Часть 17
— Чонгук, — Чимин немного смущён дорогой обстановкой салона, в который они пришли. Судя по расположению, место довольно элитное, к тому же популярное. Сам бы он в такое ни в жизнь бы не зашёл. Да и денег на такие вот прихорашивания у него точно нет. — Мне сегодня на работу надо. Я как-то забыл. Может, в другой раз? — тушуется он от взглядов сотрудников, которые ловит на себе. Девушки придирчиво осматривают его внешний вид с каким-то профессионализмом, а одна из них подходит ближе, учтиво кланяясь в первую очередь Чонгуку, а после в упор смотрит на его волосы.
— Что будете делать, Чонгук? — интересуется она, одобрительно улыбнувшись. Чонгук же подталкивает его вперёд, проигнорировав слова о работе.
— Ха Ми-нуна, привет, его первым. Он спешит. Стрижка, покраска. Ну, в общем, поколдуй своими волшебными ручками и сделай из него красавчика, а потом уже за меня возьмёшься. А этих, — указывает на позади стоящих друзей. — Пусть Ю На подстрижёт. Им как обычно. — Чонгук склоняется к его уху, одобрительно пожав плечо пальцами, чтобы после тут же похлопать по спине, толкая вперёд. — Успеешь на свою работу. Раз пришёл — сделаем.
— Хорошо, — кивает она Чонгуку. — Тогда поторопимся. Сюда, пожалуйста, — указывает направление к креслу и мягко направляет робеющего Чимина.
Поглядывая на себя в зеркало и слушая шутки друзей, Чимин как-то отвлекается от всего, что давило целый день. Спустя полтора часа девушка уже сушит ему волосы, делая укладку, а в отражении на него смотрит незнакомец. Там мягкий блонд с немного русым оттенком и весьма жалкий взгляд. Но смотрится очень красиво. Чимину нравится. Он выглядит мягче? Миловиднее? Не подумал бы, что может сказать о себе, что красив. Но ему нравится новый образ. Немного романтичный и освежает. Чонгук же восхищён. Смотрит во все глаза, иногда не сдерживая возглас похвалы умениям Ха Ми творить чудеса. Сокджину тоже нравится. Намджун одобряюще кивает, пока его стригут в соседнем кресле. За спиной под его улыбку спорят о фиолетовых волосах, оттенок которых так советовал Чонгук, опираясь на факты с ним. Потому что ему очень идёт — и это большой аргумент в лёгкой перепалке. Чимин улыбается с довольно громких друзей. Те чувствуют себя расслабленно, как всегда, и обсуждают его внешний вид. Будто и нет здесь Чимина. Сыплют комплименты, и это служит подъёмом для его самооценки. Значит, и Юнги оценит. Ему тоже обязательно должно понравиться. Чимин получит свой взгляд и шанс поговорить. Он уверен в этом.
— Спасибо, Чонгук, — Чимин немного стесняется, когда тот продевает пальцы меж прядей, пропуская между ними волосы, и ощупывает небывалую прежде мягкость.
— Тебе очень идёт. Я же говорил! — хватается за грудь в области сердца и уже кривляется от невидимой боли. — Моё сердечко не выдерживает такой красоты, учитель Пак! — Резко выпрямляется и угрожающе тычет пальцем на Ха Ми. — Онни, ты обязана вернуть мне пьедестал. Он красивее меня стал! Я не уйду отсюда, пока не буду красивее него! — и тут же смеётся, хлопнув Чимина по плечу. — Иди уже на свою работу. А то опоздаешь! — с серьёзным лицом, заглядывая в глаза, добавляет: — Будут приставать девчонки по дороге — скажи, что тебе это неинтересно, понял?
Посмеиваясь, Чонгук идёт к креслу мастера, уже выуживая из кармана телефон, чтобы занять себя на время стрижки, и со спины кричит «До завтра!». Чимин спешит на свою работу. И в новом образе позволяет себе заинтересованно смотреть по сторонам в желании встретиться с кем-то взглядами. Ловит их. На него смотрят! Действительно, перемена во внешности ему к лицу — посторонние косые взгляды тому подтверждение. Так хочется сейчас, чтобы это заметил и Юнги. Но Чимин понимает, что тот вряд ли придёт к нему на работу за продуктами, но очень надеется на это. Чтобы, как раньше, пусть и в полном молчании, прошёл мимо, с хамским видом забрал просрочку и вышел.
