Порох и молитва
Florence & The Machine - Seven devils
Дождь в тот вечер шел густо, словно само небо пыталось смыть с улиц Кингстона каждую каплю пролитой ради власти крови. Молодой Галли, едва девятнадцати лет, сидел на холодном бетонном парапете старого склада, держа в руке пистолет - тяжёлый, неприветливый, будто сама судьба сжалась в металле. Перед ним стоял друг, не родной брат, но спутник, с которым они вместе брали первый угол, продавали первые партии товара, чувствовали первую кровь на руках. Этот человек когда-то прикрывал ему спину, знал, каким он был до того, как поднял восстание и создал Galli House.
Но вечер распоряжался иначе. Вся банда собралась, ещё молодая, ещё не империя, но уже больше, чем просто уличная шайка. Слухи ходили неделями: кто-то сливает маршруты, кто-то продался полиции. И когда доказательства легли на стол, все пальцы указывали на того, кого альфа считал своим безоговорочным союзником. Но Галли не верил, он видел, как дрожат губы у его близкого друга, как в карих глазах гаснет свет, когда его выводят в центр круга. Но правила требовали крови, правила требовали силы и никто не вел расследования, чтобы опровергнуть, когда все итак было ясно. «Империя не рождается на костях сомнений, она рождается на костях сильных» - говорили они, и все знали: кто-то должен нажать курок.
- Это не я! - хрипел друг, его глаза метались, как у зверя, загнанного в ловушку. - Клянусь, Галли, ты знаешь меня... Мы же вместе! Это была подстава!
И альфа знал. Каждая клетка его тела кричала: это правда, а человек напротив совсем не походит на предателя, в его глазах плескалась лишь стальная верность. Но теперь Галли уже не принадлежал только себе. Его взгляд скользнул по лицам вокруг - все его люди ждали от него решения. И малейшее сомнение убило бы их империю ещё до её рождения. Альфа поднял руку, крепко сжав оружие, не давая внутренней дрожи показать себя. Он впервые направил дуло пистолета не на врага, впервые он сомневался в своих действиях, встав перед выбором. Но взгляд острый, собранный, словно без сердца, без пощады.
Выстрел прорезал тишину. Альфа перед ним рухнул, а в его глазах застыло не столько отчаянье, сколько предательство.
Галли стоял молча, все еще держа руку прямо, его люди выдохнули, и именно тогда зародилась вера в него, как в человека, что достоин вести за собой. Но для этого, чтобы стать лидером, показавшим, что кодекс их банды - не пустые слова, альфе пришлось убить дорогого сердцу человека. Того, с кем он был бок о бок, человека, которому он доверял даже тогда, когда все указывало на его предательство. И это именно Галли оказался предателем собственного сердца, но только не своих убеждений.
Впервые тогда он понял, что империя, которую он создает - это и есть его любовь, его сердце, его дыхание. И ради неё он всегда будет жертвовать всем, даже тем, кого любит, даже самим собой.
И уже годы спустя Галли сидел за рулём чёрного внедорожника, его пальцы сжимали руль, словно это был тот самый пистолет, но сердце билось иначе, быстрее, настороженно.
Кулон. Чертов кулон, придуманный как гарантия безопасности омеги и его сигнал был слишком точным, чтобы быть случайностью. Но если это ошибка? Если он ведёт своих прямо в ловушку, совершая не правильно решение? Галли понимал, что теряет контроль с каждым метром, приближаясь к складам, и от этого кровь вскипала. Неправильно решение, на кону которых может оказаться слишком много. Но для него сейчас слишком много было только одно - чужая жизнь, ставшая дороже любой вокруг.
- Босс, вы уверены? спросил один из его людей, сидевший сзади на готове.
Галли не ответил. Ветер сквозь открытое окно рвал волосы, а сумерки падали на дорогу, как пепел. Сердце его билось слишком сильно, зная: это неправильно, вот так вести людей на возможную гибель ради одного. Но весь мир сейчас сузился, только ради одной цели, только ради того, чтобы услышать дыханье омеги, спокойное, посмотреть в его карие глаза, полные доверия.
Все сузилось до одной жизни, стоящей слишком дорого.
Любовь это слабость, это медленный яд, заставляющий идти даже такого, как Галли, на опрометчивые поступки.
Сумерки окрасили порт в цвета ржавчины и гнили, склады вырастали, как тени прошлого, металлические двери скрипели под ветром, а разбитые окна смотрели пустыми глазницами. Воздух пах солью, мазутом и чем-то древним, словно остров сам предупреждал: не входи в эту игру.
Но он уже вошёл.
Притормозив около входа на территорию, Галли вышел с машины. Его сразу пронзил холодный воздух, пробираясь под подолы белоснежного пиджака: на улице похолодало после дневного ливня, а в нос ударил яркий запах мокрого бетона. Пальцы скользнули по воротнику рубашки, застегивая верхние пуговицы, случайно касаясь знака его империи. Татуировка, что была символом, значащим для Галли слишком много, словно меркла на фоне собственного сердца.
Его ошибка, его спасение, его приговор.
Галли вдохнул глубже.
- Готовьтесь, - сказал низко, голосом, словно холодна, сталь разрезала воздух. - Разведка по периметру.
Альфа знал, что идёт против всего, чем жил. Но иначе - не мог, ведь теперь в его жизни ярким пламенем горел еще один смысл. Снова выбор. Снова сердце против долга.
Люди двинулись, растворяясь в тенях, металл зазвенел тихо, а оружие готовилось. Никто не задавал лишних вопросов - они верили своему боссу. Но Джун смотрел на альфу с тревогой, зная этот взгляд, слишком жёсткий, слишком прямой, а значит Галли уже принял окончательное решение. Ветер бился о склады. Стёкла в выбитых окнах дрожали, словно от удара сердца самого города. Галли шёл медленно, шаг за шагом, белые туфли тонули в гравии, его волосы, зачесанные назад, рвались ветром. В этом движении было что-то величественное и жуткое - как будто сам лев вышел на охоту. Галли остановился у ворот склада. Ржавчина облезла, будто время выедало металл изнутри, петли скрипели под ветром, отдавая жалобный скрежет в пустоту. Его люди рассредоточились по периметру, автоматы в руках, глаза напряжены, плечи поджаты, каждый дышал, как будто готовясь к падению - или к победе. Всё было выстроено до мельчайшей детали: вход, выход, углы обзора, линия огня. Галли стоял во главе, белая фигура среди теней, словно олицетворение холодного рассудка и железной воли. Лидер, безупречный и расчётливый. Но внутри сердце билось слишком быстро, пульс скакал, как дрожащая струна под натянутой рукой скрипача.
И вдруг. Запах.
Едва уловимый, тонкий, пронзающий солёный воздух, пробившийся сквозь гниль и мазут, сквозь ржавчину и сырость. Сладость маракуйи, свежесть мяты, такой знакомый, почти болезненно родной, будто воспоминание, застывшее в памяти, но живое здесь и сейчас. Галли резко замер. Ноздри дернулись, глаза на мгновение закрылись, а свежий аромат побежал по его венам. Всё, что было важно, всё, что казалось реальностью, рассыпалось, рухнуло, растворилось в этом запахе.
Он здесь. Тэхен был действительно здесь, и он его чувствует.
Галли почувствовал, как мир вокруг замер, ветер стих, вокруг воцарилась тишина, словно склады, остров, люди - всё отступило на задний план. Остался только этот запах. Галли расправил плечи. Белый костюм, слишком чистый для ржавого металла, казался светом среди серых теней, а глаза, привычные к холодной тьме, теперь сверкали живым огнём. Его голос прорезал ночь низко и гулко, будто раскат грома, отдаваясь эхом между складами:
- Готовьтесь. Через минуту - входим.
Каждое слово - приказ, решение, рождение действия. Король сделал свой выбор.
И уже не было пути назад.
Секунда растянулась, словно вечность, а дыхание людей замедлилось, их сердца замерли. Ветер снова поднялся, обвивая лица, смешивая запахи ржавчины, соли и чего-то древнего с той сладкой, мятной живой надеждой. Галли вдохнул глубоко. Мир ждал, и он готов был встретить всё.
Тэхен помнил свет ламп торгового центра как будто другого мира - яркий, тёплый, с запахом попкорна и сладостей, с головой, полной вывесок и смеха. Ему было не больше восьми, может девять; руки взрослого, который держал его за плечо, казались тогда самой надёжной опорой. Папа говорил шепотом о том, что всё будет хорошо, что они погуляют и купят тот кассетник, о котором он мечтал. Люди вокруг казались добрыми, вода в фонтане по центру плескалась, и свет падал на капли, делая их похожими на маленькие звёзды.
Всё рвануло иным голосом, когда вдруг повисла тишина, а потом крик, после и резкий хлопок. Стекло где-то лопнуло, и мир изменился, как сцена, на которую упала чёрная занавесь. Люди бежали, толкаясь; чей-то запах пота и бензина, чужой, резкий, ввалился в нос. Он помнил, как папа прижался к нему, накрыл голову своей рукой и шептал одно и то же: «Не двигайся. Спрячься. Я скоро вернусь». В это «скоро» омега хотел верить сильнее всего на свете: папа был теплом, папа был его домом.
