Часть 16
Тихо ступая по бетонному полу коридора, Чимин бесшумно подходит ближе. Даже с высоты его роста он слышит горький запах алкоголя, которым несёт от Юнги. Как и табак.
— Юнги, — он почти невесомо касается чужого плеча и присаживается на корточки. — Ты в порядке? — тот поднимает тяжёлую голову на зов. В стеклянных глазах туман, губы приоткрыты и блестят влагой. Юнги слишком пьян, чтобы сразу узнать его. На Чимина смотрят с пару секунд, возвращая рассудок в реальность. А после грубо сбрасывают руку с плеча и пытаются подняться.
— Руки убрал! Нагулялся? — неразборчиво язвят в ответ, упираясь ладонью в стену позади. Юнги, пошатываясь, пытается подняться, но выходит не сразу. С трудом всё же встаёт.
— Вставай, Юнги, — тянет он руку, чтобы помочь, но её снова отталкивают, рассчитывая только на собственные силы. Тому тяжело даётся этот подъем — ноги совсем не держат. Юнги упирается лопатками в стену, качнувшись в неустойчивости — его немного ведёт от выпитого, и требуется ещё пару секунд, чтобы прийти в норму. Тяжёлое тело с натугой поддаётся контролю — видно невооружённым взглядом. Юнги чертовски пьян, сильнее, чем в прошлый раз. Расфокусированный взгляд застывает на лице и ждёт ответа, требуя его без слов. Чимин молчит. Спорить не имеет смысла, да и вряд ли в таком состоянии тот сможет адекватно разговаривать.
— Что так смотришь на меня? Какое тебе дело? Глаза опустил! Нагулялся, а теперь припёрся со своей заботой. Нравится меня изводить, да? Чего тебе от меня надо, а? — злость обезображивает чужое лицо. Юнги кривится, глядя на него, а горечь пропитанного дыхания с лёгкостью забивается в нос. Оступившись, тот подходит ближе, хватаясь за пиджак, и легко встряхивает. Чимин чувствует тяжесть — Юнги за него держится в попытке выглядеть трезво. — Ты-ы-ы, — тянет слово, собираясь с мыслями. — Зачем так со мной поступаешь? Я ведь подошёл к тебе. Ты же этого хотел? Хотел признания? — замолкает на мгновение, сглатывая ком волнения, и настраивает на правильный лад исковерканную градусом речь. — Хотел, чтобы у всех на глазах? И что? Мало? Унизить меня хочешь? Что ещё мне надо сделать? На колени встать? Это тебе надо? Я бы встал, сука, но… — Юнги снова встряхивает его, а после пьяно упирается головой в плечо и вымученно вздыхает. — Придурок, я же к тебе со всем этим, а ты… — с силой бьёт ладошкой по собственной груди, удерживая второй рукой лацкан его пиджака, а заодно и собственное равновесие.
— Да не это мне надо. Всё не так. Юнги, ты пьян. Отпусти меня. Иди домой, протрезвей! — Чимин в попытке отстраниться пытается оттолкнуть агрессивно настроенного Юнги от себя. Разговора не получится. Не в таком состоянии. Тот так и будет сыпать нелепыми обвинениями и плеваться ядовитой ревностью. А он… он слишком волнуется и совсем не ожидает разговора по душам. Как ответить на такое? Его слова, что он тоже со всем этим, куда Юнги только что бил себя, не оценят. После гулек такое заявление будет выглядеть как минимум странно и не неправдоподобно.