Чимин ждёт полночь. Откладывает списанные продукты и ловит себя на мысли, что постоянно оглядывается на витрину магазина в ожидании, что за ней может топтаться Юнги. Даже выходит на улицу несколько раз, чтобы вдохнуть свежий воздух и поискать окурки на асфальте, но там пусто. Немного грустно от того, что даже к трём часам — там никого. Не придёт. Чимин грустнеет, расстраивается, но, собственно, если быть честным — не ожидал. Просто надеялся. Остаток ночи он листает свой сокровенный блокнот с рисунками. Тот, что с неясными образами, выбросил, а этот бы не смог. На треть почёрканный, затёртый, но с хрустящих листов на него смотрят любимые глаза. Чимин гладит его пальцами, упирает подбородок в сложенную под него руку и рассматривает каждый уцелевший образ. Даже злой взгляд, который рисовал раньше, не отдавая себе отчёт в чувствах — чертовски красив. Чимин не замечал этого. Просто рисовал по памяти чужое лицо. Красивое до трепета в груди. Когда думал, что ненавидит. Но всё оказалось не так.
Даже сменщик похвалил его новый цвет. Чимин почти не устал за ночь со своими мыслями. Их слишком много. Он слегка возбуждён перед школой, потому что знает — на него станут обращать внимание. Не терпится столкнуться с Юнги. Эта надежда теплится в груди, и он отчаянно за неё хватается. Соломинка для утопающего — тоже шанс. По крайне мере, он мучился всю ночь от раздирающих душу тоски и плохих мыслей, а теперь жаждет взгляда.
В классе, стоит застыть ему в дверях — одноклассницы теряют дар речи. Кто-то восхищённо охает, другие просто мельком смотрят и отворачиваются, а одна даже подлетает, чтобы пощупать руками золото, что мягко уложено.
— Ва-а-а-а, Чимин, — называют его по имени. — Да ты красив, чёрт. Как айдол. Куда я смотрела раньше, божечки.
— Спасибо, — улыбается он, смутившись, отнимает руку от своих волос, и девушка сыпет ещё несколько вопросов о месте, где он был. Телефон мастера, название салона, всякие детали. А узнав, что это элитное место, исходя из знакомого ей расположения — так и вовсе охает. Даже её подруги, хоть и остались сидеть на своих местах, подкручивая чёлки, замирают, прислушиваясь к их разговору. Но Чимину сейчас не до этого. Он не спешит отходить от двери, сбросить рюкзак на парту. Лишь оглядывается на прибывших и пропускает их, чуть отклонившись. Ждёт одного единственного. Упрямо решает, что перегородит дорогу и просто заставит на себя посмотреть. Отчаяние толкает на храбрость.
Юнги всё же появляется уже под самое начало урока в компании с Мин Су. Плевать, с кем, лишь бы встретиться взглядами. Чимин своё получит. Юнги застывает на секунду, смотрит в глаза, чтобы узнать, удивлённо скользит по лицу и волосам взглядом. Задерживается на макушке чуть дольше, чтобы он, совсем осмелевший, смог протянуть руку.
— Привет, Юнги, — Чимин держит свою ладонь навесу, ожидая прикосновения. Юнги не дышит, но это меняется после его первого слова. Тот опускает взгляд вниз, а после слышится недовольное цоканье от Мин Су, который в это время тоже шокировано разглядывал его новый образ.
— Тц, ущербный, — толкают его в плечо своим, когда Мин Су проходит мимо него, закатывая глаза. — Думает, что стал не таким убожеством, раз выкрасил голову. Боже, — тянут с презрением.
Но Чимин, чуть пошатнувшись от тычка, не отступает, продолжая ждать свое рукопожатие. Очень храбро для него и очень самонадеянно. Всё внутри дрожит от волнения в ожидании хоть какой-то реакции. Он не трус. Рука так и вовсе леденеет, покрываясь холодным потом, а в ушах колотится сердце. Но Юнги отводит взгляд, молчит. Резко недовольно выдыхает, что-то решив. Так и не ответив ему на приветствие, делает вид, что его здесь нет. Огибает со стороны, сунув руки в карманы. Чимин нервно сглатывает подступившую к горлу обиду. Его проигнорировали. Снова пустое место, а новый цвет волос совершенно ничего не изменил. Глупо было надеяться на что-то, но он наивно верил, что это поможет. Единственное, что получил — взгляд. Немного растерянный от неожиданного момента, но большее считать не смог.