Многих взяли с заложники, среди которых и оказался папа Тэхена, приказав сыну прятаться. Грубые голоса людей в масках, такие чужие и режущие, что кружили в воздухе, переплетались с молитвами сидящих под прицелом. Отец Тэхена, человек с ровным голосом, уже тогда не в чине большого начальства, но на посту - стоял за пределами торгового комплекса, со стороны, среди тех, кто пытался сдержать хаос. Тэхен, прячась за одной из витрин видел его сквозь панорамные окна, чувствовал его дыхание через маску команды, видел, как тот отмахивался, поднимал руку, отдавал приказы другим. Сам отец был не в том зале, где пулевыми трассами летела судьба людей; он был тем, кто оставался снаружи всегда, с наручниками, с рацией, с приказом ждать.
Тэхен прильнул к стене, спрятав лицо в складке куртки. Он слышал шаги, металлический скрип, чей-то крик «все на пол!» и трупную тишину, которая разрезалась только голосом ведущего: «Требуем переговоров, не приближаться». По рации что-то говорили, цифры, имена, время; взрослые пахли не только потом, но железом команды. А в голове маленького омеги жила простая детская молитва: «Пожалуйста, пусть только отец спасёт». Потому что его отец - капитан полиции, потому что он знает что делает, потому что он тот, кто защищает мирных граждан. А значит, и должен защитить свою семью.
Но спасение не пришло.
Тэхен видел через щели витрины, как за столом переговорщиков сидели те, которые держали порядок. К ним подходили высокопоставленные офицеры, говорили деликатно, часто, с паузами. Его отец стоял за ними, держал руки в карманах, губы поджаты. Тэхен видел, как в их речи, в наклоне точных тел, в долгих взглядах просачивалось слово «должны». Должны были проводить операцию по стандартам - не лезть, ждать подкрепления, обеспечить живую эвакуацию. Это был не просто протокол; это было правило, по которому жили многие, и нарушение его означало не только гибель людей в этот момент, но лавину неоправданных последствий - осуждение граждан и ещё большее число жертв завтра.
Тэхен слушал, как кто-то в радиообмене говорил о заложниках: « Работники комплекса, несколько секретарей, покупатели и маленькие дети». И в этом перечислении его собственное имя было просто словом, цифрой в списке. Удивительно, как формальность может режущим лезвием ворваться туда, где живёшь.
Его папа, тот, который держал его в тёплых объятиях ещё полчаса назад, оказался в самом зале, между криками и рядом автоматов. Он стоял, прижимая кого-то к себе, закрывая детей от дробящих взглядов. Его глаза искрились, он шептал о надежде, он тянул своё тело между заложником и опасностью, и Тэхен ощущал этот щит как тончайшее переплетение кожи и крови. Даже в таких условиях, он защищает других, тех, кого накрыла паника, других детей, и Тэхен видел его, затаив дыхание. Его папа пусть и был слабым омегой, но в его голосе была не сила лидерства, а другое - потребность защищать, способность сдать себя ради других.
Тэхен помнил, как ему было приказано спрятаться за одной из витрин около стены. Он залез в узкое пространство, затянувшись в темноту; слышал только шорох одежды, маты и команды, и даже как сердце отца билось за поворотом. Секунды растягивались до вечности. Казалось, если он сейчас моргнёт, мир перевернётся и папа исчезнет.
Он молил отца, не того, кто снаружи отдаёт приказы, а своего родного отца, который ради защиты собственной семьи должен был пойти на все. Молил каждую секунду детским голосом «почему так медленно», каждым словом, которое ещё мог произнести без стыда, без рассудка. Но от тела отца, того, кто носил форму и рацию, исходил лишь приказ: не идти до тех пор, пока не будет чёткого сигнала. «Приказ есть приказ» - слова, офицерская твердость, и они звучали как стена, через которую не пробиться ни криком, ни мольбой.
Тэхен видел, как в окнах торгового центра мелькнуло что-то красное, как люди закричали, как ветер наполился дымом и взрывом. Последнее, что Тэхен успел увидеть, пока дым не заполнил первый этаж: папа стоял, плечи его дрожали, и в глазах то, чего ребёнку никогда не показывают: отчаяние в предвкушении гибели. Тогда был момент, короткий, как вспышка, когда отец мог бы броситься, нарушить порядок, сделать то, что делают люди ради спасения семьи. Лишь на миг: выскочить, пробежать сквозь коридор, броситься на террористов. Тэхен, который сам от страха за своего папу готов был так ринуться, знал, что это возможно было, он видел в глазах отца шаг, как вздох. Но потом рация зашипела, в ухо прилетела чья-то команда, и альфа опустил плечи, выполнив приказ, и он оказался сильнее желания.
Альфа стиснул губы, отдал знак другим офицерам об эвакуации детей. Тэхен со слезами на глазах выскользнул из своей ниши и побежал, направляясь прямо в дым, чтобы увидеть папу. Но вошедшие люди в форме, крики и звуки автоматной очереди заглушали все вокруг, и омегу резко кто-то потащил за руку, а строгий голос говорил уходить. И Тэхен ещё один раз бросил взгляд через толпу, чтобы увидеть папу. Сквозь рассеивающий дым он увидел его тело лежащее на полу, кто-то наклонился; вокруг него - люди с ранами, кто-то пытался привести омегу в чувства, и в их глазах было столько боли, что это было похоже на аварийное молчание.
Когда Тэхена вывели из здания, снаружи уже стоял его отец, холодно смотрящий как его сын захлёбывается в собственных слезах. Этот мужчина в форме, ставший для маленького омеги вдруг незнакомцем, тот, кого он так надеялся увидеть шагающим к нему, отдал лишь приказ: «Уводите, в мою машину». И впервые Тэхен ощутил, что тот, кого он ждал, не придёт.
Ему сказали уйти. Он плакал так, будто весь мир вывалился из груди. Омега тянулся к отцу, но тот, даже видя, как сын рвётся, крепко держался, сжав губы, сказав только уходить и ждать его в машине. Это звучало не как слова папы: спрятаться и ждать, это был приказ.
Чтоб понять это, нужно было почувствовать наяву: приказ иногда обладает формой, жестче самой пули. Он отнимает право на вздох, он убирает слёзы, он отдаёт тебя в чужие руки. Для взрослого это служба; для ребёнка это было предательство.
Тэхена отвели, кто-то говорили слова утешения, которые не залечивали. Но в его голове стояла пустота - образ отца, который не пришёл, как будто стер глаза, отрезал тот самый закон семейной верности и надел на него пугающий друм. Позже омега узнал, что некоторых удалось спасти благодаря точной работе снаружи; что многие выжили потому, что переговоры сработали. Но в тот миг он помнил только то, что его папа остался там, возможно тяжело ранен, возможно уже на тот момент он был уже мертв, но Тэхен знал: его отец так и не подошёл к нему.
Вся эта ситуация ударила по нему так глубоко, что мир разделился на «до» и «после». «До» - яркий свет торгового центра, игрушки, теплые руки его папы. «После» - глаза отца, полные горечи; его молчание, наполненное приказом; и та пустота, которую за ним оставил.
Эти воспоминания, запечатлённые в плёночный негатив детской памяти, возвращались к нему спустя годы в самые неожиданные моменты. Запах, звук, голос, всё могло снова возродить прежнюю боль. И сейчас, в темноте склада, когда альфа шагал в свет, когда голоса тянулись медленно, как лед, и когда страх вновь натирал кожу, он понял: то, что тогда сделало его маленьким и беззащитным, снова живёт рядом.
Шаги альфы звучали гулко, будто в пустом храме, и с каждым ударом подошвы по бетону в сердце Тэхена что-то мелко дрожало, как тонкая струна, готовая лопнуть. Альфа остановился рядом, и его тень легла на омегу плотной стеной. Лицо было тёмным, словно высеченным из камня, неподвижным и жёстким.
Голос чужого прозвучал низко, грубо, с резким испанским акцентом, словно камень сорвался с вершины и ударился о скалу:
- Если ты действительно омега Галли, значит, - задумывается, присаживаясь рядом к Тэхену, со связанными руками, облокотившегося о железную балку. - Значит мне будет только одно удовольствие с тобой поиграть.
Его взгляд был как у хищника, который от скуки развлекается с добычей перед тем, как ее съесть. Тэхен почувствовал внутри тот самый подлинный страх, который жил в нём с детства: если тот, кто должен был защитить, не может или не решается, то кажется, что мир обратился к нему спиной. И снова, как тогда: ему хотелось кричать, рвать верёвки, вырываться. Он вспомнил, как в детстве метался, как пытался хвататься за чью-то форму, как его отпихивали. Сейчас руки его сдавили крепче, но память оказалась устойчивой: если даже отец тогда не пришел, то кто сейчас его спасет. Кто вытащит из вязкой тьмы, с этих рук, что тянутся к его подбородку, заставляя смотреть, как чужая похоть поглощает его.
Но чересчур слабая, почти детская надежда на спасителя, которого нет, накрыла Тэхена, и рядом с этим страхом жила и другая мысль, тихая и настойчивая: «Галли придёт».
Почему? Он не смог объяснить себе, да и в детстве никто не объясняет себе многое. Его память складывала воедино: король, что взял в свои руки преступный мир; голос, который обещал «ты мой»; пистолет, что когда-то он дал ему в руки стал опорой. И сейчас он направлен в противоположную сторону, сейчас зов изнутри рвет омегу. Тэхен чувствует, Галли придёт, потому что он - тот, кому омега принадлежит. Это была вера, которую нельзя было разобрать логикой. Вера, которую подпитывала не разум, а жажда быть спасённым единственным тем, кто пообещал.
Когда альфа напротив заговорил, угрожающе и низко, когда его люди подошли ближе. Один из них держал в руке стеклянную бутылку, и стоило ему поднести ее ближе к лицу омеги - как в нос ударил резкий запах спиртного. Тэхен тут же сморщился, отвернувшись, но мужчина, присев, схватил его за челюсть крепко, оставляя на светлом лице красные следы.