— Отпустить? Тебя? Вот как?! — Юнги замирает, и слышится несколько резких вдохов. Чимина неожиданно грубо хватают за челюсть. Пальцы смыкаются на скуле, пока тот втягивает воздух носом у его горла и плеча. Чужое тело каменеет в секунды, напрягается, превращая мышцы в сталь. Чимин чувствует это давление и будто испуганный зверёк сжимается. А после Юнги резко отстраняется, чтобы совсем дико осмотреть шею. Вертит его лицо из стороны в сторону в поисках чего-то, и с искривлёнными от омерзения губами Чимина отталкивают. — От тебя несёт твоим дружком. Чонгуком, — выплёвывает имя в лицо. Юнги отворачивает голову в сторону, чтобы хрипло рассмеяться. Коротко, надломлено. Этот смех полон яда и разочарования. Ужасный звук, что пугает Чимина ещё больше. Запах? После такого что-либо говорить бессмысленно — тот уверен в своих словах. — Какой же я идиот. А ты сука, Чимин! — его снова хватают за грудки и встряхивают уже куда сильнее, чем в прошлый раз. Чимин хочет оправдаться, но вряд ли тот услышит его в таком состоянии, и уж точно — не воспримет. У лестницы в коридоре появляется женщина. Та притормаживает у своей квартиры и внимательно смотрит на них. Мешает своим присутствием, отвлекая. Не отрывает взгляд от сцепившихся парней, когда Чимин удерживает чужие руки своими в попытке освободиться от захвата. Наверняка та видит страх на его лице.
— Всё в порядке? — уточняет она. — Может, полицию вызвать?
— Не нужно. Все хорошо. Он просто пьян, бывает. Спасибо, не стоит, правда, — лепечет Чимин, обернувшись на голос. Сжимает руки на кулаках Юнги и тихо просит: — Отпусти, Юнги. На нас смотрят.
— Плевать мне! Ты же этого хотел! Чтобы видели!
— Да не хотел я! Отпусти, говорю, — шипит он, сдерживая себя, пока женщина ещё пару раз оглядывается, вбивая номер кодового замка, прежде чем захлопнуть за собой дверь.
— Это всё? Уверен? Отпустить? Вот так просто, да? Кто бы сомневался, — снова этот болезненный смех, что выбивает почву из-под ног. — Ничего не значу для тебя? Получил, что хотел, и променял на побогаче? Верно? Переключился на своего дружка. От тебя воняет им, сука!
— Ты бредишь. Это абсурд какой-то. Что ты несёшь? Опомнись! — Чимин сильно нервничает от тона разговора и брошенных обвинений. Юнги пьян, зол, обижен. Но это он должен обижаться сейчас, а не стоять истуканом и хлопать глазами на пустые выпады в свою сторону, на которые не знает, что ответить. Голос начинает дрожать, и единственной реакцией следует только злиться в ответ. — Прекрати! Иди домой! — в попытке оттолкнуть Чимин упирается руками в грудь, пока внутри спирает воздух от дрожи и волнения. Исступление из-за сказанных слов. Чужая ревность, подпитанная обидой — разрушительная сила. К тому же, Юнги как-то услышал на нём запах Чонгука. Такое возможно, конечно — тот обнимал его полвечера, и Чимин понимает, что вполне мог унести запах дорогого парфюма на себе. Понимает, что всё выглядит со стороны не очень, но ведь было не так, как говорит Юнги. Опять. С этим незнанием чертовски сложно бороться. Он не заслуживает получить вдогонку ко всему ещё и обвинение в предательстве. Чимин бы просто не смог. Не смог бы отказаться от того, что было между ними. Слишком много дня него это значит. Юнги особенный.
— Это конец, да? Всё? Одна драка — и ты слился? Чонгук оказался важнее меня. Отпустить? Пустышка, — злобное рычание и решительность в глазах напротив отнимает у Чимина голос. Не этого он хочет. Не в таком ключе просил. Не выбирал Чонгука. Но Юнги слишком пьян, чтобы понять или услышать правду. Там жгучая обида, неконтролируемая ревность, злость, разочарование.
— Ты пьян. Мы потом поговорим, Юнги, — последняя попытка привести того в чувства. Чимин накрывает щёку своей ладонью, мягко касаясь, и заглядывает в глаза. Туда, где душа, куда ещё можно дотянуться. Руки скидывают, мотнув головой, так и не позволив показать его чувства.
— Не будет никаких потом. Ты трус! Понял? Трус! Ты даже сказать не можешь мне в лицо, что решил таскаться с другим. Пьян? Думаешь, не соображаю ни черта? Да хрен тебе! Если забыл, я напомню, что я тебя поцеловал, когда был в таком же состоянии, дрянь. Я всё помню. Да, выпил. Но это ты виноват! Ты! Из-за тебя мне так паскудно, сволочь! Зато тебе весело, я смотрю. Развлекаешься, таскаешься с придурком, что водит тебя за нос. Или не водит — тебе просто это нравится. Да, ты запал на него, а я дурак. Как ничтожество сижу и жду тебя под дверью. И ведь сам виноват, верил тебе.
