это мелочь. Руки не болят, Юнги. Успокойся, — шепчет в самые губы, порхнув по ним невесомыми касаниями, чтобы вернуть чужую адекватность. Заглядывает в глаза, продолжая поглаживать щёки, и это срабатывает. На него осознанно смотрят. У Юнги дрожат не только руки, но и подбородок. Даже страшно представить, что за мысли сейчас в чужой голове роятся жуками, съедая крупицы адекватности. — Мама не узнает. Я не скажу. И даже если бы сказал — ты невиноват. Тебя никто не станет осуждать, — на это в неверии дёргано покачивают головой.
— Ты не понимаешь. Ты не понимаешь, что я теперь у них на крючке. Они все поняли. Поняли, что ты важен для меня. Используют это, как смогут. Ты не можешь сюда приходить, — но Юнги сам же отрицает сказанное, бегая взглядом по его толстовке. — Нет. Они знают, где ты живёшь. Блядство! Сука. Я даже прогнать тебя не могу. Ничего не могу. Это пиздец. Ты не представляешь, что они могут с тобой сделать! И сделают, если я… — Юнги снова трясёт в панике, и он пытается вырваться из рук, заполошно хапая воздух.
— Ничего не случится, Юнги, со мной все будет в порядке. Я помогу выплатить долг. Так быстрее будет. Мы вместе справимся, — Чимин продолжает шептать слова утешения, стараясь держать зрительный контакт.
— Ты слепой, — нервный смешок и заикание. — Я не приму. Не могу. Не могу забрать у вас деньги. Только не у вас. Они нужны вам.
— Что за глупости? Юнги, я не жду разрешения. Ты сказал, что я в опасности — значит, я буду покупать свою безопасность. Если бы носил в школу деньги, их бы Мин Су отбирал. Нет разницы. Так что хватит противиться. Я сам решу, куда их тратить. Мы и без моей работы справляемся с мамой. Слышишь меня? Я помогу тебе, потому что люблю. Это не одолжение, а моё желание помочь. Это больше не обсуждается.
— Чёрт, Чимин, это пиздец. Я все верну, — Юнги заламывает брови, теперь уже не отрывая глаз от его лица. Соглашается на помощь, потому что так лучше всего и правильно. Поднимает руки, чтобы аккуратно обвить запястья пальцами и отстранить раненные ладони от лица. — Ты не представляешь, как я испугался, когда увидел тебя здесь измазанного кровью, а нож… — вздыхает с тяжестью в слетающих словах. — Это такое отвратительное чувство. Никогда не хочу, чтобы оно повторялось. Не вынесу. Я ничего не мог. Только смотреть, — Юнги целует порхающими губами кожу на запястьях, чтобы передать свои чувства. Осыпает ласковыми касаниями сначала одно, а следом и второе, мягко удерживая руки на уровне лица. — Я так люблю тебя. Мне так жаль. Прости. Я знаю, что ты врёшь. Знаю. У тебя щека красная. Тебя били. И это, — не прекращая целовать кожу рук. — Мне жаль, прости меня, — повторяет мантру. — Я мог заплатить раньше, тянул.