Юнги зло играет желваками на скулах, когда садится на своё место. Мин Су продолжает сыпать свои язвительные комментарии по поводу его небывалой наглости с протянутой рукой, но Чимину плевать. Он смотрит только на Юнги. В глаза, чтобы найти там то, за что можно зацепиться. И только когда слышит вопрос к Юнги от придурка, почему он на него пялится — отводит взгляд. Там же передёргивание плеч служит ответом. Но на него вскользь смотрят снова, чтобы тут же отвести глаза. Скорее для проверки сказанного Мин Су — вполне обычная реакция. Чимин жмёт к груди не пожатую ладонь, будто обжёгся, и садится на своё место, прикусив губу. Считает, хоть и не добился всего, чего хотел, но внимание привлёк уж точно. Но эта гордость рассеивается, когда он не получает больше своих взглядов. Ни одного за весь день. Ни одного мимолётного, косого или пусть даже злого. Ничего. Чужой воли можно позавидовать. Чимин завидует. Даже в столовой, где Чонгук нахваливает его новый образ, треплет волосы, а Сокджин шутит о толпе поклонниц под чужое фырчанье — он одинок. Юнги сидит поодаль — не ест. Ковыряет палочками еду, поглядывая в сторону окон, и нехотя переговаривается с Мин Су, Наён и её подругой. Чимин всё больше осознает, что оторван от этого человека. А ведь знает, каково там — рядом, в тепле. Знает, какой Юнги настоящий, а не это напускное безразличие, что больно бьёт по выдержке и самоуважению. Тот нежный, страстный, бережный в касаниях и щедрый в поцелуях, не говоря уже о жизненных качествах стойкости и находчивости. И всё это теперь кажется таким далёким, что Чимин чувствует себя пустышкой. Той самой, о которой говорил Юнги, когда сыпал обвинениями. Неспособным распознать чужие чувства.
Чонгук же сейчас его раздражает. Необоснованно, но всё же. Когда касается, шутит, пытается вывести его из аморфного состояния, увлекая в разговор. Чимину не хочется разговаривать. Хоть он и понимает, что тот ни при чем, и это неправильно винить друга в своих бедах, когда тот ничего не сделал, но это просто влияние момента и навалившаяся тяжесть. А оттолкнуть, нагрубить или просто уйти — на это он тоже не имеет права. Никто из его друзей не заслуживает от него даже обвинительного взгляда.
— Извините меня, я нехорошо себя чувствую, — мямлит он, поднимаясь из-за стола. — Я вернусь в класс, посижу в тишине. — Чонгук тут же встревоженно вскидывается, заглядывая в глаза, а остальные замолкают.
— Эй, ты чего, Чимин-а?
— Нет, нет, все в порядке, правда, — машет ладошками в отрицании. — Просто устал после ночной смены. Я пойду, ладно? Надеюсь, вы не обижаетесь? Не хочу есть. Просто устал, — и, не дождавшись, уходит, провожаемый взглядами в спину.
Домой он тоже плетётся один, когда замечает, что Юнги уходит с друзьями в обратном направлении. Домой тот не возвращается. Или делает это так тихо, что Чимин не слышит. Мама же в восторге от его нового цвета волос. Щупает, кружит, рассматривает и нахваливает. Чимин слышит, что красив. А предпочёл бы быть любимым.
На следующий день он проверяет первым делом кладовку — оставленный пакет с продуктами нетронут. Юнги отказался от его подношения или попросту не заглядывал туда. Весь день проходит в тумане. Чимин чувствует себя разбито и до ужаса паршиво. Дышать в полную грудь тоже не получается. Там давит — тяжесть мешает сделать вдох. Невидимая, но такая ощутимо громкая. Даже внимание со стороны одноклассниц, что теперь и его пытаются угостить чем-то, перекинувшись парой слов — пустое. На просьбы помочь с заданием Чимин нехотя, но соглашается. Так хотя бы он не будет загоняться своими мыслями. Учёба хоть и не лезет в голову, но он старается отвлечься. А вот рисунки не идут. Карандаш замирает на чистом листе в одной точке. Вдохновения нет. Злости, что дарила его чувствам выход — тоже нет. Чимин разбит, неразговорчив, но понимает одно, что очень хочет вернуться. К Юнги. Туда, где ему так хорошо и спокойно. Туда, где гладят по спине и затылку руками, заставляют ноги дрожать, горло сжиматься, а его задыхаться, пока с губ сцеловывают вздохи. Но его игнорируют. Снова. Чимин здоровается с Юнги и опять тянет руку, несмотря на глумливые смешки Мин Су и Ён Бина.