- Пей малыш, я угощаю, ведь на трезвую будет совсем не интересно, - ухмылка зловесная, касается чужих губ, и Тэхен моментально морщится, закрывая глаза.
Надавив на челюсть до боли ему распахивают все же ненадолго рот, и вливают крепкий алкоголь, от которого сразу ждёт все внутри. Его капли переливаются, льются по подбородку, капают на рубашку, и стоит мужчине закрыть ему рот и нос, прорычав: глотай. Жжение разнеслось по груди, перед глазами всё заплыло, как будто кто-то опустил стекло с мутной водой между ним и миром. Тэхен закашлялся, пытался выплюнуть, но было поздно. Он уже выпил. И теперь не знал: это только алкоголь или в нём скрыто что-то другое. Но он знал - всё это было сделано для одного.
Омега вдруг почувствовал, что всё вокруг может снова рухнуть: когда ему снова насильно открыли рот, заливая внутрь алкоголь. Но омега слышал где-то далеко, сквозь призму страха и резкого помутнения рассудка звук: мотор машины, командный гул, стук шагов, и в этом шуме был отзвук того, что когда-то обещал ему дом, обещал безопасность. Он вцепился в эту мысль, как в спасительную верёвку.
«Он должен спасти» - прошептал про себя Тэхен, и упрямо держал глаза на далёком месте между складскими окнами, где небо светлело хоть на миг. Может быть, это была глупая детская вера, может быть безумная надежда взрослого, но в тот миг она была всем, что у него осталось. Даже если его тело начинало поддаваться под воздействие крепкого алкоголя, даже если перед глазами все плыло - Тэхен продолжал верить и ждать.
Альфа напротив продолжал говорить: его голос был как шип, как сучок, который жжёт, он обещал показать Тэхену настоящее наслаждение, он обещал испытать, обещал разбить. Это не было лаской; это была демонстрация силы. Его теплая ладонь ложится на щеку Тэхена, не пощечина, но по-хозяйски, чтобы тот почувствовал: «ты здесь, ты принадлежишь мне сейчас, и я сделаю с тобой все, что захочется». Угроза была ясна и осязаема, но в том жесте не только был сексуальный смысл, но и было желание запугать, лишить воздуха, показать власть в моменте.
И всё же, в сердце Тэхена, где дрожала детская память о том, что отец не пришёл, проснулась новая, более стойкая вера: если кто-то и придёт спасти, то это только тот, кого зовут Галли. И Тэхен верил не потому, что всё логично; он верил потому, что видел в его глазах то, что никогда не видел в других, смотрящих на него. Он помнил, что альфа говорил ему, помнил, как касался губами его рук, как во всех его жестах читалось - ты мой, и я защищу тебя любыми способами. Мысль эта зажглась в самой тьме, как факел, и давала омеге силу держаться ещё чуть дольше, не складываться в беспомощный ком.
Альфа приблизился, слова его стали жёстче, и кто-то в толпе зашептал, воскликнул, кто-то подхватил дурацкую шутку, смешок прошёл по комнате. Но в этой атмосфере одна мысль не отпускала Тэхена, заставляя его хвататься отчаянно за частицы реальности, рассыпающиеся с каждым глотком спиртного. Эта мысль странная, горькая и одновременно тёплая, она укоренилась как единственная опора в бушующем море.
Воздух был густым, словно налитым дымом, хотя в помещении не горело ничего. Голоса людей вокруг накладывались друг на друга: испанские слова, резкие, словно выстрелы; смех, глухой, с примесью злобы; и скрип подошв по бетонному полу. Тэхен сидел на холодном полу, спина упиралась в железную балку. Руки были стянуты верёвкой так туго, что запястья горели. Его взгляд постоянно плыл, будто он смотрел сквозь воду. Глаза то закрывались, то снова открывались, и каждый раз картинка собиралась медленно, кусками: лицо босса, склонённое над ним; кольцо на его пальце, в котором отражался свет лампы; кривая ухмылка одного из охранников.
Тэхен почти не слышал слов, они казались далёкими, будто их произносили через толщу стекла. Но отдельные фразы вырывались:
- "No es local..."
- "...turista perdido..."
- "...diversión, solo diversión."
И только одни слова прозвучало отчётливо, потому что было обращено к нему лично:
- Имя. Скажи своё имя, малыш, - мужчина тронул его подбородок, поднял голову, заставляя посмотреть прямо в свои глаза.
Тэхен хотел отвернуться, но тело не слушалось. Горло сухо дёрнулось, и вместо ответа сорвался сиплый вздох.
- Молчишь? - хищная ухмылка мужчины растянулась. - Ну ничего. У нас полно времени.
Тэхен чувствовал, как внутри нарастает паника. Как будто где-то внутри него снова ожил тот маленький мальчик, что сидел за витриной торгового комплекса, слушая, как мир рушится перед его глазами. И снова рядом был альфа, который держал его жизнь в руках. Только тогда это был его отец, не решившийся на шаг. А теперь - чужой мужчина, в глазах которого не было ни капли жалости.
Он дёрнулся, пытаясь оттолкнуть руку плечом. На секунду сила отчаяния дала возможность пошевелиться, но тут же чьи-то ладони вдавили его обратно в бетон. Кто-то из людей банды засмеялся.
- Не смейте... - голос был тихим, но этого было достаточно, чтобы все вокруг его услышали. - Не трогайте меня, пожалуйста...
Воздух в комнате изменился. Смех оборвался, как будто его отрезали ножом. Даже те, кто секунду назад переговаривались, повернули головы. Альфа перед ним на секунду замер, его взгляд скользнул по Тэхену. Его рубашка помята, расстёгнута на верхние пуговицы и мокрая от алкоголя липла к его полуобнаженной груди, его прилипшые пряди ко лбу, его тяжёлое дыхание, словно он сопротивлялся самому воздуху. Его взгляд потемнел, губы дрогнули, альфа наклонился ближе, и слова прозвучали глухо:
- Это такое удовольствие, если ты действительно его омега. У него есть вкус: как на города, так и на омег, - голос оборвался, альфа не успел договорить до конца и резко замолчал.
Тэхен чувствовал, что попался в ловушку. Внутри всё горело, тело начинало поддаваться, предавать его. И всё же, даже сквозь пелену, он услышал где-то далеко, за стенами склада: звук мотора. Гулкий стук шагов. Отрывки командных голосов. Эти звуки были тонкими, едва уловимыми, но именно они зацепились в сердце.
«Он здесь. Он должен быть здесь».
Тэхен повторил это про себя, словно молитву.
Альфа напротив наклонился ближе, его ладонь легла на щёку, не пощёчина, а холодный жест хозяина. Голос его был глухим, с хриплым смешком:
- Настоящее удовольствие - это испытание. Я покажу тебе, что такое сила.
Слова были страшнее прикосновений. Они лишали воздуха, а руки, нагло ползущие за подолы рубашки, вырывали из груди остатки надежды.
Но даже если тело сдавалось, даже если сознание плыло, даже если чужие руки обнажали его грудь - надежда держала Тэхена.
Склад задрожал от первого шума - он ворвался не сразу, а волной: сперва сдержанный топот ног, будто земля на улице содрогнулась; затем чей-то пронзительный крик на ямайском, и сразу за ним гулкий лязг железа, треск, будто рушатся двери, не выдержав напора. Воздух сгустился, и даже лампы под потолком качнулись, бросая нервные блики. Люди Рафаэля заёрзали. Несколько, что стояли у входов, дернулись, переглянувшись; тревога заплясала в их глазах. Они поспешили ближе к альфе, ища его решения, его команды.
- Босс! - голоса звучали ломко. - Это Галли. Это его люди, они уже внутри.
Рафаэль приподнялся с ленивым достоинством, будто всё происходящее было не угроза, а спектакль, где он играет главную роль. Выровнял спину, поднял голову. Его массивная фигура заслонила ламповый свет, и Тэхен оказался полностью в его тени.
Уголки губ альфы дрогнули, скользнула улыбка, жестокая и самодовольная.
- Значит, этот щенок не врал.
Снаружи нарастал хаос. Очередь автоматов разорвала тишину склада, гулкая и сухая, и всё пространство будто содрогнулось. Люди Рафаэля бросились к ящикам, хватая оружие, перекрикивая друг друга. Кто-то споткнулся, ругнулся, кто-то выстрелил слишком рано, пуля отскочила искрами от металлической балки. Но сам Рафаэль не шелохнулся. Он остался возле Тэхена, неподвижный, как камень, словно именно он был центром этого бури.
И тогда в хаос вошёл он.
Галли.
Сначала Тэхен не поверил. Всё напоминало сон, туманную иллюзию, что рисует отчаянный разум. Но силуэт был слишком отчётлив, слишком яростно настоящий, чтобы быть лишь фантазией. Белый костюм разорвал полумрак, свет скользнул по ткани, как по броне. Широкие плечи, выпрямленная спина, уверенная поступь, и шаги, будто он не прорывался в логово врага, а возвращался домой. В правой руке был пистолет, и само напряжение пальцев на рукояти было обещанием: он стреляет без колебаний. Его волосы, светлые и гладкие, казались ещё глубже на фоне тусклого света, что пробивался из проржавевших окон.
Но главное это был взгляд.
Глаза, от которых у Тэхена всегда останавливалось дыхание: холодные, острые, как сталь, но в самой глубине горящие огнём, который оживлял и пугал. Сейчас эти глаза прожгли пространство склада и нашли его.
И в тот миг всё остальное исчезло.