Юнги шепчется между поцелуями, осыпая каждый сантиметр кожи мазками губ. Увлекается этим и прикладывается у основания ладони мокрым языком, будто слизывает последствия. Тот всё ещё находится в нервном возбуждении и ведёт себя почти неосознанно. Но Чимину нравится. Нравится, как язык скользит по чувствительному участку запястья, и он вздыхает слишком громко. Распахивает рот, наблюдая за чужими губами. Пережитое потрясение и адреналин предсказуемо выливаются в возбуждение, ища выход для сброса эмоций. Этот томный вздох замечают. Юнги резко вскидывает на него проверочный взгляд, едва слышит звук, и уже показательно прихватывает губами кожу, чтобы широким мазком пройтись по ней языком. Хочет проверить, что не ошибся. Чимин и сам не отдаёт себе отчёта, что в такой ситуации после пережитого способен что-то чувствовать, кроме волнения, но это не так. Он возбуждается от этих взаимодействий, от любящего взгляда, что кричит сейчас чувствами и виной. А Юнги слишком хорош в чтении с лица. Понимает по звуку, что происходит, не отрывая от него глаз, пока лижет кожу уже на другой руке, будто прощупывает зону на чувствительность. И срывается. Чимина резко притягивают к себе ладонью за затылок и врезаются в губы требовательным глубоким поцелуем. Толкают язык в мокрый жар распахнутых пухлых губ. В каждом движении ощущается напор и дикое желание сделать приятно. Чимин чуть пятится назад от давления груди на свою. Упирается в стол, пока его страстно целуют, причмокивая губами и путая языки в лижущих движениях. Это так возбуждает, что в паху становится больно. Юнги подхватывает его под ягодицы, усаживает на столешницу, чтобы сцепил ноги на пояснице, и снова давит напором. Слишком быстро, чтобы понять, что они оба не в себе, но от этого эти взаимодействия не менее сладкие. А возбуждение слишком стремительное. Обжигающее, подчиняющее. И оно скатывается вниз мощным потоком от малейшего сжатия рук на бёдрах, ягодицах. Юнги лихорадочно сминает его бока, обвивает руками спину, чтобы не завалился назад и не упёрся ранеными руками позади себя. Ползёт ладонями под кромку штанов, чтобы прикасаться к коже, продолжая торопливо целовать.
Рука выныривает обратно, едва сжавшись на ягодице, чтобы стиснуть пах. Надавить ладонью на член, когда с губ глотают тягучий низкий стон. Это срабатывает будто спусковой крючок для безумца.
— Я так люблю тебя, — вторит Юнги ему в губы. — Мне так страшно было за тебя.
— Это взаимно, Юнги, — заполошно выдыхая ответное признание. — Так взаимно.
Губы требовательно втягивают в рот и лижут мокрым языком, желая съесть последние слова, что полюбились обоим. Оставить себе, поглотить и присвоить, пока руки в дёрганной дрожи рывком стаскивают штаны вместе с бельём до колен и оставляют их там. Притягивают, чтобы сполз с чёртового хлипкого стола, у которого от их напористых движений шатаются ножки. От губ отрываются, осыпая щеку, и впиваются в шею, пока Чимин обвивает чужую голову предплечьями. Но руки сбрасывают с себя, аккуратно отодвигая их уверенной хваткой. Чтобы не тревожил. Чтобы не касался. Чимин слабо стонет от резкого втягивания кожи на шее. Там проходятся зубами. Жмурится, балансируя между острым возбуждением, безумием и точечной болью в месте поцелуя. Так хорошо, что он не успевает в суетливых потираниях понять хоть что-то. Лишь мычит от удовольствия, когда член обхватывают ладонью в кольцо пальцев и ведут до основания, натягивая крайнюю плоть. Всё слишком быстро. Слишком остро и волнительно, чтобы Чимин понял, что ему стыдно, когда Юнги, неистово целуя ему шею, отрывается от неё. Опускается на колени и обхватывает его член губами. Сразу вбирает головку в рот и сосёт. От одного касания языка Чимин давится воздухом и слишком громко вскрикивает, пытаясь прикрыть рот замотанной лоскутом от порванной майки рукой. Но Юнги снова не позволяет ему зажаться. Отводит руку ото рта, пока второй держит член, скользя по нему губами. Смотрит мутным взглядом вверх, стоя на коленях. Невероятное зрелище, и ещё более невероятные чувства топят Чимина в новом стоне на выдохе. Юнги берет глубже, а он чувствует, как ствол члена, что вздрагивает от накатившего возбуждения, полностью ложится на язык в горячем мокром пространстве рта и скользит. Ему делают минет, сдёрнув пластырь стыдливости поспешными действиями. Первый в его жизни. И это просто непередаваемые ощущения. От испытываемой блажи слишком сильно кроет, чтобы понять это.