Через день Юнги и вовсе исчезает. Не приходит в школу, а пакет в кладовке так и остался нетронутым. Телефон по-прежнему бесполезный. Он пробовал. Чимин не может ровным счётом ничего. И уже кажется, что его глупые попытки дождаться руки — смешны. На что-то более храброе, как постучаться в квартиру — он ещё не осмеливается. Но с каждым днём в груди давит сильнее, толкая его на отчаянные меры. Постучаться — не так уж и страшно. Куда страшнее слушать тишину за стенами своей комнаты. Ведь спросить не у кого. Мин Су наверняка в курсе, но ему об этом не скажут. Снова ночная смена — долгая ночь с разглядыванием чужого лица на бумаге и… одиночество. Юнги больше не приходит. Исчез. Чимин позволяет себе немного поплакать, утирая нос и слёзы рукавом глубокой ночью. Но быстро берёт себя в руки, зная, что утром его лицо обезобразит отёк.
Юнги нет уже три дня, а он находится в таком загнанном нервном состоянии, что больше не выдерживает. Чимин осмеливается задать вопрос учителю, когда тот выходит из класса, потому что уже стучался в дверь не один раз, и ему не открыли. Оттуда ни звука. Ни единого шороха, следа, что там кто-то живёт. Пакет из кладовки пришлось выбросить.
— Учитель Ли, можно задать вопрос? — тормозит он того возле учительской, где учеников меньше всего.
— Что такое, Пак?
— Мин Юнги. Его нет уже несколько дней. Скажите, что с ним? Он как-то давал о себе знать? Я волнуюсь.
— По личным обстоятельствам его не будет ещё некоторое время.
— Он заболел? — голос Чимина неприкрыто дрожит, а в глазах, уверен, копится влага. Но жалостливый вид ему на руку.
— Не переживай. У него трудные времена. Всё образуется. Я не могу сказать ничего больше. Иди в класс.
Чимин после этих слов нервничает только больше. Но вида подавать друзьям не хочет, как и делиться волнующим вопросом. Только отмахивается, что плохо себя чувствует в последнее время и, наверно, просто приболел. Даже Чонгук считывает его настрой и несильно донимает весельем. Выжидает подходящего момента, а все свои попытки позвать его куда-то прогуляться откладывает на потом. Но сходить в гости на игры в приставку Чимин всё-таки вынужден. Уж больно настойчиво его туда волокли. Только на этот раз не пьёт и ведёт себя довольно отрешённо, отмахиваясь здоровьем. Чонгук перестаёт настаивать на прогулках и лишь периодически жалуется на скуку из-за одиночества дома, пока родители в отпуске. Но не давит. Утягивает Сокджина и Намджуна в гости, уже без него, а Чимина ненадолго оставляют в покое, учитывая состояние здоровья. И он благодарен за эту передышку, что тот так внимательно относится к его просьбам и не давит эгоизмом. Все мысли крутятся вокруг Юнги. Вокруг его отсутствия. Чимин признается сам себе, что не может без него. Не может жить, как раньше, в своей серости, не может спать, плохо ест. Потому что влюбился. Потеря сыграла свою роль и помогла понять — Юнги важнее всего, что у него есть.
Информацией о чужом отсутствии делится мама. Интересуется, что с соседским мальчиком и как он себя чувствует, потому что слышала из новостей дома — у того умер отец. Чимин холодеет в момент. Пустота вокруг сгущается от мысли, что Юнги сейчас крайне тяжело. Тот пропал неспроста. Незнание страшит ещё больше. Что будет с ним? Когда вернётся? И вернётся ли вообще? Не говоря уже о тех заботах, что навалились на чужие плечи так некстати. Но Чимин хотя бы знает, что пару дней тот точно был в больнице, а после занимался похоронами. Так говорит мама, проливая свет на случившееся. Небольшие подробности о том, что видели скорую и как забирали отца под любопытные взгляды соседок — дарят крохи знаний. Чимин отвечает, что не в курсе о случившемся, потому что Юнги не было в школе, и тот пропал из его вида. Мама немного сетует, выражая сочувствие, которое болью отзывается в сердце.
Весь день Чимин представляет, что может чувствовать сейчас Юнги. Как одинок, расстроен и потерян. Даже страшно поставить себя на чужое место. Не знать, что будет дальше и как изменится жизнь. За себя он тоже боится, что больше не увидит его. Что заберут в другую школу органы опеки, а он так и останется тосковать. Немного эгоистично думать о себе в такой момент, но Чимин по-другому не может.