— Юнги! — Чимин чуть громче прикрикивает, когда его грубо трясут, расшатываясь вместе с ним. Юнги задурманено переступает с ноги на ногу, улавливая равновесие, и с презрением отталкивает от себя. — Прекрати, пожалуйста! Замолчи! Всё не так.
— Какой же я слепой был. Не ты. Я! Свободен, — взмах руки отсекает первый порыв оправдаться. — Иди к своему Чонгуку. Отпускаю. На этом все, придурок. Забыли. Ненавижу тебя. Больше не подходи ко мне. Переживу.
— Юнги! — жалобно тянет в спину, но получает этот зов лишь резко вздёрнутый средний палец в купе с ударом второй руки по сгибу локтя. Весьма красноречивый жест, чтобы дать понять — слушать его не станут.
Юнги, пошатываясь, разворачивается, чтобы уйти. Не домой. В сторону лестницы. На секунду замирает, чтобы понуро опустить голову и вздохнуть. Чимину даже мерещится тихий всхлип на шумном втягивании воздуха носом, а он невольно делает шаг вперёд. Тот пинает ногой пролитую бутылку спиртного на полу, чтобы заглушить собственные звуки звоном. Под лязганье перекатывающегося стекла тот шарится по карманам в поисках сигарет, но не находит. А после, не оборачиваясь на очередной вскрик с именем — упрямо шагает дальше. Бьёт в стену кулаком, встряхивает рукой от боли, которую даже Чимин чувствует, и скрывается в проёме лестницы. Юнги ушёл, бросив Чимина в растерянных чувствах и исступлении.
Не верится в этот хаос, что тот оставил после себя. Чимин не хочет никаких точек. И отпустить он просил буквально, чтобы поговорить позже, когда будет готов к этому. Не насовсем уж точно. Только не это. Но не всегда жизнь даёт тебе необходимое время. Иногда берёт всё в свои руки, а ты остаёшься стоять на обочине и смотреть, как нелепая просьба отпустить рушит твои отношения до основания и бетонной крошки под ногами. Забыть? Свободен? Переживёт, как и не было ничего… Чимин в обиде закусывает губу, пока трясущимися руками вводит код и тихонько разувается. Мама уже спит, но это хорошо. Та не видит его сейчас. Нужно быть тихим. Не видит наполненных слезами глаз, которые в нервной дрожи Чимин ещё как-то сдерживает. Не слышит обрывочного неровного дыхания.
Подушка, в которую сейчас он утыкается лицом — мокнет от слёз. Все приятные впечатления от вечера сходят на нет под натиском утраты. Неужели это все? Чимин не хочет в это верить. Только не так… глупо. Ему просто нужно было время проглотить обиду. Но всё зашло слишком далеко, затянулось и вспыхнуло по цепной реакции. Он ведь просто хотел отвлечься, сбросить давление. Развеяться, в конце концов. А получилось лишь загнать их сложные отношения в угол, из которого Юнги сбежал. Тот срубил с плеча, толкаемый подозрением в измене. Возможно, всё это неправильно выглядит с чужой стороны, а его попытка уйти от проблем, урвав чуточку времени — ошибочна. Кража для себя двух дней вылилась в пропасть между ними. Нрав Юнги толкал решить всё и сразу, а он попросту не в силах был проглотить свои эмоции и с рассудительностью всё обговорить. Зрелость, которой у них нет, подарила бы эту возможность. Чимин чувствует себя разбитым. Таким пустым и никчёмным, что хочется взвыть в подушку со всей силы, но боится этого. Боится быть услышанным, замеченным мамой, чтобы не сыпались ненужные вопросы. Всхлип и тихий плач тонет в мягком покрывале, накинутом на голову. Больно видеть Юнги в таком состоянии, но больнее сейчас от чужих слов. Его бросили.
