Часть 24
Протягивая руку сквозь дремоту, Чимин чувствует холод. На постельном никого нет, а через шторы на окнах пробиваются лучи яркого солнца. Почти двенадцать. Даже не верится, что он мог столько проспать. Но усталость от бессонной ночи, насыщенного эмоциями дня и предыдущего вечера — сказались на нём крепким сном. Таким, что не заметил чужое пробуждение. Юнги встал. Нет присутствия тёплого тела, к которому он прижимался ночью, пока засыпал.
Поёрзав ногами по простыням, Чимин чувствует, как у него слегка ноют мышцы. И думается, с чего бы это, ведь он ничем не занимался и даже пропустил накануне физкультуру. Но вспоминает, как напрягался, когда тело скручивало от вспышек удовольствия, как тряслись ноги в напряжении и ожидании взрыва, как жаждал разрядки — становится понятно, откуда крепатура в ногах, животе и лёгкий дискомфорт в том самом месте. Но как же приятно вспоминать, какими глупостями он страдал перед тем, как попробовать нечто невероятное в своей жизни, и сомневался в себе. Первый опыт вышел куда лучше всех его представлений. Пусть он и был пальцами. Чимин тут же улыбается, думая, что у Юнги сейчас так же тянет предплечье, как то же последствие их действий. Тот старался в первую очередь сделать ему приятно, а потом уже позаботиться о себе. Да, Чимин помнит и другое, ощупывая губы пальцами. Улыбается, накрыв голову одеялом, и снова перебирает ступнями по простыне. Невероятно. Хочется повторить, закрепить опыт и улучшить свои навыки. Юнги кончил слишком быстро. Но понимает, что все приходит со временем. А сейчас хочется с немым писком и глупой улыбкой прижаться к своему человеку. Чимин тихонько зовёт, но ему никто не отвечает. Приходится подняться и отыскать заброшенное в дальний угол белье и футболку, чтобы босыми ногами пошлёпать на поиски своего сердца. Второго. У него ведь их два.
На кухне пахнет чем-то жареным, но еда аккуратно разложена по тарелкам и нетронута. Юнги готовил им. Пережарил рис с сосисками, но блюдо наверняка уже успело остыть, если смотреть на коричневые потеки пенки от выпитого кофе на стенках одной из кружек. Выглядывая в окно, Чимин видит Юнги — тот стоит на пороге дома, вглядываясь в ветви лесной глуши, и курит. На секунду Чимин замирает, любуясь красотой чужого профиля, и не верится, что человек, образ которого он столько раз рисовал в своём блокноте, образ, который вызывает трепет в груди и замирание сердца — любимый. Так сильно любимый, что хочется прокричать «Юнги-и-и-я!». Он тихонько открывает двери на улицу, и оттуда веет прохладой, от которой приходится вздрогнуть и поёжиться в тонкой ткани футболки. Юнги оборачивается на него, улыбается, отбрасывая сигарету, и ему думается, что тот очень красив. В свете этого утра — особенно. Улыбка невероятно красит это лицо.
— Проснулся? Ну наконец-то. Чего выскочил на холод? — Юнги хрипит неразработанным голосом, что приятно вибрирует, гранича с рычанием, а он впитывает каждую нотку, притихнув.
Расстояние между ними почти сразу же сокращается, стоит взгляду скользнуть по его телу к ногам и вернуться обратно. Юнги подхватывает на руки, придерживая за попу, и вынуждает от резкости в страхе вцепиться пальцами в плечи, а лодыжки скрестить за спиной. От чужого тела веет теплом, даже несмотря на то, что вещи пропитаны прохладой улицы. Всего секунда — и его крепко прижимают к себе, закидывая голову вверх. Несут обратно в дом, не глядя ориентируясь в комнатах, стараясь не отрывать от лица влюблённого взгляда. Чимин думает, что не только улыбка делает этого человека, что несёт его на руках, красивым, но и глаза, которые лучатся светом любви. К нему. А после его валят на кровать и укрывают их одеялом. Но целовать Юнги не спешит, дав себе немного времени, чтобы выветрился горький остаток табака с губ. Тот целует в щёку, шею, порхает губами по нежной коже, навалившись сверху, и сползает ниже на грудь. Привычно мостится, опутывая руками под поясницей, Юнги укладывает голову туда, где бьётся сердце. Слушает эти заполошные удары накатившего счастья. Оно в мелочах, в деталях, что окружают тебя. В приятном перебирании пальцев на чужих густых чёрных волосах, когда свои теперь белоснежные. Ему отвечают поцелуем в грудь и нежным потиранием щекой. Юнги ластится. И ведь ничего вокруг не изменилось. Мир по-прежнему жесток, а солнце встаёт каждое утро. Только в их мире уже не так темно и страшно. Там пробиваются лучи рассвета. И важно восприятие момента. То, как ты принимаешь и впитываешь в себя происходящее. Наслаждаешься присутствием любимого человека. А мир — он остался прежним.
— Давно встал? — Чимин путает ноги на чужих бёдрах, чтобы прижать к себе Юнги плотнее.