Крики людей Рафаэля, топот, оружейный звон, запах пороха - всё слилось в мутный шум, растворилось. Тэхен видел только Галли. Мир размывался, как акварель, смываемая дождём. Лица врагов, их руки со стволами, сам альфа стоящий рядом, словно стена между ними, всё превращалось в серые пятна. Лишь одна фигура, белая, чёткая, устремлялась сквозь хаос, и именно к нему.
В груди что-то сжалось и вдруг распалось, словно тяжёлый камень, веками давивший на сердце, рухнул в пропасть. Воздух, такой тяжёлый до этого, ворвался в лёгкие свободным, обжигающим глотком тропиков и табака. Омега вдохнул впервые за всё это время - по-настоящему глубоко.
Тэхен хотел закричать, позвать его, броситься вперёд, но горло предательски сжалось. Голос не слушался. Всё, что сорвалось с губ это шёпот, едва слышный, сухой, но наполненный всей силой веры, отчаяния и надежды.
- …Галли.
И имя это стало его молитвой. Последней и единственной.
Для Галли же время замедлилось.
Пыльный воздух склада был густ, будто пропитан гарью ещё до первой крови. Сквозь разбитые окна сочился сумеречный свет, окрашивая бетон и ржавчину в серый, выцветший тон. Всё вокруг будто потеряло краски, но посреди этого мрака одно пятно выжигало его зрение - Тэхен.
Он увидел его сразу.
Даже среди десятков вооружённых людей, среди гулких шагов, среди криков на чужом языке, он был центром, якорем, точкой, ради которой этот мир всё ещё имел смысл.
Его омега. Его судьба. Его смысл.
Тэхен сидел на холодном бетоне, прижавшись к железной балке, словно искал в ней хоть каплю опоры. Руки стянуты грубой верёвкой за спиной, запястья горели, кожа под ними покраснела. Его рубашка была разодрана на груди, мокрая ткань свисала клочьями, открывая хрупкое тело, лишённое защиты. На губе была тёмная полоса крови, засохшая по краю. Щёки бледные, с пятнами, глаза затуманенные, веки тяжелы, будто каждая секунда держалась через силу.
И Галли понял. Не нужно было спрашивать, ему что-то дали. Алкоголь, наркотик это было не неважно. Но это что-то, что убивало ясность и делало тело мягким, слабым. Его ломали. Его готовили.
И в тот миг внутри Галли что-то оборвалось.
Ярость взметнулась стремительно, как огонь в сухом лесу. Сердце ударило один раз, другой, каждый удар отзывался в висках, гулко, словно удары молота. Пальцы так сжали рукоять пистолета, что металл скрипнул. Вены на руках набухли, а мир перед глазами окрасился в красное. Хищник внутри, тот, что жил в нём, цепной зверь, которого он держал годами под контролем - сорвался. И впервые за долгое время Галли понял, что теряет контроль. Теряет из-за одного вида: его омеги, сломанного, но всё ещё смотрящего на него.
И в этом взгляде, сквозь туман, сквозь боль и дурман, он увидел главное. Тэхен верил. Несмотря ни на что в его глазах читалась мольба и ожидание спасения.
И в груди Галли что-то сжалось ещё сильнее.
Он не позволял себе эмоций, никогда, ведь это могло навредить его империи. Холод, логика, расчёт это его привычные инструменты. Но теперь, когда перед ним сидел Тэхен, сломанный, униженный, с тенью боли на лице - всё это оказалось пустым.
В груди бушевало только одно: ярость.
Он шагнул ближе, медленно. Пистолет был направлен прямо в сердце Рафаэля - и вся его сдержанность, весь холодный расчёт не мешали ему сжечь врага взглядом. Голос прозвучал низко, глухо, словно сдавленный изнутри, и в этой глухоте слышалась угроза, от которой даже стены, казалось, дрогнули:
- Что. Ты. С ним. Сделал.
Слова рвались сквозь зубы, как раскалённое железо. Галли не нужно было представлений, он знал, кто из всех этих людей Рафаэль. Его нельзя было спутать. Не по одежде, не по оружию, а по взгляду: хитрая, кривая ухмылка, уголки губ, дрожащие от удовлетворения. Альфа, привыкший держать всё в руках, даже чужие жизни. И именно он теперь стоял перед ним.
Рафаэль не ответил сразу. Он смотрел на Галли, затем на Тэхена, потом снова на Галли, и ухмылялся. Его улыбка была полна насмешки, словно он уже выиграл эту партию. Пальцы Рафаэля скользнули к поясу. Быстро, но без паники, будто всё происходящее было заранее просчитано. Он схватил Тэхена за руку, рывком поднял его с пола. Омега дернулся, ноги подогнулись, но Рафаэль удержал, вдавив в бок коленом, словно игрушку.
И в тот же миг блеснул металл.
Нож.
Лезвие встало к шее Тэхена так близко, что кожа чуть прогнулась. Свет сумерек отразился на стали холодным, белым огнём.
- Если он так дорог тебе, - голос Рафаэля был глухим, но в нём звенела победа. - Ты и твои люди опустят оружие.
Галли услышал, как за его спиной, среди его бойцов, прокатилось волнение. Металлический звон, кто-то потянул затвор, кто-то вдохнул слишком резко. Но он не отвёл взгляда от ножа. Омега в грубых руках дрожал. Он был слишком слаб, чтобы сопротивляться, и стоял только потому, что его держали. Глаза его плавали, но даже сквозь туман в них было что-то, похожее на страх, отчаянное сопротивление и... вера. Вера, что он не останется здесь, а нож, приставленный к горлу, всего лишь временность.
Галли чувствовал, как каждый вдох даётся ему через боль. Как будто стальной обруч сжимал его грудь. Рафаэль чуть сильнее прижал нож к горлу Тэхена, а на коже выступила тонкая красная царапина.
И это стало последней каплей.
Галли ощутил, как зверь внутри рвёт все оковы. Холодный, выверенный босс исчезал, в нём оставался только альфа, готовый разорвать мир только ради одной жизни. И воздух между ними натянулся, как струна. Каждый вдох, каждый шорох стали частью этой тишины, перед тем как мир снова взорвётся.
Но он не сопротивлялся.
Галли, тот самый, кого боялись и чьё имя на острове шептали с оттенком почтительного страха, сделал то, что никогда бы не сделал в иных обстоятельствах: медленно, осторожно, подчёркнуто без резких движений он первым наклонил руку с пистолетом и опустил оружие на бетонный пол. Металл коснулся земли с глухим, резонирующим звуком, и этот звук эхом разошёлся по складу, будто удар гонга, возвещающий начало не боя, но испытания. Его люди последовали его же примеру, нервно между собой переглядываясь.
Галли не повиновался, он считал. Он действовал, как волк, попавший в ловушку: не делал шагов вперёд, но каждый его мускул оставался готовым. Альфа поднял руки вверх, ладонями наружу, и в этом жесте не было покорности, лишь опасное спокойствие хищника, затаившегося перед прыжком.
И всё же внутри него, в том месте, которое он не показывал никому, кроме разве что самого себя в последние бессонные ночи, бурлила ненависть - к собственной беспомощности перед этим омегой. Словно все предыдущие года его не существовало, словно альфа жил в тумане, и только сейчас, с первым вздохом его запаха, как глаза впервые увидели красную макушку в отеле - мир вокруг оказался таким ярким и резким, что даже слепило. И Галли всегда знал, что когда-нибудь придётся платить за то, что он позволил себе лишнее. Связь, чувства, слабость, обретённая в лице одного человека. Но он не думал, что расплата придёт так быстро.
Но он не чувствовал сейчас себя слабым, даже когда был безоружен, даже когда его люди за спиной в полном недоумении опустили оружие. Даже когда все вокруг думали, что он теперь кукла в чужих руках - Галли был уверен в том, что делает. Иногда, чтобы выиграть войну нужно отступить в бою, и это не значит поражение. Но совсем не многие это понимали, и в глазах Рафаэля тоже этого не было: только осознание мнимой собственной победы.
Рафаэль усмехнулся, видя, как грозный противник, тот самый, кого никто и никогда не заставлял склоняться, стоит теперь с поднятыми руками, а оружие его покоится у ног.
- Ах, вот так значит, - голос Рафаэля, с хрипотцой, с тяжёлым мексиканским акцентом, звучал тягуче, словно он смаковал каждое слово. - Сам Галли, король этого острова, тот самый лев, что держит всех за горло... и что я вижу? Его можно поймать вот так просто, если дотронуться до его... слабости.
И, не давая никому опомниться, он резко толкнул Тэхена в спину. Омега, шатаясь, шагнул вперёд, но его тут же подхватил один из людей Рафаэля, здоровяк с широкими плечами и грубыми руками. Одним движением тот скрутил руки за спиной, сжал запястья так, что хрустнули суставы, и приставил нож к его горлу, не давая даже шанса вырваться.
Тэхен дернулся, задыхаясь, и его глаза, затуманенные, блестящие, мельком встретились с глазами Галли. В этих глазах не было просьбы - только отчаянная вера, тонкая, хрупкая, но от того ещё более невыносимая.
Галли не отвёл взгляда.
- Шлюха, - почти лениво бросил Рафаэль, глядя на омегу, затем снова перевёл взгляд на Галли. - Вот твоя слабость? Вот ради кого ты готов бросить весь свой чёртов расчёт? Никогда бы не подумал, что такая легенда окажется так банально уязвима.
Рафаэль ходил по кругу, медленно, словно зверь в клетке, вертя в руках нож, перекидывая его с ладони на ладонь. Лезвие сверкало, разрезая тьму склада вспышками холодного света. В каждом его шаге чувствовалась насмешка, уверенность, желание показать, что он хозяин этой сцены.