Чимин не задумывался раньше, что он может потерять Юнги. Вот так просто из-за глупости и нежелания разговаривать. Казалось, что у него есть время всего мира, что их связь никуда не денется. Что чувства, которые он испытывает, у того такие же крепкие. Но, если посмотреть со стороны — что у них было? Одно свидание? Пару недель тайных встреч и много поцелуев? Не так уж много. Не такая уж и крепкая привязанность, раз от него так легко отказываются? Едва он вспоминает касания крепких рук к себе, требовательные губы, пальцы, улыбку, что видел нечасто — все это кричало искренностью и теперь жжётся в памяти от накала. Желания быть вместе недостаточно, тут нужно уметь и разговаривать друг с другом. Уверенность в завтрашнем дне улетучивается мгновенно. Его на пьяную голову бросили сгоряча, наговорив кучу обидных слов. И ведь и вправду — Юнги и в первый их поцелуй был пьян, но отдавал отчёт своим действиям, как выяснилось позже. И это знание пугает Чимина до чёртиков. Юнги сегодня был серьёзен. Настолько, что от одной мысли об этом колотится сердце. В груди, горле, висках. Тот больше к нему не подойдёт. Не посмотрит. Не прикоснётся. Поставил точку и велел забыть. Исполнит же.
Чимин переворачивается на спину. Смотрит в потолок, пока по проложенным тропам на щеках стекают горячие слёзы. Чёртовы чувства заставляют тело и руки трястись сильнее, а воздух стопорится в горле, отказываясь идти дальше. Чимин задыхается от накатившей паники. Смятение, ужас, беспорядок в голове. Он выпячивает губы трубочкой вперёд, чтобы втянуть воздух глубже, и усиленно моргает, пытаясь держаться. Вот и закончились его первые отношения, так и не успев закрепиться. Отправить сообщение — сейчас единственное, что он может себе позволить. Но когда бросается к рюкзаку в поисках такой нужной вещи, то понимает, что так и не забрал телефон из школы. Забыл. Ведь сунул тот в шкафчик ещё с самого утра, чтобы не крутить в руках, не отвлекаться и не читать сообщения, если вдруг ему напишет Юнги. Знал, что встретится с Чонгуком после уроков, предупредил маму, а ненужный ему гаджет так и остался брошенным в школе. Чимин опрометчиво добился своего. Не хотел разговаривать, а получил совсем другую реальность. Теперь и сам не может связаться с Юнги, когда это так необходимо и важно. Написать хотя бы пару слов с призывом поговорить завтра. Получается, что он просто забивает на всё. Так будет выглядеть его безразличие в чужих глазах. Даже ему больно от представления этих мыслей.
Спустя где-то с час душевных терзаний, когда за окном глубокая ночь, Чимин жмётся к холодной стене ухом в надежде услышать хоть шорох. Хоть малейший намёк, что Юнги вернулся домой целым и не натворил глупостей. Он даже нашёл в себе храбрость сходить в кладовку, когда не выдержал и дальше себя мучать, но там было безжизненно пусто. Слышится глухой хлопок двери в комнате за стеной, и Чимин вздрагивает, перестав дышать. Юнги всё-таки вернулся. Кровать тяжело скрипит от падающего на неё тела, чуть ударившись о стену. Тот, наверняка, даже не разделся. Басит низкий пропитый голос отца с именем Юнги на устах. Неразборчивый стон, на что довольно резко реагируют криком. Посылают к черту и щедро делятся ненавистью в ответ. Но стон повторяется, и Чимин с замиранием сердца слушает, как тот всё-таки встаёт. Отдаляется в другую часть квартиры, откуда Чимину совершенно не слышно разговора. Только гулкие шаги разрезают тишину и хлопки шкафчиков на кухне. Снова громко хлопают дверью, закрывшись в комнате, и на этот раз, прежде чем упасть на кровать — Юнги включает музыку. Громко. Чтобы заглушить басовитые жалобы отца и свою боль. Чимин тоже послушал бы музыку, не будь сейчас глубокая ночь. Это расслабляет и дарит хоть какое-то успокоение душе. Но может только слушать звуки за стеной. Чужую мелодию боли.