— Мгм. Лежал, смотрел на тебя с час, как ты забавно сопишь, и рассматривал. А потом встал приготовить нам завтрак. И даже пошумел немного, а тебе хоть бы что. Не стал будить. Ты же с ночной был. Стоило на улицу выйти — ты вскочил сразу на ноги. А как же потискать тебя в кровати, а? Я ради этого раз десять проверял, когда ты проснёшься, пока не пошёл покурить.
Чимин довольно щурится, ощущая, как руки, на которых он лежит спиной, стискивают кожу, медленно сползают и собственнически шарят по бёдрам проверочными сжатиями. Он пользуется моментом, когда тело на нём немного расслабляется, пропустив через себя первый порыв жадности, и меняет их местами. Юнги удивляется, но позволяет ему взять инициативу в свои руки и оседлать, выпрямив спину. Чимин смотрит, как Юнги медленно облизывает губу, прикусив её, пока рассматривает тело. Всё читается по взгляду — его поедают. Ведут руками по оголённой коже бёдер и смотрят на это, затаив дыхание. Чужая реакция захватывает, когда кожу вдавливают пальцами и вынуждают качнуться по твердеющему в момент члену в штанах. Слышится шумный выдох — Юнги заводится с полуоборота, а ему вспоминаются чужие слова, когда он выпил и забрался сверху, что эта позиция того чертовски заводит. Чимину нравится видеть это острое желание в глазах напротив, этот взгляд всё ещё бегает по телу, пытаясь запомнить каждый изгиб. Юнги наблюдает за своими же руками — как гладит кожу, вжимает пальцы, задевает поглаживаниями кромку белья на ногах почти невзначай, и лижет губы. Так явно хочет, что скрыть не получается.
— Тебе так нравится, да? — Чимину почему-то не стыдно спросить о таком у Юнги. Это важно. Важно знать, что нравится Юнги, потому что тот всегда заботится о его удовольствии. Потому что речь сейчас не о его проявлении чувств, а о чужих желаниях. Хочется узнать как можно больше. Понять чужие пристрастия и заглянуть за невидимую ширму фантазии, что сейчас мелькает в голове Юнги.
— Очень.
— Почему? Почему именно так? Когда я сверху, — Чимин жаждет узнать больше подробностей, потому что похоть в темнеющих глазах громко кричит своей правдивостью. Но Юнги жмурится, молчит и ослабляет крепко стиснутые пальцы на коже. Уже нежнее ползёт вверх к талии и рывком поднимается, чтобы сесть и опутать его руками в капкан. Подтягивается выше вместе с ним, облокотившись на спинку кровати. Серьёзно смотрит в глаза, на губы, и снова возвращает взгляд обратно.
— Мне нравится, когда ты раскрываешься. Когда показываешь себя настоящего, свои желания. Нравится, когда берёшь контроль и думаешь о себе. О том, как сделать себе приятно. Меня это дико заводит, когда ты активничаешь и не зажимаешься. Это сексуально, — Юнги наконец-то целует его, накрывая губы своими. Толкает язык, слизав с пухлой нижней вздох, а Чимин окольцовывает шею предплечьями, прижимаясь ближе, и душит объятиями. Специально давит на пах ягодицами, чтобы почувствовать, как тут же сползают на них крупные ладони и вжимают сильнее, углубляя лижущий поцелуй.
Юнги разрывает мокрые переплетающиеся движения языка и сдавленно мычит, зарывшись носом в шею. Скользит по ней губами, пуская россыпь мурашек, и тормозит. Теперь его просто обнимают, плотно вжав в себя слабое тело. Выравнивают сбитое дыхание, приглушённо хрипя:
— Пошли завтракать, пока я тебя не сожрал.
— Чем займёмся сегодня? — Чимину приятно получать такие слова, что граничат с признанием желаний Юнги по отношению к его телу. Нравится, что тот так реагирует на него, и распирает от удовольствия, заглянув в глаза хитрым прищуром. Потому что так он верит, что красив. Сексуален.
— Прогуляться можем немного по лесу. Прижму тебя возле какого-то дерева, — Юнги наигранно мечтательно поднимает глаза кверху. — Потом проваляемся за просмотром какого-нибудь фильма. Я буду тискать тебя и забью на сюжет. Весь день буду этим заниматься. А вечером с тоской думать о том, что не смогу завтра этого сделать в школе. В мои планы входило много целоваться с одним чертовски красивым блондином, — перечисляет Юнги. — Наслаждаться моментом и думать, как сильно я тебя ненавидел, потому что дурак, — хохотнув напоследок, тот добавляет колкости, хлопнув его по бедру, чтобы поднялся.
— Взаимно, — ворчит Чимин, надув губы, но тут же срывается на улыбку, зная, что это своего рода признание. Чистосердечное.
— А чего ты улыбаешься, а? Думаешь, я шучу? Серьёзно, айщ, я иногда так тебя ненавидел, что зубы сводило. Бесновался у себя в комнате и вещи разбрасывал.