- Я ведь столько слышал о тебе, Галли, - продолжал он и его слова тянулись, словно липкий дым. - И знаешь, что я думал? Что у тебя нет слабых мест. Что ты зверь, который всегда идёт по правилам джунглей: без семьи, без привязанностей, без тех, кого можно использовать против тебя. А выходит, - он усмехнулся и мотнул головой в сторону Тэхена. - Всё куда проще. Достаточно подбросить приманку, и лев сам приходит в мышеловку. Как же повезло мне поймать именно его.
Галли не ответил. Он стоял, как статуя, его лицо оставалось холодным, только в глубине глаз клубилась тьма. Рафаэль хохотнул, смех его разнёсся по пустому складу, ударяясь о стены и возвращаясь обратно эхом.
- И знаешь что, - он приблизился ближе к альфе. - Я даже удивлён. Я хотел познакомиться с тобой. Глаза в глаза. Хотел понять, правда ли ты такой, каким тебя описывают. И вот ты стоишь передо мной. Только не думал, что это будет настолько легко.
Он остановился всего в шаге от Галли. Смотрел прямо в его глаза, ухмыляясь так, словно уже одержал победу.
- Сам король острова под моим контролем, - тихо, почти шепотом говорит прямо в лицо, находясь в нескольких сантиметрах.
Галли молчал. Его дыхание было ровным, но каждый вдох отдавался в висках стуком крови. И тогда Рафаэль, прекратив крутить нож в руках, поднял его. Медленно, словно наслаждаясь каждым мгновением, он вытянул руку и кончиком лезвия коснулся груди Галли. Чуть выше сердца, там, где под расстёгнутой на пару пуговиц белой рубашкой виднелся край татуировки.
Холод стали проник сквозь ткань, и в этот миг смех исчез с лица Рафаэля. Его глаза вдруг потемнели, и он посмотрел прямо в глаза Галли, уже без ухмылки, без игры. Серьёзно.
Мир застыл.
Галли не шевельнулся, он позволил лезвию коснуться кожи, позволил этому безумцу думать, что он держит власть. Но внутри него зверь рвался наружу, желая перегрызть врагу глотку. Рафаэль наклонил голову чуть вбок, словно прислушиваясь к дыханию противника.
- А теперь скажи мне, - произнёс он тихо, но так, что звук пронзил всё помещение. - Насколько ты готов зайти ради этой своей слабости? Насколько глубоко король готов пасть ради своей шлюхи?
И лезвие чуть сильнее вдавилось в грудь, оставив едва заметный красный след. Склад дышал тишиной, она разрослась внутри тяжёлая, вязкая, как дым. Казалось, воздух стал плотным, будто каждая частица несла на себе груз чужих слов, угроз и напряжения. Люди с обеих сторон, и бойцы Галли, и подручные Рафаэля, все стояли, не решаясь даже моргнуть, не то что пошевелиться. Любое движение могло стать спусковым крючком, любой вздох искрой, от которой полыхнёт все вокруг.
И в этой тишине слышно было, как трещит металл старых балок над головой, как капает с крыши редкая вода, просочившаяся сквозь проржавевший шифер. Всё это сливалось в странную симфонию и от неё кровь стыла в жилах.
Галли стоял неподвижно. Его руки по-прежнему были подняты, оружие лежало у ног, но в его осанке не было поражения. Он выглядел так, словно сам решил именно так встать, словно именно так задумал, и это была лишь часть игры. Но внутри он чувствовал, как каждая клетка тела кричала, требовала броситься вперёд, вырвать омегу из чужих грязных рук и разорвать того, кто посмел его коснуться.
Рафаэль медленно убрал нож, отстранившись, будто сам чувствовал, что нельзя переборщить, нужно дать льву поверить, что у него ещё есть выбор. Но стоило ему отступить на пару шагов, как в его взгляде снова появился знакомый блеск: издевательский, ядовитый.
- Красиво, - протянул он, растягивая слова. - Очень красиво и достойно с твой стороны. Но давай без игр, Галли, мне не нужны твои острые взгляды. Мне нужно кое-что куда ценнее.
Он сделал шаг вперёд, его сапоги громко гулко стукнули по бетонному полу, и этот звук словно ножом разрезал тишину.
- Я хочу Монтего-Бей, - его голос стал резким, словно щёлкнул кнут. - Взамен на жизнь этого мальчишки я хочу его целиком. С твоими людьми, с твоими маршрутами, с твоими потоками. Всё. Ты забираешь свои грязные руки и уходишь, как и все твои шавки тоже. Ты и сам знаешь, я всё равно его отберу, но если отдашь сейчас - я сохраню ему жизнь.
Альфа усмехнулся, переводя взгляд с Галли на Тэхена, словно подчёркивая сказанное. Чужие руки с ножом в горла омеги напряглись, сильнее сжимая его. В тени у стены Джун сжал кулаки так сильно, что побелели костяшки пальцев. Его глаза сверкнули яростью.
- Да ты охренел... - вырвалось у него, и голос прозвучал, как удар.
Несколько людей Рафаэля тут же напряглись, подняв оружие, готовые стрелять. Но Галли, не отводя взгляда от Рафаэля, коротко и резко бросил:
- Джун, тихо.
И тот осёкся, кусая губу, но взгляд его оставался прикован к врагу, словно он готов был в любую секунду броситься.
Рафаэль довольно усмехнулся.
- Вот так, - сказал он, покачивая головой. - Даже твои собаки злятся, а ты держишь их на поводке. Но вопрос-то я задал тебе, не им. Ну что, лев, готов ради этой сладкой омежки отказаться от своей империи?
Рафаэль шагнул ближе, и теперь между ними оставалось всего пара сантиметров. Его глаза, тёмные, блестящие, смотрели прямо в глаза Галли, словно хотели выудить каждую эмоцию, каждую слабость. И тогда Галли заговорил. Его голос был тихим, но в этой тишине каждый слог звучал, как удар молота.
- Монтего-Бей не твой, Рафаэль и никогда им не будет.
Он сделал паузу, взгляд его стал холоднее льда.
- Но если ты думаешь, что можешь заставить меня торговаться с тобой, угрожая моей слабостью - ты глубоко заблуждаешься. Потому что их у меня нет.
Слова легли тяжело, без лишних украшений, и в них была та сила, что не требует крика. Рафаэль замер на секунду, замешкав. Его губы дрогнули, ухмылка чуть ослабла: неужели он ошибся? Неужели Галли все же не готов пойти на его поводу, неужели этот омега не стоит такого ценного узла как Монтего-Бей. И неужели он сам, устроив цирк, оказался загнан в клетку. Но затем альфа снова заулыбался, будто отмахнулся. Только глаза потемнели, и это не осталось незамеченным.
- Значит, вот так... - протянул он. - Хорошо. Тогда посмотрим, как тебе понравится другое условие.
Добиваясь все же своего, он резко развернулся и пошёл к Тэхену, к горлу которого нож выдавили сильнее, заставив покраснеть шее от лезвия.
Омега всё ещё был в сознании, но его глаза плыли, веки опускались тяжело, движения были вялыми. Тэхен, не совсем уже понимая что вокруг происходит, все же попытался отшатнуться, но руки крепко держал человек сзади, а нож всё так же блестел у горла.
Рафаэль остановился вплотную к омеге. Его рука поднялась, пальцы скользнули по шее Тэхена, медленно, словно смакуя. Он наклонился, и, проведя пальцами по коже омеги, после облизал их с демонстративной медлительностью.
- Сладко, - сказал он тихо, сдавленным голосом. - Очень сладко. И если уж эта сладость не так тебе важна, Галли, попробую ка я ее окончательно на вкус.
И затем - рывок. Его руки схватили за ткань рубашки, и та с треском разорвалась, звук прорезал воздух. Тонкая белая ткань не выдержала, распадаясь, обнажая плечи, грудь, плоский живот омеги под холодным светом ламп. Тэхен зажмурился, пытаясь оттолкнуть его, но сил не было. Тело предавало, алкоголь в крови сковывало движения. Его дыхание стало прерывистым, сердце билось слишком громко, он пытался вырваться, но только дрожал, чувствуя, как холодная ткань скользит вниз.
И в этот миг что-то внутри Галли оборвалось.
Он видел не просто картину, он чувствовал запах крови на губах омеги, видел расплывшийся взгляд, слышал хриплый вдох. Видел, как чужие взгляды наполнены похотью, как они смотрели на полуобнаженного омегу. Его омегу. И это стало последней каплей.
Все годы самоконтроля, все правила, все привычные рамки - рухнули в один миг.
Движение было быстрым, точным, без колебаний. Его рука скользнула за спину, под пиджак, и пальцы сомкнулись на металле. В ту же секунду пистолет вынырнул наружу из кобуры, будто всегда был готов к этому моменту.
И воздух разорвал звук выстрела.
Громкий, пронзительный, он взорвал тишину склада, заставив стены дрогнуть, а птиц за окнами сорваться в небо.
Мир застыл.
Give us a little love - Fallulah
В груди у каждого, кто был свидетелем, на миг прекратилось дыхание.
Рафаэль стоял вплотную к омеге, его пальцы рвали ткань, обнажая кожу Тэхена, выставляя его не как человека, а как трофей, как сломленную игрушку. Его улыбка была слишком широкой, а взгляд хищным. Он наслаждался моментом, будто уже победил, будто сам воздух принадлежал ему.
И именно в этот миг раздался выстрел.