— Сука! — вскрик ярости, и в комнате что-то глухо падает на пол. Юнги что-то швырнул подальше от себя. И Чимину очень хочется думать, что это не телефон, который тот решил проверить и не нашёл там ровным счётом ничего. Ни единой строчки. — Ненавижу тебя! Дрянь, — пьяная ругань от Юнги полосует сердце раскалёнными словами. — Я забуду, забуду, забуд…
Чимин слишком отчётливо слышит всхлип. Такой, что пронзает своей остротой, заставляя задохнуться в таком же. Из глаз брызгают слёзы, губы трясутся, а рука гладит стену. С губ же как мантра срываются коверканные заиканием слова:
— Юнги, Юнги, не надо. Не надо, пожалуйста, не надо. Только не плачь, — Чимин стучит в стену сначала ладошкой, но его не слышат.
Там музыка, шум, что глушит собой его сигналы. Музыку делают громче. Возможно, Юнги всё же услышал, но воспринял неверно. Подумал, что мешает этим спать, и назло подкрутил громкость сильнее. Чтобы заглушить всё ненужное. Чтобы и шанса достучаться не было. Весьма предсказуемая реакция. Тому сейчас плохо, но Чимину не лучше. А быть громче он просто не может себе позволить. Услышат, вмешаются и станут свидетелем личной драмы. Узнают о чувствах к парню. Чимин накрывает свой рот ладонью, чтобы приглушить собственные всхлипы и заткнуться. Юнги его не услышит. Это бессмысленно. Зато он в ворохе звуков слушает, как пинают стул, тот падает на пол, ещё пару глухих хлопков — там за стеной выпускают своих демонов на пьяную голову. Дают бесноваться, снижая напряжение. Больно слышать, как зверь мечется по комнате и сыпет в никуда ругательства и сожаления.
Подушка уже мокрая от слез, и Чимин затыкает рот уголком одеяла. Стискивает зубами, продолжая глотать всхлипы и тихонько скулить, шмыгая носом. Он и не помнит, чтобы так плакал хоть когда-нибудь в своей жизни. Слушать отчаяние за стеной невыносимо. Но он слушает. Ловит каждый звук, что пробивается через громкую музыку. А после эти крохи развеиваются. Юнги выдохся. Скорее всего, уснул в беспамятстве от пережитого и алкоголя.
Сон приходит незаметно только под утро. Звенит раздражающий будильник — пора в школу. В привычную жизнь, где теперь у него нет Юнги. В зеркале на него смотрит незнакомец. Опухшие веки, лицо, красные глаза и усталость всего мира. Чимин не узнает себя. Спешит в ванную, чтобы с минут десять смачивать лицо холодной водой в попытке вернуть свою внешность обратно. Хлопает пальцами по векам, трёт щёки. Ни черта не выходит. Снять отёк — задача не из лёгких. Приходится показываться матери во время завтрака. Та тут же замечает перемену внешности.
— Что с тобой, Чимин? Ты заболел? Ужасно выглядишь, — женщина осматривает лицо, гладит плечи.
— Нет, все в порядке. Я… — Чимин не находится с оправданиями, поэтому выдаёт первое попавшееся признание: — Выпил вчера. Прости.
— Боже, что? Откуда? Как? Ты же ещё ребёнок! Вам не продают спиртное! — сетует та, хлопнув руками по бёдрам. Ложь оказывается весьма правдоподобной. В неё верят. Это лучше, чем сочувствие в глазах и жалость. Чимин точно расклеится, если у неудач на личном фронте будет такой свидетель.
— Я не ребёнок. Почти взрослый, если судить по возрасту. Хотел попробовать. Это нормально же, проявлять интерес.
— Для меня ты навсегда останешься ребёнком, Чимин. Я слушаю, выкладывай, — настаивает она, скрестив руки на груди. — Как так получилось?
— Мы были у друга дома. Не покупали ничего. Просто взяли из бара. И да, мам, продают алкоголь. Ты удивишься, что продают таким, как я. Но дело не в этом, я просто хотел попробовать, вот лицо и опухло с похмелья.
— Да уж, это точно! Вижу, что не сияешь свежестью. А родители твоего друга? Куда они смотрели?
— Их не было. Мам, прости, ладно? Я попробовал, мне не понравилось. Это не повторится. Просто глупость сделал. Я же признался, — Чимин опускается на стул и тяжело вздыхает. Сил спорить и оправдываться нет. Как и врать дальше. — Мне плохо.