Юнги напоминает о своём признании перед тем, как они заснули, и Чимин, провожая его взглядом, думает, что надо быть очень смелым, чтобы под налётом этой ненависти распознать и принять свои чувства к другому парню, не обманув при этом себя самого. Он ведь и сам так думал. Ненавидел. Пока его не поцеловали. Глядя в спину Юнги, Чимин видит очень ценное качество. Самоанализ не каждый может провести безошибочно верно. Ведь забавно получается: кто-то, живя их жизнь в бедности, неблагополучии — вырастает озлобленным, жестоким и грубым ненавистником, являя собой отражение среды, в которой вырос. Ломается под давлением старшего поколения, перенимает опыт общения и впитывает весь яд, чтобы после делиться им с другими. А кто-то, как Юнги — выстраивает вокруг себя толстую стену бетона, защищая внутренний мир, и отказывается жить так, как отец, потому что ненавидит такое обращение. Защищает то прекрасное, что копится в нём, лишь бы не потерять себя. А встретив своего человека — щедро делится тем нерастраченным чувством, что оберегал годами. Нежностью, теплом, что не видел сам, и любовью, с отчаянным желанием быть непохожим на своего родителя. Чимин запомнил слова, что именно это и пробило броню, когда Юнги заметил в Чимине сходство с собой. Заметил, что ведёт себя, как отец, когда донимал его, и осёкся. То самое сильное желание быть непохожим — сыграло с ним злую шутку. Пробило грудину, заглянув в упрямые глаза, что обжигали отказом подчиниться, несмотря на побои. Понятно, что патологическое поведение от отца тот всё же перенял, но сумел понять это. Поэтому Чимин и стал объектом наблюдения, когда тот проводил параллели с собственной жизнью. Объектом восхищения. Юнги увидел себя со стороны, а в нём разглядел отражение. То, что тот наблюдательный, Чимин уже понял. Не просто наблюдательный — Юнги анализирует происходящее почти всегда. Ценное качество. Он бы сам ни в жизнь не заметил стукача, не вышел бы на Чонгука. Чимин принимал всё как должное, смирившись с окружением. В этом и разница. Это и восхищает, потому что он бы на месте Юнги — ожесточился. Но у него любящая мать, чего не скажешь о соседе. Оттого это и воспринимается ярче — чужой стойкости можно завидовать. Упрямству, бесстрашию, решительности выбраться из того дерьма, в котором прожил всю свою жизнь, несмотря ни на что.
Чимин догоняет Юнги и, впечатывая себя в спину, обнимает руками плоский живот после всех проскользнувших в голове мыслей.
— Люблю тебя, — шепчет он сорвавшиеся слова на выдохе, что скользят по чужому плечу.
— Чего это ты? — Юнги чуть оборачивается, заглядывая назад, но потиранием ладони по его сцепленным рукам отвечает нежностью. Молча говорит «Я тоже», пока на лице расцветает улыбка. — Не смущай меня.
— Захотелось. Просто так. Чтобы ты знал. Вспомнил твои слова вчера. Вспомнил, как плохо было мне в ссоре. Никогда не хочу это повторять.
— М-м-м, понятно, — в голосе чувствуется неловкость. Чимин всё же смутил Юнги признанием. Да так, что тот даже не обернулся, чтобы поцеловать. Наверняка тужит щёки, хлопая ресницами, потому что Чимин отчётливо слышит чужое ускоренное биение сердца под ладонью, что подползла выше к груди, и не слышит дыхания добрых двадцать секунд. А потом он отпускает руки и садится за стол, пока от него отворачиваются, чтобы спрятать румянец, и разогревают рис с сосисками в микроволновке.
— Мы прогуляемся, ты прижмёшь меня возле дерева, — перечисляет Чимин с важным видом, загибая пальцы. — А после ты сядешь учиться, Юнги. Фильмы отменяются.
— Чего?! — к нему сразу же оборачиваются, скорчив недовольное лицо. Выгнутая бровь кричит возмущением. — Ты же не брал ничего. В рюкзаке пусто было! Какие ещё уроки? Рехнулся?
— Такие. Учиться надо. Я найду тебе в интернете видео. Будешь смотреть, и не спорь.
— Я думал… — Но Юнги натыкается на его взгляд и захлопывает рот, обречённо вздохнув. — Я требую компенсации за моральный ущерб, — хитро ухмыльнувшись, всё же соглашается на сделку.
— Какую? Поцелуи?
— Озвучу позже, как справлюсь. Поцелуи я и так получу.
Чимин отчего-то краснеет, потому что думается совсем не о поцелуях, а выдающую его мысли улыбку не получается сдержать. Он легко кивает, когда к нему пододвигают разогретую еду. Что бы Юнги ни предложил — он знает, что это будет приятно. Прошлая ночь показала наглядно — все страхи лишь в голове, а любящий тебя человек никогда не сделает чего-то такого, от чего станет неприятно. Чимин доверяет Юнги полностью. Даже в мыслях у него проскальзывает идея, что и сам мог бы предложить что-то. Попробовать снова сделать минет, к примеру. Проявить активность, как говорит Юнги, если того это так заводит. Показать, что ему охота заниматься интимом не меньше. Чимин просто чуть более зажат для проявления своих желаний на ровном месте, а не под влиянием страсти. Раскрепостить себя и освободиться от скованности — всё же трудно. Для начала надо принимать себя и свои желания, чтобы иметь смелость ими делиться.