Гулкий, короткий, будто сердце сжалось в груди и лопнуло. В закрытом пространстве звук отозвался грохотом, ударив по ушам, по вискам, по самим костям. Словно сама сталь стен содрогнулась.
Рафаэль не успел даже моргнуть. Его взгляд, ещё секунду назад полный торжества, застыл. В тёмных глазах промелькнуло недоумение, мгновенная пустота, и поверх всего этого на последок отпечаток смерти. Она пришла к нему не медленно, а резко, окончательно. Алое пятно на затылке измазало его волнистые темные волосы, и тело дёрнулось назад, а потом, словно в замедленном падении, рухнуло на холодный бетон.
И мир раскрылся.
За широкой фигурой альфы, там, где ещё мгновение назад Тэхен видел только его похотливую тень, теперь стоял он. Галли.
Белый костюм, чуть распахнутый ворот, плечи прямые, рука вытянута вперёд, в ней было оружие, из ствола ещё клубился дым. Его взгляд был холодный, смертельный, но в то же время полный такой ярости, что трудно было смотреть.
И эта картина врезалась в сознание Тэхена, как видение: его альфа, не святой, не ангел, но тот, кто разрубил саму ткань мира ради него.
Секунда тишины вокруг тянулась вечностью.
Казалось, что даже воздух боялся пошевелиться. Люди обеих сторон замерли, оружие застыло в руках. Никто не мог поверить в то, что только что произошло. Никто не смел принять, что совершено то, чего не должно было случиться.
А вокруг хаос.
Но всё это было фоном.
Для одного. Для той истины, которую все осознали: правила больше не существуют.
В преступном мире есть свои законы. Жёсткие, древние, такие же хрупкие, как стекло, и такие же крепкие, как кости. Их соблюдают, потому что иначе рушится баланс.
Но главное правило гласило о том, что никогда не трогать босса. Никогда не убивать его. Потому что, если это сделано, пути назад нет. Начинается война, в которой не будет переговоров, не будет нейтральных сторон. Это война до последнего дыхания, до последней капли крови. В ней выживает только одна стая, одно имя. Или же никто.
Галли знал это. Он знал, что руки мексиканцев теперь развязаны.
Каждый его шаг, каждая мысль были выстроены вокруг этих правил, потому что именно они держали его империю. Он знал цену баланса, цену силы и цену крови. Но в ту секунду сделал иной выбор, ранее никогда бы не поверив в собственный поступок.
Галли выбрал не людей, не власть, не империю.
Он выбрал омегу.
Альфа выбрал Тэхена, и этим выстрелом перечеркнул всё.
Потому что не мог позволить этому подонку жить. Не мог позволить, чтобы в мире оставался тот, кто коснулся его омеги, кто влил в его тело яд алкоголя и собирался сорвать с него всё человеческое. Галли не раздумывал, когда достал оружие из кобуры, не сомневался, когда дуло пистолета было направлено на Рафаэля и когда он нажал на курок. В нём не было колебания. Была только ярость, только огонь в венах, только зверь, рвущийся наружу. И этот выстрел был не просто убийством, это было признание. Громкое, оглушительное, сказанное не словами, а выстрелом:
«Он мой, и я убью весь мир, но не позволю навредить ему».
И теперь, когда тело Рафаэля лежало у ног Тэхена, мир раскололся. Больше не было для них правил. Больше не было границ. Осталась только война.
Пыль от выстрела всё ещё висела в воздухе, кружась тяжелыми, едва различимыми облачками, пропитывая пространство запахом жженого пороха и разогретого металла. Она словно застыла между бетонными стенами склада, не давая ни вдохнуть, ни выдохнуть, как напоминание о том, что эта секунда изменила всё. Где-то за дверями перекликались гулкие шаги, перекатывались голоса, накатывал на берег приглушённый шум моря, спокойный и безразличный, как всегда бывает с природой, когда человек рушит сам себя. Но внутри этого замкнутого пространства, в душном, пыльном нутре старого портового склада, всё бурлило, словно сама тьма ожила: люди Рафаэля, обезумевшие от вида своего павшего босса, уже доставали оружие, их лица перекосила смесь ярости и ужаса, и каждый понимал, что обратного пути не осталось; в то же самое время люди Галли, мгновенно осознавшие, что их шаг привёл к точке невозврата, сжались в единый живой кулак, выстраиваясь плечо к плечу, готовые выдержать первый удар и стоять до конца, ведь выбора не существовало больше ни для кого.
Тэхен видел всё это, эти вспышки металла в руках, напряжённые движения, угрожающий гул голосов, но его сознание словно отказалось принимать хаос вокруг; всё это стало далеким, размытым фоном, как эхо из другого мира. Его взгляд цеплялся только за одну фигуру, которая в тот миг была для него всем.
Галли.
Он стоял в центре этого бушующего ада, прямой и неподвижный, как скала, которую не может сдвинуть ни шторм, ни время. Лицо его застыло, холодное и жёсткое, словно высеченное из камня, и в этой маске невозможно было прочитать ни сомнения, ни страха. Но в его глазах горело нечто иное: огонь, который невозможно было спутать ни с чем. В нём не было сомнения или паники, в нём горела ярость, безмолвная клятва, тот самый внутренний пламень, что делает альфу больше чем человеком. Этот взгляд пронзал, как лезвие, острый и хищный, но именно в нём Тэхен видел своё спасение, свою единственную реальность, единственную правду.
И где-то на грани сознания, в туманной полутьме, где его тело слабело от выпитого алкоголя и силы постепенно ускользали, он услышал не столько звуки вокруг, сколько самого себя. Услышал стук собственного сердца, неуверенный, сбивчивый, неровный, но уже не бьющийся в клетке ужаса, не сжатый холодом отчаяния. В этих ударах было что-то иное: жизнь, возвращение, уверенность в том, что он ещё дышит, ещё живёт. Потому что Галли пришёл. Потому что он оказался здесь, в этот момент, несмотря ни на что. Потому что он его спас.
И всё вокруг вдруг стало неважным. Потому что именно ради него, ради того, чтобы его тело не осталось игрушкой в чужих руках, ради того, чтобы он мог ещё вдохнуть и произнести его имя, Галли переступил грань, нарушил самое главное правило, то, что хранило равновесие преступного мира.
И этот шаг был пугающим для людей Галли, он был страшен, как пропасть, над которой ломается земля. Но в то же время он был единственным, что омега мог назвать прекрасным.
Пламя хаоса разгорелось в одно мгновение.
Люди Рафаэля рванулись вперёд, точно стая обезумевших волков, их крики резали пространство, оружие блеснуло в тусклом свете ламп, и воздух наполнился металлическим скрежетом, топотом, тяжёлым дыханием. Первым к упавшему боссу кинулся тот самый крупный альфа, державший Тэхена, широкоплечий, грубый, с налитыми кровью глазами. Он оттолкнул омегу, словно ненужную куклу, и рванулся к Рафаэлю, а в его движениях звучала ярость и отчаяние.
Но в тот же миг люди Галли, словно один организм, отточенный годами верности, среагировали молниеносно. В едином движении автоматы поднялись, щёлкнули предохранители, и воздух прорезала первая очередь. Металл загрохотал, стены зазвенели от рикошетов, тела бросило на бетонный пол. Мексиканцы пытались ответить, но пули настигали их раньше, чем успевала подняться рука.
Тэхен в эту секунду почти не видел всего, его ноги подломились, сладкая слабость разлилась по телу, и он рухнул на холодный пол, не в силах больше держаться. Затуманенный взгляд плыл, но среди хаоса, в самом его сердце, он всё равно видел только одного.
Галли шёл к нему, будто сквозь бурю, будто через пламя ада. В его шаге не было ни тени сомнения, ни страха, и каждый выстрел его людей, каждый крик и стук металла лишь отдаляли от него мир, открывая путь. Галли, не замедлив ни на миг, оказался рядом, опускаясь на колени у плеча Тэхена. И в тот же миг он снял с себя белоснежный пиджак, тот самый, в котором вошёл в этот склад, сверкая холодной яркостью среди мрака, и набросил его на обнажённое тело омеги, прикрывая от чужих глаз и холода.
- Всё нормально, - его голос прозвучал так низко и спокойно, что сам воздух словно на миг стих, послушно подчиняясь его уверенности. - Теперь всё хорошо. Я рядом, ты в безопасности.
Эти слова легли на омегу мягким покровом, будто рушили стены, которые сжимали его всё это время.
Гул боя не прекращался. Пули свистели, рвались очереди, кто-то падал, кто-то кричал; бетонные стены дрожали, и казалось, что весь склад превращается в живое пекло, в ад, наполненный огнём и кровью. Но для Тэхена этого больше не существовало. Для него была только эта точка в мире, где руки, что подхватили его и удерживали, ткань дорогого пиджака, пахнущего альфой, его дыхание, ровное и твёрдое, запах табака и тропического дождя, тот самый запах, что теперь говорил о доме, о безопасности, о том, что можно закрыть глаза и не бояться.
Накопившиеся слёзы застилали взгляд омеги, тёплые, солёные, но такие долгожданные. Они несли с собой не только боль, но и облегчение, сладкое, как свобода после долгого плена. Он дождался. Галли пришёл, он спас его. И всё, что было до этого, весь кошмар, весь страх, грязные руки, что тянулись к нему, цепи на запястьях, алкоголь, прожигающий горло, всё исчезло, стало чужим сном.
Тэхен уткнулся лицом в его шею, глубоко вдохнул, жадно, так, словно хотел заполнить себя этим запахом до края, чтобы ни капли места не осталось для тьмы. Его губы дрожали, грудь вздрагивала, но он не пытался больше говорить, потому что слова были лишними. Всё, что омега хотел сказать, было в этом прикосновении, в этом отчаянном жадном вдохе, в том, как он прижался к нему.