Ещё один день проходит в мучениях. Чимин довёл собственное тело до изнеможения. Настолько устал, что просто нет сил идти в школу. Лёгкая температура и озноб тому подтверждение. Мама отписывается учителю, что его не будет, потому что встать с кровати Чимин отказывается. Становится плевать на всё. Под давящими мыслями — учёба последнее, о чем он думает. Ему ставят чай на стол и спешат на работу, взяв обещание, что если станет хуже — он сообщит. По уходу мамы он снова гладит стену, приложив к ней ухо. Как и всю неделю до. Просто бездумно пялится в одну точку и старается ни о чём не думать, греясь в одеяле. Незаметно проходит полдня. Чимин замечает это только когда звенит телефон оповещениями от мамы и Чонгука. У того сейчас обед, и его отсутствие заметно. Сыплются вопросы, на которые он коротко отвечает, что приболел. И это отвлекает. Чимин встаёт, чтобы наконец умыться. Заварить себе ещё один чай, но замирает, когда слышит в кромешной тишине квартиры глухие шорохи. Они доносятся из-за стены.
Чимин, не помня себя, слишком резко ставит кружку на стол, да так, что горячая вода плещется и обжигает пальцы из-за неаккуратности. Но на это тоже плевать настолько, что Чимин не замечает жжения. Он просто босой подлетает к дверям, чтобы выбежать в коридор к соседней квартире. Там небольшая щель в проёме от небрежного толчка дарит шанс быть незамеченным. Чимина пробивает озноб и страх. Нерешительность подгибает колени, но он всё же делает такой желанный шаг внутрь. Бесшумно ступает по грязному полу носками, подкрадываясь ближе.
Перед глазами такая любимая родная спина. Юнги стоит посреди комнаты, опустив голову и плечи. Тяжёлый вздох и душераздирающий всхлип. Совсем тихий, но пропитанный чужой болью. Чимин машет в отрицании головой. Не хочет слышать этот звук снова и быть свидетелем слёз. Для него это непосильно.
— Юнги-и-и, — тянет имя с жалостью в дрожащем голосе, которую не может скрыть. — Мне так жаль.
Тело вздрагивает от испуга. Юнги не ожидал присутствия кого-то ещё. Тот быстро утирает глаза ладонями и втягивает носом влагу. Плечи тут же распрямляются, Юнги глотает не вырвавшийся всхлип, будто на публике не позволит себе быть слабым.
— Какого чёрта ты сюда припёрся? Проваливай! Не нужна мне твоя жалость и… сочувствие, — кривятся на последнем слове от обжигающей горечи на языке. Но к нему не оборачиваются. Снова смахивают рукавом с лица влагу. Юнги не хочет свидетелей.
— Прости меня, — Чимин делает шаг ближе, заламывая собственные руки до боли в суставах, когда брови изгибаются в мольбе. — Я… давай поговорим, пожалуйста.
— Ты не понял? — к нему зло оборачиваются на этот раз, нацепив на лицо маску. Чимин теперь лично наблюдает, как заламываются брови в агрессивный изгиб, а в глазах так некстати стоят непрошенные слёзы. — Последнее, что я сейчас хочу — это разговаривать с тобой и слушать извинения. Не нужны они мне. Пошёл вон, — рука резво вздымается вверх, и палец чётко указывает направление на дверь. Его гонят, так и не выслушав.
— Нет. Я не уйду. — Решительный отказ и шаг ближе вызывает лёгкое удивление и замешательство.
— Слушай сюда, — Юнги дёргает его за домашнюю футболку, притягивая ближе, и рычит в лицо: — Какого хрена тебе надо? Пришёл совесть облегчить? Прощение у меня вымолить, чтобы вот тут, — снова дёргает за ткань на груди, чтобы тычком указать на грудь, — стало легче? Чтобы вина не мучала? Давай тогда сразу перейдём к концу разговора. Ты прощён. Ты же за этим пришёл, верно? Сбросить груз? Прощён, — давят интонацией. — А теперь вали к своему Чонгуку и таскайся с ним с чистой совестью! Ты получил, что хотел. Выметайся! — грубый тычок в плечо, и его отпускают, оттолкнув от себя. Юнги отворачивается, всем своим видом показывая, что больше не станет разговаривать.
— Я не собирался извиняться за Чонгука! Не за что! Не стану за это! — голос обрывается на высокой ноте возмущённым взвизгом, коверкая слово, но Чимин решителен как никогда. Он больше не станет молчать или делать то, что ему велят, потому что это недопонимание зашло слишком далеко. — У меня с ним никогда и ничего не было! И не будет.