И пока они кушают, Чимину очень хочется спросить Юнги об их секрете. Ведь тот же Чонгук, пусть на время и обиделся, но рано или поздно есть шанс, что скажет прямо о своей симпатии. Или не скажет. Но надо быть готовым. Как тогда ему быть? Обмануть, что он не такой? Разве это честно? А сказать, что есть парень, но не назвать имя — звучит неправдиво. Это как дать пощёчину неуважения к чужим открытым чувствам. Сказать, что да, такой, но не для тебя. И что проблема в нём самом. Чонгук просто не поверит.
— Юнги, я хотел спросить, — Чимин замолкает, пережёвывая сосиску, чтобы привлечь внимание и настроиться на разговор.
— М-м-м? — на него заинтересованно смотрят любопытными глазами. В свете солнечного дня некогда чёрная радужка светится насыщенным шоколадным оттенком с бликом зайчика сбоку. Слишком красиво, чтобы не запомнить узор для рисунка.
— Я могу кому-то рассказать о наших отношениях? — Юнги тоже замирает с палочками, в которых удерживает рис. Тот молчит, разглядывая его в ответ, а после опускает глаза вниз.
— Кому? — тон голоса меняется, и Чимин это замечает.
— Друзьям? — он видит, как недовольно дёргается у Юнги мышца на скуле. — Они скоро выпустятся же. И я уверен, что никому не скажут. Просто… — Чимин сглатывает обильную порцию слюны и запивает водой, чтобы сбить волнение. — Мне хочется с кем-то поделиться своим счастьем. Тем более, они… Они принимают такие отношения между парнями. Сокджин встречается с Намджуном. И мне бы хотелось иметь возможность говорить о нас.
— Чонгуку? Хочешь рассказать и Чонгуку? Не думаешь, что он после того, как узнает — прибежит ко мне и станет осуждать за то, как я себя вёл с тобой? Не думаешь, что под влиянием ревности — сделает глупость? Прямо в классе. А потом выпустится, как ты и сказал. А нам учиться год. Я хер забью на осуждение. Что потеряю? Популярность? Друзей? Я и так готов был от них отказаться, когда ты бросил мне обвинение, что я ценю их больше тебя. А ты, Чимин? Сможешь? Я не смогу быть рядом постоянно, — Юнги откладывает палочки в сторону и внимательно смотрит на него из-под ресниц. — Ты его не знаешь. Чонгука. Не знаешь, на что способна ревность, но риски понимать должен. Из-за неё, бывает, лучшие друзья, что дружат и знают друг друга всю жизнь — становятся врагами. Это та движущая сила у мужчин, что и деньги. Ради них жертвуют семейными узами, и брат пойдёт против брата. Любовь на той же ступеньке, чтоб ты знал. Просто на неё не обращают внимание, но если она кем-то движет — это страшная сила. Ей деньги уступают.
— Сокджину. Я хотел иметь возможность с кем-то говорить на эту тему.
— То есть меня обсудить, — подытоживает Юнги.
— Не тебя. Отношения. В целом. Но если ты против — я не стану таким делиться, — Чимин вешает нос, ковыряя палочками рис, и отправляет немного в рот.
— Решай сам. Я не против, но ты должен понимать, что если это откроется — званием «педик» наградят более слабого. Того, кто не даст сдачи. И травить будут с особым энтузиазмом. Оскорблять, смотреть, как на ненормальных. Готов?
— Но мы нормальные же, — протестует Чимин.
— Друг для друга. Для остальных — конченые извращенцы. Помни об этом. Чонгук без умысла под влиянием момента вскроет правду, а разгребать придётся тебе.
— Не думаю, что он на такое способен.
— Пока не задеты чувства — неспособен. Но не забывай о любви. Если он влюбится, получит отказ или станет соперничать и ревновать. Что тогда? Забыл, что я готов был сделать из-за ревности? Он совершит глупость. Полезет ко мне драться. Да, извинится позже, возможно, но сказанных на публике слов не вернуть, Чимин. Он и без признания смотрит на меня волком. Вряд ли твой выбор одобрят. Так что решай сам. Хочешь поделиться — делись, но будь готов и к худшему. Я отвечу ему, если полезет.
— Хорошо, я тебя услышал. Спасибо. Я же не расстроил тебя? Не хочу держать в себе это, — Чимин с надеждой заглядывает в глаза, чтобы сбросить груз с души. Не хочется думать, будто Юнги согласился под давлением. А про ответ Чонгуку даже думать не хочется. Возможно, тот прав, и Чонгуку не стоит знать до выпуска об их отношениях, но с Сокджином поделиться хочется. Почему-то хён вызывает доверия куда больше. Эта открытость, которой тот поделился, озвучив личное с родителями и свою ориентацию — покорила. Чимин уверен, что тот сможет сохранить его секрет. Зато у него будет собеседник на щекотливые темы, что волнуют его всё больше.