Галли держал его крепко, прикрывая собой от хаоса за спиной. Его взгляд был холодным, стальным, и даже сидя на полу он оставался властным, величественным, словно сама смерть, пришедшая сюда по душу врагов. Но в движениях его рук, которыми он удерживал Тэхена, было столько бережности, столько нежности, что она ломала любую броню.
И этот контраст был словно сама жизнь: за спиной война, впереди смерть, всё вокруг рушится в крови и металле, но здесь, в его объятиях, было то единственное, что стоило любой цены. И Тэхен, уткнувшись в него, впервые за долгое время почувствовал, что он в самом деле жив. Что всё это не сон. Что он действительно дождался его и больше не один.
Склад утонул в грохоте выстрелов, в резком звоне автоматных очередей, что разрывали воздух на нити, в криках и глухих стонах, отражавшихся от бетонных стен. Люди Рафаэля, обезумевшие от ярости и от ужаса, метались к выходу, в отчаянной попытке переломить бой или хотя бы спастись от неминуемого конца. Их лица были искажены, глаза полны животного страха, пальцы дрожали на курках, и всё же каждый их шаг был напрасен: люди Галли, выстроенные плечом к плечу, отвечали огнём без пощады, и каждый, кто пытался приблизиться, падал под натиском стальных пуль.
Тяжёлый запах пороха заполнил лёгкие, прилипал к коже, смешиваясь с солоноватым дыханием моря, что доносилось из-за стен. В воздухе витал привкус крови, густой и металлический, словно сама земля впитывала этот хаос, чтобы никогда не отпустить. С каждой секундой битва всё больше напоминала бездушный шторм: грохот, крики, свист пуль, тяжёлые тела, падающие на бетон.
Тэхен слышал это, но воспринимал как сквозь стекло. Его взгляд, расплывчатый от усталости и дурмана, видел лишь силуэт, только ту фигуру, что заслоняла его от этого ада. Галли сидел перед ним, прикрывая своим телом, и весь этот мир рушился за его спиной, но для омеги он оставался единственным островом, единственной твердью, за которую можно было держаться. Тэхен лишь уткнулся в его шею, вдохнув запах табака, что всегда был с ним на этом острове, и этот запах теперь казался ему лучшим лекарством от страха. Оберегом.
Галли молчал, только его руки крепче сжимали омегу, и в этих руках не было ни дрожи, ни слабости, только сила, только уверенность. Он слышал бой, чувствовал, как его люди отдают последние силы, чтобы удержать врага, и в груди его горела холодная ярость, но рядом с этим он чувствовал и другое: хрупкое тепло, что прижималось к нему всем телом, и понимал - всё это стоило действительно любой крови.
И, наконец, всё стихло.
Очереди оборвались, последние выстрелы прозвучали глухо, словно отдалённые удары молота. На миг наступила тишина, слишком резкая после шума, настолько острая, что звенела в ушах. Пыль от выстрелов и раскрошенного бетона ещё кружила в воздухе, словно туман, и сквозь неё было видно, как тела людей Рафаэля лежат без движения. Несколько человек, те, кто успел сообразить, рванули к дверям, исчезая в темноте ночи, оставляя за собой крики и гулкие шаги.
Люди Галли остались стоять. Многие были ранены: кровь проступала сквозь ткань рубашек, кто-то держался за плечо, кто-то за бедро, но ни один не рухнул, ни один не позволил себе стонать. Они стояли, дышали тяжело, и смотрели только в одну сторону.
На своего босса.
Галли сидел на полу, всё так же крепко прижимая к себе омегу, и в этот миг весь мир вокруг будто замер. Его люди молчали. На их лицах читалось всё: непонимание того, что только что произошло, страх перед тем, что они знали о законах этого мира, где убийство босса было равносильно подписанию смертного приговора, уважение к тому, что Галли осмелился, и одновременно сомнение, стоит ли гордиться этим шагом.
И всё же никто не осмелился заговорить.
Галли медленно поднял голову, его взгляд встретился с их глазами. Он был твёрдым, как сталь, но уже без той бурной ярости, что только что вырвалась из него. В этом взгляде не было колебаний: он говорил молча, что всё сделано, что обратного пути нет, и что каждое слово о сомнениях будет лишним.
Галли знал: они понимают, чем это обернётся. И он знал как никто другой, но пошёл на это. Ради него. Ради того, кого держал сейчас в руках.
Тэхен тихо всхлипнул, но уже не от боли и не от ужаса. Его руки, дрожащие, но упрямые, обвились вокруг шеи альфы, и он прижался ближе, словно боялся, что если отпустит хоть на миг - снова останется один. Губы омеги касались кожи на шее Галли, и в этом прикосновении было всё: страх, благодарность, отчаяние и нежность, сплетённые в один клубок.
Галли медленно, без резких движений, обхватив Тэхена под ноги и за талию, поднялся с пола. Он держал Тэхена на руках так, будто тот весил меньше пера, но в его движении чувствовалась сила, которая могла сокрушить любого врага. Белый пиджак сползал с омеги, скрывая обнажённое тело, ткань, пропитанная запахом альфы, становилась его щитом.
Развернувшись к своим людям, Галли посмотрел на них ещё раз. И этого взгляда хватило.
Многие отвели глаза, не в силах выдержать ту тяжесть, которая в нём горела. Кто-то смотрел с непониманием, с лёгким ужасом, словно только сейчас понял, что они переступили через черту. Другие, напротив, подняли головы чуть выше, и в их взгляде уже читалось уважение, потому что они знали: не каждый способен пожертвовать всем ради одного. И всё же никто не сказал ни слова.
Джун стоял ближе других. Его глаза встретились с глазами босса, и в них была та редкая ясность, которой не было у остальных. Он понимал лучше всех, во что они ввязались. Он понимал, что за этим шагом последует буря, что теперь их всех ждёт кровь, и никто не сможет избежать её. Но в то же время он понял и другое: этот омега, что дрожал в руках Галли, был теперь их центром, их смыслом, их живым знаменем.
Галли стоял перед ними с Тэхеном на руках, его плечи были прямыми, его взгляд твёрдым, и этим молчанием он говорил своим людям больше, чем сказал бы любыми словами. Он показывал: этот омега - теперь дороже для него, чем власть, дороже, чем жизнь каждого врага и союзника, дороже, чем сам мир. И если кто-то решит усомниться в этом, то пусть попробует взглянуть ему в глаза.
Тэхен дрожал, но прижимался всё ближе, цепляясь руками за шею, и его дыхание было горячим на коже альфы. А Галли держал его так крепко, что казалось не выпустит уже никогда, даже если сам мир обрушится им на головы.
Галли сделал шаг вперёд и в этом шаге была сила, уверенность и немая клятва: теперь он никому не отдаст его, никогда.
Воздух склада был густым и неподвижным, словно сам бетон впитал в себя страх, крики и запах крови. Но Галли, не оглядываясь больше ни на тела, ни на тех, кто остался дышать среди хаоса, просто вышел вперёд, крепко держа Тэхена на руках. Каждое его движение было ровным, уверенным, будто и не было вокруг урагана, только он и тот, кого нёс, и это было единственное, что имело сейчас смысл.
Его люди расступались молча. Никто не посмел ничего сказать, никто не решился встретиться с ним взглядом дольше, чем позволено. Одни смотрели с непониманием, они ещё не могли уложить в голове, что их босс пошёл против основного закона, что шагнул в бездну войны ради одного омеги. Другие смотрели со страхом, будто в руках Галли был не человек, а сама смерть, обернувшаяся к ним лицом. Гулко стучали шаги по бетонному полу, и каждый удар ботинка отзывался эхом под ржавыми перекрытиями. Галли шёл уверенно, и даже раненые его люди, цепляясь за стены, поднимались, чтобы последовать за ним, оставляя за спинами тела, которых на утро уже не будет.
На улице их встретил холодный ветер. Сумерки уже растворились, и ночь накрыла порт тяжёлым покрывалом. Где-то далеко шумело море, перекатываясь в темноте, словно напоминало о том, что остров слышит, знает и хранит все тайны. Воздух был солёным, острым, и в нём сквозила гроза, которая ещё не пришла, но уже дышала в спины.
Галли не остановился. Его белый костюм был теперь испачкан чужой кровью, пиджак, которым он укрыл омегу, сползал с плеч омеги. Альфа одной рукой он держал тело Тэхена, другой придерживал за колени, словно нёс самое драгоценное сокровище.
У машины его уже ждали. Люди, до сих пор держащие оружие, молчали. Кто-то хотел что-то сказать, но осёкся, одного движения взгляда Галли было достаточно, чтобы слова умерли на губах. Он подошёл к чёрной машине, и металлический блеск дверцы на мгновение отражал их обоих - альфу и омегу, два силуэта, странно переплетённых судьбой. Осторожно, так, будто боялся причинить хоть каплю боли, Галли опустил Тэхена на заднее сиденье. Его пальцы, грубые и сильные, вдруг стали мягкими, он поправил сползший пиджак, закрыл им оголённую грудь, разрезал ножом из бардачка руки, аккуратно на последок поцеловав следы от верёвок.
Омега был бледен, его дыхание рваное, но глаза такие живые, влажные от слёз. Они встретились с его взглядом, и Тэхен едва заметно потянулся вперёд, словно искал тепла. Галли не позволил расстоянию остаться между ними: он сел рядом, не думая о том, что видят его люди. Он позволял им видеть, насколько ему дорог этот омега, ставший теперь его слабостью. Его плечо стало опорой, и Тэхен тут же склонился к нему, уткнувшись носом в его шею, вдыхая запах табака, соли и тропического дождя, который всегда окружал Галли.