— Заткнись! — слишком громкий возглас, разворот, и футболка снова в капкане сильных рук. — Я не хочу ничего знать, ясно? Слушать тоже. Ты за дурака меня держишь? Ты зажимался с ним на моих глазах во дворе. От тебя несло им!
— Он мой друг, ясно?! — такая же отзеркаленная решительность в глазах, и Чимин хватается за чужую толстовку, чтобы не трястись от рьяных встрясок. — Я не буду за это извиняться. Не стану! Я хотел попросить прощение, что не смог ответить в тот вечер. Я забыл чёртов телефон в школе. Не видел пропущенных, сообщений. Ничего. Заставил думать, что мне всё равно, но это не так. Не так, Юнги! И мне жаль. А позже ты меня просто заблокировал! Да, я злился на тебя. И сейчас злюсь, но знаю одно — не могу без тебя. Это невыносимо.
— Да что ты? Вот так просто у тебя всё? Забыл? — издевательская усмешка кривит губы. — Позажимался, а потом приходишь и врёшь мне в глаза, что у тебя с другим ничего нет? Я идиот, по-твоему?
— Нет! Чонгук в тот вечер дурачился. Уткнул моё лицо себе в шею, чтобы заткнуть мне рот, когда разговаривал с Сокджином. Поэтому от меня им пахло. Да, чёрт возьми, я не стану оправдываться за то, что делают все друзья. Я клянусь, Юнги. Ты единственный. Допускаю, что, может, я и нравлюсь ему, но у меня вот тут, — Чимин накрывает ладонью чужой кулак, прижимая к сердцу. — Занято. Только ты, слышишь меня? Всё остальное — фон. Почему ты мне не веришь? — и срывается на крик, когда из глаз брызгают слёзы. — Я же правду говорю!
— Что ты делаешь? — голос Юнги ломается от его слов и касания. — Зачем ты так со мной?
— К Чонгуку у меня ничего. Почему ты мне не веришь? — повторяет он, задыхаясь от волнения. — Я с ума схожу уже. Да, злился, хотел сделать больно, потому что ты поставил своих друзей выше меня. Я хотел показать тебе это. Что могу сделать так же, чтобы понял, как это неприятно. Огрызался, назло делал, и всё только потому, что мне элементарно надо было время остыть. Это не отменяет моих чувств к тебе! — Чимин трясёт Юнги в ответ, чтобы достучаться, чтобы пробить эту глупо выстроенную стену своей искренностью. — Но ты рубил с плеча и давил! Юнги, мне жаль, что мы так нормально и не поговорили. Это абсурд какой-то, все твои слова и обвинения — неправда! — Чимин видит, как по чужой щеке катится слеза, и не может сдержать свои. Заполошно втягивает воздух, чтобы были силы продолжить, но чужие глаза сбивают с мысли. Чимин теряется в чувствах, не в силах видеть слёзы в глазах напротив, когда своих не замечает. Только не у Юнги. — Не надо, пожалуйста, — накрывает ладонями глаза Юнги, когда его продолжают держать за грудки. Утирает щёки, размазывая горячие слёзы по ним. — Я не могу это видеть. Не надо, Юнги. Мне жаль, мне так жаль. Прости, что я упрямился и не хотел разговаривать. Чонгук для меня всего лишь друг. Не больше.
— Ненавижу тебя, — хрипят, встряхивая головой, чтобы сбросить руки с лица и посмотреть в такие же мокрые глаза. — Ненавижу! — тянутся ближе к лицу, выдыхая раскалённый воздух, оседающий на губах.
— Люблю.
Чужие зрачки чуть заметно расширяются от сказанного слова. Чимин замечает это. Чувствует, как напрягается тело, каменея. Юнги застывает.
— Люблю, — повторяет он, делая последний шаг, чтобы раздавить телом воздух между ними. Заглядывает в глаза и мажет губами в уголок рта. Легко, почти невесомо касается, чтоб пробежаться взглядом по трепещущим мокрым ресницам и проверить, можно ли. Юнги молчит. Смотрит и не шелохнётся. Тот впитывает в себя сказанное секундами ранее и пытается переварить услышанное.
— Взаимно, — выдыхают чувственное признание в ответ, когда Чимин хаотично сыпет поцелуями по лицу. Гладит щёки и так некстати шмыгает носом, вздыхая от облегчения. Юнги ему верит. Он смог достучаться и пробиться через стену недопонимания. Так глупо, но всё же. И только сейчас, касаясь чужого лица, Чимин понимает, как сильно скучал по этому теплу, что собирают пальцы с чужой кожи.