— Не расстроил. Я просто боюсь за тебя и твою доверчивость. Не обожгись, ладно? Не хочу видеть тебя расстроенным каждый день, потому что школа — дикие джунгли со зверьём, а ты — травоядный, Чимин.
— Ну спасибо, — хихикает он. — Сравнил меня с… Кем? — Юнги замирает, подняв глаза вверх, и перебирает в голове образы, пока с улыбкой не возвращает глаза обратно.
— Лифеон. Покемон. Тот, что спокойно травку жуёт и радуется лесу, стесняясь людей, — подытоживает выводами.
Чимин хохочет, падая на стол, и накрывает руку Юнги своей, полностью соглашаясь со сравнением. Ведь ожидал какого-то реального грызуна, с которым его могли сравнить, но Юнги блеснул познаниями из детства, когда каждый собирал вкладыши покемонов из жвачек и играл на них в школе, выбивая у друзей лучшие ударами ладошек о парту.
Прогулка в лесу занимает довольно много времени. Там слишком хорошо среди молчаливых деревьев и щебета птиц, чтобы торопиться обратно. Его прижимают у какого-то дерева, как и обещали. Целуют с налёта, втягивая губы, но всё так же уважительно обнимают за спину. Юнги позволяет себе смять задницу, толкнуться в пах и проехаться всем телом только когда слишком увлекается, под давлением вспыхнувшей страсти и тихого стона. Но ему хочется не меньше, а зарываться руками в чужие волосы, путая их, делая образ Юнги немного сумасшедшим — отдельная забава. Так спокойно и приятно чувствовать себя свободным в выражении своих чувств на свежем воздухе. Будто совсем не скрываешь своего отношения к человеку, что рядом с тобой. Не боишься осуждения посторонних тебе людей. На природе под налётом призрачной свободы — ощущаешь себя иначе. Там своя атмосфера наполняет сердце радостью.
Уже дома за плотными деревянными стенами веет надёжным уединением. Чимин усердно ищет видео-уроки на темы, что они сейчас проходят, и добавляет Юнги в избранное, чтобы просмотрел. Даже находит кое-какие практические занятия и упрямо подсовывает ему ручку с листком бумаги для закрепления знаний. А сам с чувством выполненного долга падает на кровать, решая занять себя рисованием. Краем уха он всё же слушает урок вместе с Юнги, лёжа на животе, и подёргивает ногой, свисающей с кровати, в такт своим мыслям, пока увлечён прорисовкой красивых лисьих глаз с бликом солнечного зайчика. Но спустя какое-то время слышит недовольное сопение Юнги. Тот хмурится, решая задачки, и бросает в него скомканный шарик из бумаги, чтобы привлечь внимание.
— Слушай, сядь нормально на кровать, а. Ты отвлекаешь, — но, видя его удивлённый взгляд через плечо, когда Чимин оборачивается, Юнги добавляет: — Ногой трусишь, а я от задницы глаз оторвать не могу. Мешаешь, говорю. Спрячься.
— Ладно, — Чимин утыкается лбом в покрывало и хрипло смеётся. Не думал, что такая мелочь может мешать кому-то сосредоточиться, поэтому он подбирается весь и жмётся к изголовью, согнув ноги в коленях. Так делать наброски получается даже лучше, когда можно зыркнуть поверх блокнота на объект рисования.
— Я закончил! — спустя пару часов Юнги победно трепет несчастный исписанный листок, возгордившись собой. Комкает бумажку снова и бросает в него. — Проверять будешь? — откидывается на стул с чувством завершённого дела и хитро суживает глаза. — Так что там насчёт компенсации? — тянет слова, пока Чимин, разворачивая бумагу, пробегает взглядом по написанному.
— Чего же ты хочешь? — Чимин кивает сам себе, подтверждая правильность выполненных заданий, стараясь сосредоточиться на проверке, хотя чувствует, как несмотря на это — у него вот-вот покраснеют щёки от собственных предположений.
— Доведи себя до оргазма, — выдают как что-то обыденное, и Чимин тут же откладывает бумажку, пуча глаза в ответ.
— Чего?!
— На моих глазах, — уточняет Юнги, ухмыляясь. — Я хочу увидеть это. Давай, ты же согласился дать мне награду. Доведи себя, — и, чтобы восприняли всерьёз, стягивает с себя футболку, обнажив торс. Раздвигает колени, передвинув стул чуть в сторону, и садится удобнее. Чтобы напротив. Чтобы видеть всё с первого ряда. Юнги опускает одну руку на бедро, а второй накрывает собственный пах и сжимает. — Ну же, учись быть раскованным, Чимин. Я хочу видеть, как ты доставляешь себе удовольствие, когда один.
— Я… Я… боже, нет. Я не могу, Юнги, — Чимин протестует, но оторвать взгляд от сжимающей пах руки совсем нет сил. Юнги гладит себя, смотрит на него удавом, а у Чимина копится слюна во рту, потому что хочется быть таким же смелым, как видит это напротив.