— Кто бы сомневался, что плохо. Это сколько же надо выпить! Ужас. Но спасибо за честность. Ладно, молодость — глупость… — соглашается она. — Но чтобы больше не напивался до такого состояния! Понял меня, Чимин? Я не хочу, чтобы ты превратился в нашего соседа!
— Ну мам! Не сравнивай даже! Это обидно, — Чимин вскидывает голову в возмущении и слегка щурится от света, что режет заплаканные глаза. — И что значит до такого состояния? — с натяжкой улыбается, чтобы развеять плохое настроение матери. — Чуть-чуть, значит, можно? — За что получает кухонным полотенцем по спине, но женщина смеётся.
— Ну не запрещу же я тебе пить насовсем. Рано или поздно от запретов делают только назло в твоём возрасте. Поэтому просто не нарушай закон, ладно? — она подставляет ему горячий чай. — Думаю, еда тебе не полезет.
— Спасибо, — кивает в согласии, когда губы трогает лёгкая благодарная улыбка. Чимин осознает, как сильно любит эту женщину, которая за такой проступок просто пожурила, адекватно отреагировав на признание.
— Кстати, вчера приходил тот мальчик вечером. Юнги. Спрашивал, где ты. Сказал, вы должны были заниматься. Я ответила, что ты, наверно, забыл об этом, поэтому ушёл гулять. Он так расстроился. Ты не обижай его, ладно? Он хороший ребёнок, просто жизнь сложилась трудная.
Чимин поджимает губы, опуская нос в кружку. На глаза снова наворачиваются слёзы. Приходил, пытался достучаться до него, а после услышанного, вероятно, сорвался. Напился в хлам и ждал его под дверью. А ведь на улице уже постепенно холодает. Вечерами, бывает, пробивает до озноба. Чимин загоняется этим, прокручивая в голове, сколько же часов тот его ждал после того, как напился. Это только подливает масла в самоосуждение. Как и сейчас — за окном плохая погода, что грозится ближе к обеду обрушиться дождём. Непонятно, насколько сильным, но разницы нет — у него всё равно нет зонта. Переждёт в школе, на крайний случай, если тот не закончится к вечеру.
Заглядывать в кладовку по утру нет смысла — Юнги спал дома, и не факт, что не проспит первый урок. Шагая в школу под мрачными тучами в небе, Чимин кутается в пиджак от озноба. Ему не то чтобы зябко, просто уставший организм нервничает перед неизвестным. Каково будет встретиться взглядом с Юнги после вчерашней ссоры? Незнание страшит. Ещё сильнее Чимина страшит, что тот вообще на него больше не посмотрит.
Сбрасывая рюкзак на пол возле своей парты, он подходит к шкафчику и достаёт свой злосчастный телефон. Батарея ещё держит, но заряда там меньше четверти. В журнале вызовов несколько пропущенных звонков и пара сообщений. От Юнги, конечно. Тот спрашивает, где он, а уже в следующем в глаза бросается «Я жду тебя. Надо поговорить.». Сухо, но Юнги и не писал никогда чего-то стандартно слащавого. Лишь по делу изредка отправлял волнующие вопросы, не более. А вот в последнем сообщении от него весьма красноречиво отправлено «.».
Чимин всматривается во время отправки — глубоко за полночь. Наверно, в тот момент, когда ругался и швырял вещи в комнате. Это последнее, навеянное болью сообщение было отправлено уже после их разговора. И каково тому было, когда Чимин в чужих глазах просто хладнокровно не прочёл. Не заглянул — забил. За спиной проходит мимо Мин Су с наклеенным пластырем поверх переносицы. Выписали, и тот предсказуемо припёрся в школу. Под глазами у того синие полумесяцы синяков, что тянутся вниз. Ему шипят в спину «выродок», но не трогают. Чимин слегка сжимается, опасаясь чего-то большего, но ничего не происходит. Забивает на всё и трясущимися от нервов руками пишет Юнги сообщение. Просит поговорить, но даже такое короткое послание отправить не удаётся. Приложение при нажатии отправки из раза в раз показывает системное уведомление, что он не может отправить данному контакту ни слова. Заблокирован. Осуществить звонок тоже не выходит. Тут же во время соединения слышатся короткие гудки сброса. Осознание приходит моментально. Юнги оборвал все концы, поставив эту жирную, на его взгляд, кричащую точку, что не выходит из мыслей. Теперь Чимин в полной мере прочувствует, каково это, когда твои сообщения не то чтобы не читают — ты и отправить их не можешь. Он с раздражением закидывает телефон обратно в шкафчик. Этот путь ему отрезали. Бесполезно пытаться таким образом достучаться до человека, который больше не хочет тебя знать.