Кулаки Юнги разжимаются, оставляя в покое скомканную футболку, когда пальцы тут же стискивают мышцы на груди в болезненной хватке. Будто не прикасался к нему вечность, а теперь неуёмная жажда даёт о себе знать этой тягой к касаниям. Юнги яростно накрывает его губы своими, впивается пальцами в затылок, скользнув по шее ладонью, и надломлено стонет в рот. Чимин распахивает губы, пытаясь не задохнуться от накатившего волнения, восторга и урагана чувств, глотая эти звуки. Его тоже любят. Это чувствуется в каждом прикосновении, дрожащем дыхании, в том, как чужие губы голодно ласкают его собственные, а рука ползёт по телу уверенной стальной хваткой. В таком ненасытном движении губ, толчках языка, что напористо лижет их и ныряет вглубь, вдохи смешивают в один. Машинальный остаточный всхлип срывается иканием, но Чимин рад чувствовать всё это снова. Когда чужие ласки такие обжигающие, что тело отказывается подчиняться разуму. Он бы оступился, но его так крепко держат, что на это просто нет шанса. На него наступают, толкая жаждой страсти куда-то до упора пяток в стену и глухого стука лопаток о гладкую поверхность. Ненасытная ладонь шарит по спине, ползёт по позвонкам, сжимает, тискает, а после капканом обвивается вокруг талии. Юнги немного не в себе, думается ему, но Чимин в таком же состоянии, чтобы осуждать другого. Он может лишь сжать плечи цепкими пальцами, зарыться в волосы и с наслаждением закрыть глаза, желая лишь одного — чтобы не отпускали. Чтобы вот так, до нехватки кислорода и головокружения.
Юнги очевидно плохо контролирует сейчас свои чувства, когда, глубоко целуя, голодным зверем вгрызается в губы. Кусает, лижет. Толкает язык глубже и сплетается с его, подминая под себя. Терзает нижнюю, глухо мыча, и давит грудью. Пытается поглотить, растворить в себе и втиснуть внутрь себя мягкое податливое тело. Как и не контролирует собственную силу. Чимин чувствует себя игрушечным, лёгким, когда его так глубоко целуют до дрожащих поджилок. Приподнимают на носочки и даже не замечают этого, вжимая в себя целиком, а руку в затылок.
Юнги шумно дышит чуть заложенным носом, лижет губы и с трудом отрывается от истерзанной пухлости, чтобы заглянуть в глаза.
— Скажи это ещё раз. Скажи, Чимин. Ещё раз, — тихий сиплый голос просит убедиться в услышанном, а глаза блестят непомерной верой.
— Люблю, — шепчет Чимин. — Люблю, Юнги, — руки тянутся огладить лицо, а припухшие губы, что так скучали за поцелуями, невесомо касаются чужих. Чтобы заветное слово весом осело на коже, чтобы проглотили, впитали в себя. Поверили, что его любят.
Юнги сыпет поцелуями в щеку, порхает по губам, делая крюк, зацеловывает солёные следы дорожек его слёз. Следом в висок, настойчиво в скулу, втягивает мочку уха, обжигая укусом, и широко мажет языком по шее, что отдаёт уколом наслаждения. Юнги будто знает реакцию или отлично считывает вздрагивание тела. Он обвивает обеими руками лопатки и талию, сжимая до боли в объятиях. Жмёт к груди, потираясь о щёку, показывая, как скучал. Безумно, оголодало с нотками сумасшествия, и снова втягивает кожу на шее. Тот увлекается, вынуждает подставить нежную тонкую кожу, чуть отклоняя его голову в бок, и втягивает. Снова и снова. Чимину больно. Он мычит. Тело просит ещё, но разум понимает, что на шее останется метка. След Юнги, который заметят все. В том числе и мама.
— Юнги, — почти бесшумно просит. — Мне больно, — не только от губ, пальцы с силой давят на кожу спины, а вторая рука сдавливает талию, пока Юнги делится своим безумием. — Юнги, — тянет он снова свой призыв. — Пожалуйста.
Знает, что тому хотелось бы пометить его шею багровыми метками. Чтобы знали, что Чимин занят, чтобы носил гольф с высоким горлом под пиджаком. И остановить того в таком состоянии, когда дорвался — очень трудно. Но Юнги замирает с губами на шее. Не движется. Осознаёт и обжигает кожу раскалённым воздухом.