Юнги напрягает щеки, губы, стараясь сделать приятнее. Толкает член глубже, упирая головку в нёбо, и жарко сосёт. Чужой взгляд затуманен таким же желанием. Чимин понимает это, когда видит, что другой рукой тот торопливо расстегивает свои джинсы и, высвобождая собственный член, удовлетворяет себя. Дёргает рукой в паху в бешеном ритме, пытаясь так же двигать головой. Чимин вздрагивает от новой волны колючего возбуждения, перенимая эту страсть на себя. Хочется зарыться руками в волосы, но не позволяет себе, зная, что Юнги снова отнимет руки от себя. Его подталкивают под зад, загоняя член в рот до упора. Давят языком на головку и мычат. Юнги наслаждается этим, продолжая доводить себя ритмичной мастурбацией. И на каждом его задохнувшемся стоне вторят таким же.
Чимин чувствует, как напрягается и вздрагивает его член от каждого лижущего движения. Невозможно терпеть эти ласки. Понимает, что не продержится долго, да и не хочет. Всё слишком для него. Слишком остро. Слишком сладкая блажь пронзает каждую клеточку его тела от малейшего трения головки по языку.
— Юнги, Юнги, я не выдерживаю, — Чимин понимает, что оргазм уже поднимается из глубин его тела вверх до макушки, чтобы лавиной обрушиться вниз. Пытается отстраниться, переминаясь с ноги на ногу, подарив себе секунды отсрочки, потому что Юнги отказывается выпускать член изо рта. Тот сам на последних рывках уже закатывает глаза и со стоном жмурится, кончая на пол, пока давится членом. Сжимает мощной хваткой ягодицу и не позволяет отстраниться. И Чимина срывает. Он хмурится от острого чувства и болезненно сильного оргазма, когда обильно кончает в чужой рот. Кажется, что там нет места, когда он толчками один за одним спускает сперму. Её глотают, не задумываясь. Юнги ссасывает с головки всё до последней капли на пике собственного удовольствия. Скользит языком, остаточно вздрагивая всем телом после собственного оргазма. У Юнги тоже был по силе оглушающий всплеск.
В глазах мутные вспышки пережитого безумия постепенно стихают, и тот поднимается с колен. Утирает губы от слюны, заглядывая в глаза. Чимину не верится, что все случилось так быстро. В страсти, под влиянием момента, когда он не успел устыдиться таким откровенным вещам. Хочется подарить этому человеку, что смотрит на него сейчас, всего себя. Эта мысль озаряет, сжигая все сомнения, что были раньше. С Юнги ему понравится абсолютна любая близость.
Чимин, не раздумывая, льнёт губами к чужим, а Юнги слегка пытается отстраниться, потому что на губах ещё остался привкус спермы. Но ему плевать. Чимин целует, слизывает слюну, толкая язык глубже, пока его обнимают за талию одной рукой, потому что на второй пальцы хранят капельки семени. И чтобы дать понять, что он готов не только к поцелуям, что нет никакой брезгливости ни к собственному вкусу, ни к чужому — Чимин отстраняется. Берёт руку своей забинтованной, отвергая протест, и погружает слегка испачканный палец в рот, слизывая остатки спермы языком. Если Юнги проглотил его сперму —Чимину хочется показать, что он не против чужой. В глазах напротив, что бегают по его лицу суетливым взглядом, не просто восхищение, там ошеломлённое обожание, пока он сосёт палец, собирая языком капельки.
— Чими-и-ин, ты что творишь со мной? — Юнги хмурится, распахивая рот, но не может отвести взгляд от плотно сжатых губ вокруг пальца.
— Я тоже хочу, — это не стыдно признать, потому что чужая уверенность и смелость воодушевляет.
Но отголоски оргазма уносят с собой сброшенную тяжесть безумия, и Юнги аккуратно вытаскивает палец изо рта. Чуть присаживается, натягивая спущенные до колен штаны обратно, и застёгивает собственные.
— Прости, что без спроса это сделал. Я немного не в себе, — Юнги тянет его за собой за толстовку в комнату. — Идём, мне надо полежать на тебе. Надо успокоиться.