Но Юнги всё же влетает в класс в последний момент, когда учитель уже стоит у доски, и падает на парту. Чимин смотрит во все глаза в его сторону, но там полное игнорирование. Мин Су тянет руку в соседний ряд, жмёт в приветствии и жмурится. Чимин слышит, как тот шепотом удивляется:
— Твою ж мать, — зажимает нос. — Да ты хоть трезвый пришёл? — гадко посмеивается. Чуть восхваляя, цокает, прячась за спиной спереди сидящего ученика, и получает такой же смешок от Юнги в ответ.
— Не совсем.
— От тебя несёт, как от бомжа, чувак. На, — тот участливо сует пачку жвачек в руку друга. — Зажуй, бля, это пиздец. Выгнать могут!
— Плевать.
— Ва-а-а, да ты опасный чёрт, Юнги! — гордятся наплевательским отношением.
Чимин замечает каждую мелочь на лице Юнги, пока бесстыдно подслушивает разговор. У того такое же опухшее лицо, как и у него самого. От этого сильнее щемит в груди. Тот знает, что он смотрит, это видно, как усиленно избегают взгляда. В любой другой день, даже до их контакта, Юнги скользил по нему взглядом каждый раз. Сейчас складывается впечатление, что он — пустое место. Не существует для этого человека. Стёрли, забыли, оставили на обочине встречать свой рассвет. Юнги отворачивается обратно, закидывая в рот жвачки, вдевает в одно ухо наушник и падает на руку, отсыпать свои часы. Чимин же не находит себе места. Так волнуется, поглядывая в чужую сторону, чтобы хоть мельком взглянуть, что даже не замечает, как Мин Су видит это. И совсем не ожидает, когда в голову прилетает скомканный шарик тетрадного листа. Он сразу же тушуется, отворачивается и прячет взгляд в тетради. Нельзя так явно. Нельзя показывать свои чувства дикому миру, что окружает со всех сторон. Почему-то кажется, что Юнги больше не станет тормозить своих дружков в их поползновениях к нему.
Зияющая пустота, холод в животе, чувство одиночества, ненужности и застывшая тяжесть, что не даёт вдохнуть полной грудью, давит на Чимина. Видеть друзей неохота. Нет никакого желания куда-либо идти, вставать и двигаться. Особенно, когда через ряд он наблюдает понурые плечи, разбитый вид и упрямый взгляд в одну точку у Юнги. Тот усиленно пьёт воду, почти незаметно дышит и подолгу смотрит перед собой. На переменах сбегает курить с друзьями, после чего запахом горечи табака несёт еще от двери. Как и перегаром. Чимин пишет сообщение Чонгуку, чтобы его не ждали в столовую. Врёт, что занят уроками, потому что всё ещё опухшие от ночных слёз глаза точно заметят. Будут пытать, выпрашивать о произошедшем, а у него нет ни сил, ни желания даже разговаривать. Обещает увидеться на уроке рисования, и это спасает положение. С ним соглашаются.
На физкультуре он не спешит переодеваться, заведомо рассчитывая остаться один. Надежда на разговор, на невысказанность у Юнги тлеется в груди. Но рушится, когда тот, переодевшись, вылетает из раздевалки заниматься. Тот такой же вялый, как и он сам, но старается не подавать виду. Не участвует в активных играх, отнекиваясь плохим самочувствием перед тренером. Сидит поодаль от всех с бутылкой воды в руках. Чимин решается на маленькую хитрость. Зашвыривает мяч к трибунам и спешит за ним. Подходит, робеет, оглядываясь по сторонам, чтобы не обратили внимание, пока неспешно тянется за мячом, что застыл неподалёку от Юнги. И всё же подступается ближе.