— Можешь, — настаивает тот. — Ты подтягиваешь меня по предметам — я учу тебя любить себя. Справедливо, верно? Мы здесь только вдвоём, некого стесняться. Просто попробуй. Приласкай себя. Дрочить несложно, Чимин. Сосредоточься на том, что тебя заводит, — вздёрнутый подбородок призывает последовать примеру. Глядя на весьма увеличившееся возбуждение, Чимин чувствует, как тяжелеет в паху у него самого от одних только разговоров. — Прикоснись к себе, ну же.
Чимин глотает слюну, опуская обе руки себе в пах, и зажимает их бёдрами. Стыдно заниматься таким при ком-то, но хочется подражать чужой смелости. Это не процесс, когда вовлечены оба, когда чувствуешь на себе касания. Это сродни открытой похоти, направленной на другого. Кричащее признание чужой сексуальности. Он краснеет в момент от пристального взгляда и немного тушуется, пока щеки заливает здоровый румянец. Возможно, Юнги прав, что доводит его до этого чувства стыда, чтобы он перегорел им и избавился. Чтобы понял, что стесняться нет смысла, а нужно отдаваться желаниям без сожалений. Без укора себя в неправильности действий. Потому что напротив уверенно гладят по вздыбленной ткани спортивок без какой-либо скованности. Скользят взглядом по его рукам и сведённым вместе коленям, облизывая нижнюю губу. Юнги походит на голодного зверя, что следит за своей жертвой.
— Разведи колени и сними с себя чёртову одежду. Ты такой красивый, пиздец, не прячь своё тело от меня, — Юнги снова бегает взглядом по его рукам, бёдрам и возвращается к глазам, показательно огладив себе грудь, отдавая команды. Задевает сосок, демонстрируя ласку, которой нужно последовать в пример. — Если стыдно — смотри мне в глаза. Или не смотри. Следи за дыханием — и поймёшь, как я вижу тебя и как меня ломает от твоего вида. Смотри, как возбуждаюсь, — и, на секунду затихнув, видя его нерешительность, добавляет: — Могу сказать, что я представлял это много раз. Доводил себя до разрядки по ночам с мыслями о тебе, и мне не стыдно, Чимин. Иногда думал, как ты удовлетворяешь себя дома за стеной, прямо на уроке, — Юнги улыбается, зная, что этим подбодрит его быть откровеннее. И это работает. Такая весьма нескромная фантазия, в которой он невольно участвовал — ошеломляет. На уроке? Он и думать о таком не смел в школе. А Юнги себе это позволял.
Чимин стягивает с себя сначала футболку, стыдливо замирая под пристальным взглядом, но храбрится, дождавшись кивка, чтобы лишить тело всего остального. Хочется снова спрятаться под одеялом, а не сидеть обнажённым перед другим человеком и испытывать бурлящую смесь из чувств. Он снова сводит колени, поджимая их чуть ближе к груди, и робко прячет возбуждённый член под ладонями. Потому что от одних только разговоров о таком внизу всё горит.
— Колени, Чимин, — командует Юнги, оттягивая резинку штанов вниз. Тот запускает руку под бельё, и Чимин видит, как бесстыдно двигается рука вверх-вниз, как сбивается дыхание. Примеру хочется подражать. Юнги прав — он учит его. И если Чимин будет отказываться даже пробовать, то посчитает себя не достойным этого человека. Юнги ведь учится у него. Несмотря на желание провести день вместе — тот почти без сопротивления согласился позаниматься. Теперь его очередь быть прилежным учеником.
Юнги оттягивает теперь уже ткань белья вниз, и та больше не скрывает налившуюся кровью потемневшую от возбуждения головку и крепкий ствол, что плотно сжимают пальцами, как и поджатые яички, под которыми давит резинка. Чимин раздвигает колени и даёт Юнги пробежаться по телу взглядом, наблюдая, как и сказали, за реакцией на себя. В чёрных глазах блестит жадность, смешанная с похотью. Что-то дикое, что он видел столько раз. Тяжёлый взгляд. Чимин знает этот взгляд. Юнги часто на него так смотрел, только он думал, что тот злится.
— Я… — он сглатывает ком в горле и давит в себе стыдливость, когда проводит рукой по члену и видит, как Юнги вторит его движениям, сидя на стуле с широко раздвинутыми коленями, наблюдая за ладонью. — Знаю этот взгляд…
Юнги ухмыляется на одну сторону, тяжело дышит, продолжая следить за движением руки, и с серьёзностью смотрит прямо в глаза.
— Этот? — чёрная радужка режет остротой из-под полуприкрытого взгляда, полного, как думалось раньше, ненависти. Это была не она. Чимин заблуждался. Действительно слеп. — Знаю. Ты смотрел испуганно в ответ. Но глаз не отводил. Я был возбуждён. Не так явно, но был. Скорее это взгляд жажды. Вечно неудовлетворённый, потому что хотелось большего. Хотелось наброситься, прикоснуться. И злился из-за этого. На себя. Тебя. Но хотеть не переставал. Ты меня му-чал недоступностью.