В этот миг шум боя и звон стали, стоявших ещё у склада, перестал существовать. Был только этот запах, эта близость, это тихое биение сердца рядом.
Джун сел за руль. Его лицо было напряжённым, губы сжаты, но руки на руле не дрожали. Он бросил взгляд в зеркало заднего вида. Там, на заднем сиденье, его босс держал омегу в руках, так, словно в этом заключалась вся суть его жизни. Джун видел и понимал, тот сделал выбор. И какой бы он ни был безумный, какой бы войной ни обернулся, никто из них не имел права идти против. Они были верны своему боссу.
Машина завелась, фары прорезали ночь жёсткими полосами света, и шины скользнули по мокрому асфальту, разрезая тишину. За ними оставался склад, пепелище, в котором уже начинала тлеть война, а впереди только ночь и дорога. Никто не говорил. В салоне стояла та самая тишина, что громче любых слов: уважение, страх, принятие. Каждый понимал - с этой минуты всё изменилось.
Тэхен, всё ещё дрожащий, прижимался крепче. Его пальцы сомкнулись на лацкане пиджака, словно он боялся, что если отпустит, всё окажется сном. Но Галли держал его, и в его взгляде, устремлённом в окно, отражалась решимость. Стальной, холодный взгляд, но без той бури, что бушевала ещё недавно. Теперь в нём была тишина, и в этой тишине рождалась новая клятва: никто больше не посмеет дотронуться до этого омеги, никто больше не посмеет поставить его жизнь на кон.
Машина ехала в ночь, колёса мерно били по асфальту, и этот ритм напоминал шаги, ведущие их в новое будущее.
Дорога до особняка Галли тянулась бесконечно. Асфальт мелькал под колёсами, фары прорезали ночной воздух, в котором витала смесь влаги и соли, и только мерный гул двигателя держал всех в состоянии зыбкого равновесия. Снаружи мир дышал грядущей бурей, но внутри машины царила тишина, напряжённая и плотная.
Тэхен, измотанный и отравленный всем, что с ним произошло, постепенно сдавался усталости. Его веки тяжело опускались, дыхание становилось глубже, ровнее, будто сам организм наконец позволил себе расслабиться рядом с Галли. Его голова скользнула на плечо альфы, пальцы всё ещё сжимали лацкан его пиджака, словно даже во сне он боялся отпустить. Галли сидел неподвижно, позволяя ему устроиться. Его взгляд был устремлён куда-то в темноту за окном, но мысли кружили только вокруг одного: он чувствовал вес этого тела на своём плече, слышал каждый вдох, и понимал, что ради этого мгновения, ради этих тихих вдохов - он уже сжёг половину своего мира и готов был сжечь остальное.
Когда колёса наконец остановились у ворот, Джун лишь коротко бросил:
- Приехали.
Но даже после этого Галли не сдвинулся сразу. Ему хотелось продлить этот миг ощущения тепла, доверия, близости. И всё же он осторожно, стараясь не разбудить, подхватил Тэхена на руки. Омега тихо вздохнул, но не проснулся, только крепче прижался к нему, будто на уровне инстинктов чувствовал: это его защита, его спасение.
Особняк встретил их тишиной и полумраком. Шаги гулко разносились по мраморному полу, но для Галли всё это было лишним шумом. Он поднимался по лестнице медленно, уверенно, как человек, несущий самое ценное. На втором этаже альфа вошёл в одну из гостевых спален. Белоснежные простыни, мягкая постель - слишком чуждое пространство для того, кто прошёл через ад. Но именно здесь Галли хотел уложить Тэхена, дать хотя бы временный покой.
Он осторожно опустил омегу на постель, поправил пиджак, что всё ещё укрывал его тело. Рубашка под ним была изодрана, кожа в следах грубости чужих рук, но теперь это было только прошлым. Галли медленно расправил простыню, укрыв его, словно оберегая от всего мира. И на секунду замер, не отрывая взгляда от лица. Спящий, расслабленный, беззащитный - Тэхен казался ещё моложе, ещё чище, словно время стерло с него все тени последних часов. И в этой тишине, под лёгкое дыхание омеги, Галли вдруг понял: никакие победы, никакая власть, никакие войны не имеют значения рядом с этим мгновением.
Он сделал шаг к двери, но задержался. Его рука коснулась дверной ручки, а взгляд снова вернулся к постели. И этот взгляд говорил больше, чем любые слова.
- Чон.
Голос за спиной был низким, усталым. Джун стоял в коридоре, опершись о стену, и смотрел на босса глазами человека, который слишком хорошо понимает, во что они все ввязались.
- Ты же понимаешь, что теперь будет, - тихо сказал он, не повышая голоса, будто боясь нарушить сон внутри комнаты. - Не только Монтего, весь остров загудит. Змеи не простят нам смерть Рафаэля. Они приползут, и это будет не просто удар. Это будет настоящая война.
Галли молчал. Его плечи оставались прямыми, лицо каменным, но в глазах, устремлённых на спящего омегу, была вся правда. Он слышал слова Джуна, но сердце отказывалось отвлекаться от того, что видел перед собой: Тэхен, живой, целый, дышащий. И, наконец, все же тихо ответил, почти глухо, но каждое слово было стальным.
- Я не мог позволить этой твари, что сделал с ним такое, дальше жить.
Тишина в ответ в коридоре затянулась густым полотном. Джун стоял неподвижно, в его глазах горело понимание того, чего другие пока не видели. Он знал, чем обернётся эта ночь, он был слишком давно рядом с Галли, чтобы не видеть, что эта случайность станет точкой отсчёта для чего-то большего, чем просто кровавые разборки.
Галли молчал, продолжая стоять у двери, словно охраняя её одной лишь своей фигурой. Его взгляд всё ещё был устремлён внутрь комнаты, туда, где под мягкой тканью простыни спал омега. С каждым вдохом Тэхена в груди Галли что-то замирало и вновь оживало. С каждой секундой он понимал всё яснее: он совершил то, чего не мог избежать.
Да, он убил босса, зная все последствия. Он нарушил закон, что держал остров в шатком равновесии, разорвал сеть правил, по которым жили и умирали целые кланы. Но стоя здесь, сейчас, он чувствовал: иного выбора у него не было. Его сердце, холодное и закалённое, когда-то отказавшее себе в слабости, впервые за долгие годы не послушалось разума. Оно выбрало.
И выбор был прост.
Жизнь одного омеги оказалась для него важнее спокойствия целого острова, важнее мира, важнее того, что он строил столько лет. Галли знал цену своим поступкам, знал, что завтра их будут обсуждать за каждым столом, что слухи растекутся быстрее, чем кровь по асфальту. Он знал, что его имя снова станет проклятием, теперь - ещё более страшным, чем раньше.
Но он также знал: если бы он позволил тому подонку остаться в живых, позволил бы хоть ещё на миг продолжить дышать рядом с Тэхеном, он бы предал не только омегу. Он предал бы себя.
Джун шагнул ближе, но так и не решился заговорить в ответ. В его взгляде была смесь уважения и тяжёлого осознания. Он видел Галли в сотнях ситуаций: с оружием в руках, в грязи уличных войн, за столом переговоров. Он видел его злым, холодным, беспощадным. Но сейчас он видел другое: в этом мужчине было нечто большее, чем лидер, чем босс. В нём был человек, который впервые открыто поставил на весы собственную империю и жизнь того, кого он держал на руках.
- Ты же понимаешь, - повторил Джун, и его голос был не упрёком, а признанием факта. - Они придут. Все. Остров пошатнется, и это будет на наших плечах.
Галли медленно вдохнул, позволив воздуху наполнить грудь. Он чувствовал каждую клетку своего тела, будто заново. В голове проносились картины будущего - кровь на улицах, огонь, предательства, как тьма медленно заползает на его территорию.
И всё же, несмотря на это, внутри не было ни сомнений, ни сожалений. Только уверенность.
- Пусть приходят, - произнёс он наконец, его голос был низким, ровным, но в нём звенела сталь, от которой мороз шел по коже. - Я встречу их всех.
Джун чуть склонил голову. Он понимал, что спорить бессмысленно. Да и сам он давно принял, что их судьба всегда была связана с кровью и войной. Но сейчас это принимало новые очертания. Теперь в их жизни появился кто-то, ради кого Галли пошёл против всего, ради кого он разрушил старый порядок.
И в этом была его сила. И его слабость.
Галли ещё раз обернулся. Его взгляд снова коснулся спящего лица Тэхена. Омега дышал спокойно, его губы слегка приоткрылись, ресницы дрожали во сне. И от этого вида Галли почувствовал странное, почти забытое ощущение, будто всё вокруг ожило, расцвело, его свет снова горит сквозь тьму.
Галли поднял руку, прикоснулся пальцами к дверному косяку, задержался на секунду, словно запечатывая этот момент в памяти. Затем медленно повернулся к Джуну, его глаза были холодными, но слова яростными, будто вырванными из самой глубины души.
- Запомни, Джун, навсегда - его жизнь теперь тебе важнее моей собственной, - сказал он тихо, но так, что в этих словах не было ни капли сомнения. - И не дай бог хоть один волосок упадёт снова с его головы - вся Ямайка утонет в крови.
Он закрыл дверь, оставив омегу за ней в безопасности, а вместе с этим поставив точку. Точку в своём выборе. В своём решении. В своей судьбе.