— Прости.
Утыкается носом во влажное место, а после тычется лбом, будто продолжает извиняться. Чимин не знает, как на это реагировать, он лишь окольцовывает шею, пряча чужую голову в своих руках, и льнёт со всей отдачей. Гладит ладонями путающиеся в пальцах волосы, чтобы шёпотом едва слышно произнести:
— Я так скучал.
А после Чимин жалеет о своих словах, потому что чужие плечи беззвучно трясутся в немом нервном плаче. На Юнги навалилось слишком многое, а опрометчиво вскрытая боль нашла выход, даря разуму облегчение. Лицо прячут в изгибе шеи. Жмутся крепче, чуть согнувшись в первом порыве стать ближе. Чимину становится невыносимо жаль, что тому пришлось столкнуться не только с потерей отца, а ещё и с щемящим чувством разлуки. Минута безмолвного отчаяния сходит на нет. Юнги успокаивается, обмякает в его руках, будто выдохся. На плече и немного выше мокро, но Юнги окольцовывает шею и утирает нос рукавом, не желая показывать глаза. Целует куда-то невпопад за ухо, втягивая излишнюю влагу громким шмыганьем. Чимин не знает, как держится сам, но пытается быть стойким, чтобы и самому не расплакаться. Не сейчас, когда Юнги так остро нуждается в поддержке. Он уверен, что бы ни говорил Юнги о своём отце, как бы сильно его ни ненавидел за исковерканное детство и жизнь — всё равно горюет от потери. Просто показывать этого совсем не хочет. От одного осознания, что Юнги остался сиротой, и больше у того никого нет, закрадывается мысль, что Чимин — единственный, кто сказал ему слова любви, и те пробили брешь в броне. Сейчас у Юнги нет никого ближе, чем он сам.
— Ты горячий, — сипит Юнги, тяжело вздыхая. Отодвигается, утерев глаза, и внимательно смотрит. — И в домашнем, — констатирует факт, а после будто понимает, что в это время обычно Чимин должен быть в школе. Резко вскинутый взгляд обратно к лицу, и с губ слетает решительный вопрос, который больше похож на утверждение: — Ты заболел?
— Перенервничал, наверно. Это не серьёзно, не переживай, — Чимин упирается лбом в чужой и смотрит на губы напротив, пока свои горят от недавних поцелуев.
— Иди домой, — Чимина гладят по щекам, плечам, сползая руками вдоль тела. Чуть пошатывают, ухватившись за бока, и мягко целуют в губы.
— Пошли со мной. Ко мне. Мама в курсе случившегося с твоим отцом. Оставайся на ночь, — шепчет Чимин, прикрыв глаза.
— Мне надо навести тут порядок. Выбросить к чёртовой матери весь хлам и ненужные теперь мне вещи отца. Моё жилище должно напоминать приличное, а не пропитую берлогу алкаша. Это моё условие, чтобы, — Юнги сглатывает волнение, которое стало в горле комом и коверкало фразу. — Чтобы остаться здесь. Хотя я подумывал, чтобы исчезнуть. Пусть бы забрали в другую школу, на попечение в интернат. Забыть всё и всех. Но понял, что не смогу так. Понял, что не хочу просрать всё, когда получил шанс жить, как хочу этого сам, а не по чьей-то новой указке.
— Тебя же не заберут, Юнги? — голос дрожит от страха. Услышанное Чимин отказывается воспринимать всерьёз. Юнги хотел всё бросить. Уйти и не вернуться, а он бы просто потерял его.
— Если покажу, что могу себя обеспечить, живу в нормальных условиях, питаюсь, хорошо учусь — то нет. Назначат опекуна, и он будет приходить проверять меня до весны. До совершеннолетия. А теперь иди домой, Чимин-а, ты дрожишь.
— Это нервы. Я переживаю. И я не уйду без тебя. Идём со мной, — Чимин тянет за руку, ступая босым к выходу из квартиры. Юнги немного сопротивляется, не позволив потянуть себя, но уверенный взгляд не терпит спора. — Завтра я помогу тебе убраться здесь. Сделаем это вместе, Юнги. А сегодня просто побудь со мной, пожалуйста.
Юнги надломлено улыбается, но всё же идёт следом в его квартиру. Любящее сердце позволяет принять помощь, стремится быть ближе и дарит счастье. Чимин одобряюще кивает, когда тот соглашается с благодарным теплом во взгляде, ступая следом, чтобы захлопнуть дверь в пустую бездушную квартиру и своё прошлое.