— Юнги, — тянет он жалостливо. Почти шёпотом, но так, чтобы тот слышал. — Давай поговорим, пожалуйста.
Но ему не отвечают. Даже не смотрят. Молча встают, сжав в руке несчастный пластик до хруста, проигнорировав призыв, и идут к другому концу скамейки. Показательно до холодного пота на висках. Садится там, делает пару глотков и подбадривающе кричит Мин Су советы к игре в баскетбол. Чимин закусывает губу от обиды, удерживая мяч во вспотевших от охватившего холода руках, чтобы не расклеиться. Обидно чувствовать себя пустым местом, коим совсем недавно и был. Только не для Юнги. Только не так, будто ничего и не было. Он сглатывает горечь обиды вглубь. Туда, где и так слишком многое душит, отравляя душу. Уходит обратно и больше не предпринимает попыток сблизиться.
По окончанию занятия Юнги наспех переодевается на его глазах, отвернувшись к своему шкафчику, а после закидывает руку на плечи Мин Су и уходит. За весь день на него ни разу не посмотрели. Ни разу Чимин не почувствовал на себе тяжёлый взгляд, которого так жаждал. Ему показали его место — чужак. Отвергнут, не нужен. Юнги поставил точку и придерживается своего решения. Чимин сейчас жалеет о собственных словах, когда говорил, что выбирает друзей, и Юнги следует сделать то же самое. Они не вызовут в душе трепет, восторг, эйфорию от близости. Какая глупость — бросаться словами, за которыми совершенно пусто.
Чтобы уязвить его ещё больше, Юнги к концу дня улыбается, перешёптываясь с Мин Су. Вот так просто, как ни в чём не бывало. Чимина не бывало. Стоит рядом, пока тот тискает свою девушку, и закидывает руку на плечи её подруги, выпрашивая конфет. Юнги не любит сладкое, Чимин это знает. Но сейчас тому, видать, настолько паршиво, что готов сделать что угодно, чтобы показать ему — плевать на всё, Юнги живёт дальше. Заигрывает, веселится в попытке прийти в норму.
Рисование проходит так же блекло, как и весь день до. Ни одной линии. Чонгук тормошит, обнимает, тычет в бок, заглядывая в глаза, но Чимин остаётся безучастным. На вопросы что с ним — бесцветно врёт, что плохо от выпитого. Не выспался, и вообще паршиво. Ему верят. Делятся своими ощущениями, что после ухода Чонгук выпил ещё два бокала и уснул на диване одетым. А на утро болела голова. Но его друга это веселит. Может, не разругайся он с Юнги окончательно — посмеивался бы с этого.
— Ну что? — треплют рукав, заискивающе заглядывая в глаза, которые к вечеру уже выглядят обычно. — Пойдёшь с нами? Ну пошли, Чимин!
— Куда? — пытается вернуться в разговор и отвлечься от давления внутри себя.
— Эй, ты чего? Забыл, что ли? Мы в салон, — Чонгук скуляще выдыхает разочарование. — Ты даже не думал над мои предложением. Айщ, — делает расстроенный вид. — Не расстраивай меня. Да что с тобой? Взбодрись! Перемены — это к лучшему. Тебе пойдёт, вот увидишь! Ну пошли, а! Я уже договорился, нас ждут, — упрямо тянут за руку к себе.
— Перемены? — Чимин задумчиво всматривается в чужую улыбку, черные глаза. От Чонгука пахнет всё тем же парфюмом, что и вчера. Чимин теперь боится этого запаха. Он неловко сбрасывает руку с себя, ёжится, бегая взглядом по лицу напротив. Не сказать, что у Чонгука слишком отросли волосы, чтобы стричься, но это чужие стандарты красоты. Он хватается за одно-единственное слово, которое бросили вскользь для убедительности. Может, действительно, если Чимин что-то в себе изменит — Юнги посмотрит на него. Хоть так привлечёт внимание. В новом образе — блондином. И попытается снова. Почему бы и нет? Сейчас ему как никогда хочется отвлечься от всего, что давит. Измениться, чтобы заметили. Пусть даже вывести на скандал — да что угодно, чтобы не быть пустым местом. — Хорошо. Идём.