Чимин видит, как тот запинается на предпоследнем слове и чуть жмурится, когда в руке от спазма дёргается член, а тело прошибает острота блажи. И от этого у него самого тянет истома внизу живота. Из головки члена под импульсом удовольствия копится капелька смазки, а колени сводит от наслаждения. Он зеркалом отражает чужую волну, пропуская через себя реакцию. Слабо вздыхает, наблюдая, как Юнги мажет пальцами по головке и проводит ладонью вниз к тёмному паху, плотно обхватив ствол рукой. Чимин повторяет за ним. Дрочить на кого-то, наблюдая за тем же процессом, кажется ему верхом разврата. Никогда бы не подумал, что сможет так. Это не глядя в экран монитора, где бездушная картинка. Это куда более возбуждающе и откровеннее. Чимин распахивает рот, позволяя себе на секунду запрокинуть голову назад и зажмуриться, сохраняя этот образ в подкорке памяти. Юнги очень сексуален и открыт. И пока его глаза закрыты, рука несколько раз скользит по члену, а ноги пятками сползают по покрывалу и распрямляются. Не до конца. Оставшись чуть согнутыми в коленях и широко разведёнными. Ещё одно движение ладони по стволу, и Чимин возвращает взгляд к красивому телу. К рельефу напряжённых мышц груди, животу, что периодически напрягается от прокатившегося по внутренностям удовольствия, и вспоминает, что всегда хотел ощутить их под вжатием пальцев. Юнги не спешит. Тот больше смотрит и наблюдает, пожирая его глазами. А Чимина скручивает от истомы и желания. Он снова подбирает ноги к себе и вымученно сводит колени вместе, отвернув голову к подушке. Сползает ниже, чтобы завалиться на бок и промычать, стиснув себя сильнее. Слышит сиплый стон и рычание. Не хочется доводить себя до разрядки просто так. Ему отчаянно важно почувствовать на себе чужие губы и руки.
— Юнги-и-и, — тихо стонет он имя, призывая к себе. — Иди ко мне. Я хочу касаться тебя.
Скрип ножек стула, шорох по постельному — Юнги срывается к нему после первой же открытой просьбы. Того не пришлось звать дважды. Чужое желание быть рядом такое же сильное. Чимин вздрагивает, когда бедра касаются мокрые губы. Распахивает глаза, чтобы развернуться обратно, а его тянут за руку, что водила в паху по скользкому члену, вынуждая сесть и сбавить напряжение. Притягивают ближе к себе, подхватывая за талию.
— Садись, — Юнги протягивает ноги, чуть сгибает их в коленях и выпрямляется в спине. Садится на кровати, подтягивая его к себе. — Воспользуйся мной, чтобы закончить начатое.
Чимин не совсем понимает, что от него хотят, но послушно взбирается на бёдра. Упирается согнутыми коленями в матрас позади Юнги, оседлав его. Теперь чувствуется жар, исходящий от него. Крепость возбуждения, которого касается его собственный влажный член. Юнги любовно гладит ему лопатки, всё ещё смотрит голодно снизу вверх, потому что в таком положении он оказывается выше. Зарывается пальцами в волосы на затылке и вынуждает склониться, чтобы поцеловал. Чимин томно вздыхает, получая такие желанные прикосновения губ. Толкает язык навстречу, углубляя поцелуи.
— Двигайся, — шепчет Юнги совет и подталкивает его под ягодицу, которую тут же сминает ладонью и ослабляет хватку. — Делай, как нравится. Толкайся в живот, трись. Учись доставлять себе удовольствие, Чимин. Открыто.
Ладонь подталкивает снова, чтобы член проехался трением о живот, задел головку Юнги. Жадные руки, что гладят его, временами срываются на болезненное сжатие. По бёдрам, спине, лопаткам. Юнги путает его в объятиях, но старается не сжимать и не принуждать к движениям. Позволяет замирать, заглядывая в глаза, чтобы понял сам, как хочет потираться. Чтобы почувствовал это острое желание и жажду сделать себе приятно, а не ждал подсказки. Юнги не терзает его губы, чтобы не отвлекать от путающихся мыслей. Даёт понять — выбор за ним. Принятие себя тоже. Тот просто периодически вскидывает бёдра, на которых Чимин сидит, чтобы трением члена по его мошонке сделать приятно самому себе. И это лучшее, что ему показывают. Потому что, не получив желанного давления, тесноты, Чимин начинает двигаться. Толкается членом в низ живота и проезжается по тонкой коже, опутав шею Юнги руками. В глаза ему больше не смотрят. Юнги распахивает мокрые губы, которые уже столько раз облизал до этого, и давит ему на лопатки, чтобы прогнулся и дал возможность обхватить ими сосок. Чимина выгибает от этой ласки. Он звонко стонет, наблюдая, как расплющиваются губы вокруг соска, а кожу с силой втягивают в рот. Юнги безжалостно терзает несчастную бусину языком, но не подталкивает его двигаться. Причмокивает, отпускает и снова втягивает. Чимин делает это сам, пока его нежно поглаживают по спине и ягодицам. Он чуть оттопыривает задницу назад и, подмахнув ей, — проезжается по члену Юнги своим, чтобы упереться головкой в живот. Натягивает крайнюю плоть, усиливая трение. Повторяет, пока так колет сладостью от щекочущего языка на соске. Чимин видит эти движения. Видит, как Юнги вытаскивает язык, мокро лижет, проходится по кругу. То почти невесомо, то напористо чётко, чтобы задеть струны и сорвать стон. Снова втягивает с силой захваченную в плен кожу ареола, скользко пройдясь по ней. До невозможности приятно. Настолько, что сносит крышу от наслаждения. С губ срывается громкий развязный стон, который отражается на другом. Юнги вскидывает бёдра вверх, трётся об него членом и мычит с соском во рту.
Без рук доводить себя проблематично. Тут нужен темп. Чимин вынужден подмахивать задницей, которую гладят ладони, чтобы доставлять себе больше удовольствия от толчков и скольжения по коже живота и паха. Почти как секс. Самая действенная имитация. Юнги показывает ему с каждым разом, что это вовсе не страшно. Что обнажённым в такой раскрытой позе, оседлав его бёдра — чертовски сексуально и заводит. Его касаются пальцами вокруг ануса, поглаживают, слегка давят, пока он, потеряв голову от постоянных ласк соска языком, отчаянно толкается членом в чужой. Но и этого Юнги его лишает. Приподнимает его, чтобы собственный член спал чуть ниже, и Чимин сел на ствол. Теперь от каждого движения он ездит по члену промежностью, делая приятно обоим. Чувствует, как в жадности головка иногда упирается в анус, где его ласкают пальцами, и скользит обратно. Юнги сводит его ягодицы вместе, позволяет себе резко толкнуться, чтобы с силой проехаться членом между ними и глухо простонать.
Юнги любовно прижимает его талию одной рукой, надавливая между лопатками, не теряя сосок, который безостановочно ласкает языком и сосёт, а пальцами второй — натирает ему мышцы вокруг дырочки. Помогает двигаться, чтобы толкался в него членом и елозил по стволу. Чимин чувствует чужие вздрагивания, напряжение в члене и руках, как и передёргивания мышц на животе у Юнги. Сам уже на грани, набрав темп, отчаянно двигает тазом, чтобы довести себя до разрядки, как и просили. Безостановочно гладит чужие руки, которые удерживают его, когда тело скручивает и гнёт. Оставляет на коже лунки от ногтей, цепляясь. Путается в чёрных волосах, ероша чужую причёску, и едва дышит. Стонать громко не получается. Только томно звонко вздыхать от каждого движения, пока подкатывающий к горлу оргазм не стискивает в железной хватке горло, а он запрокидывает голову назад. Юнги чувствует этот крупный спазм, жмёт к себе сильнее и резче вскидывает собственные бёдра, чтобы поспеть следом. Скользит головкой по промежности, пока он толчками заливает спермой живот. Чимин брызгает выстрелившими белёсыми капельками семени на грудь, уже не замечая сильной хватки ладоней на ягодицах, что раздвигают их в стороны, а головка члена проходится по анусу скользкими движениями. А потом Юнги замирает, вжав его в себя. Сзади становится горячо и мокро. Тот кончает, заливая спермой сжавшиеся от оргазма мышцы заднего прохода, и остаточно скользит по ним. Растерзанный вспухший сосок отпускают, и накатывает нега. По телу расползается приятная усталость вперемешку с испытанным наслаждением. Юнги поднимает голову, заглядывает в глаза, являя красные распахнутые губы, и молит взглядом о поцелуе, но не тянется. Чимин делает это сам. Целует, нежно лаская языком, приглаживая растрепавшиеся волосы в благодарности за урок.
— Ты молодец, — тонет похвала в поцелуях между вздохами.
Чимин гордится этими словами. Он может любить не только Юнги, но и себя. Это приятное чувство важности в собственных глазах. Справился. Учится. Юнги его учит. Секс не кажется теперь чем-то пугающим, как думалось до поездки в это место. Быть голым — не кажется чем-то постыдным. А доставлять себе удовольствие — важная часть принятия собственной сексуальности и уверенности. Чимин гордится тем, что когда они займутся сексом — он не будет чувствовать себя потерянно или неумело. Не будет лежать пластом и загоняться о том, что не справится или разочарует. Не с Юнги. Тот учит его думать о собственном удовольствии и двигаться, чтобы достичь блаженства. Заботится о том, чтобы он в первую очередь получал от процесса наслаждение, а сам подстраивается под него. Позволяет замирать, чтобы осознал, что без движений — останется не удовлетворён вместе с ним вместо того, чтобы просто эгоистично взять своё. Совсем не так, как он видел это в порно. Чимин усвоил урок, что если чего-то хочется — надо брать в свои руки инициативу. Не зажиматься, не стесняться, потому что, как результат, останется ни с чем. И это совсем не стыдно, вот так с любимым человеком позволить себе и ему наслаждаться друг другом.