Саундтрек из пуль и регги

Paint it black - Ciara

Тэхен очнулся медленно, будто кто-то разворачивал его сознание слой за слоем, тянул его из вязкой глубины, где не существовало ни времени, ни боли, ни воспоминаний. Первым пришёл звук, далёкий и неровный, как гул прибоя за стенами. Вторым пришёл запах, едва уловимый, но удивительно родной: лёгкая терпкая горечь табака и влажная свежесть тропического дождя. Только после этого в тело ворвалось ощущение тяжести, неприятное и пронзительное, словно всё внутри налилось свинцом, а голова оказалась слишком тесным сосудом, готовым разорваться от давления.

Он застонал, едва приподняв веки, и мир вокруг сразу ударил слепящим светом. Комната была тихой, но непривычно светлой; белые шторы мягко пропускали утреннее сияние, и оно резало глаза, обнажая каждую морщинку боли на лице. Тэхен закрыл их снова, стараясь удержаться в темноте, но веки дрожали, и воспоминания начали пробиваться сквозь трещины забвения.

Тело отзывалось странно: он всё ещё был в тех же тёмных брюках, ткань которых неприятно липла к коже, словно впитала в себя страх и чужие прикосновения. Поверх его плеч и груди лежал чужой пиджак, белоснежный, слишком дорогой и слишком неуместный в этой постели. И всё же именно этот пиджак, пахнущий альфой, накрыл его, словно укрытие от всего, что было раньше. Омепа провёл пальцами по ткани, и лёгкая дрожь прошла по рукам, потому что прикосновение было слишком реальным, слишком живым, чтобы принадлежать сну.

С усилием он всё-таки заставил себя открыть глаза. Тяжёлая тень от ресниц упала на скулы, взгляд блуждал по комнате, пока не наткнулся на собственные руки. Запястья, белёсые и тонкие, были перечёркнуты грубыми красными следами. Кожа там казалась чужой: синяки, неровные полосы, будто нарисованные жестокой рукой. Тэхен провёл по ним осторожно, и боль была слишком явной, чтобы быть иллюзией.

И вместе с этим движением в голове что-то щёлкнуло.

Память.

Вспышками, обрывками, она прорезала сознание. Тугие верёвки. Тяжёлый голос с акцентом, в котором слышалось обещание боли. Резкий запах алкоголя, обжигающий горло. Хохот мужчин, шаги вокруг, холодный бетон под спиной. И главное - отчаяние, то самое, которое парализует тело, лишает голоса и делает каждую секунду невыносимо долгой.

Тэхен зажмурился и вжал лицо в подушку, будто так можно было оттолкнуть воспоминания. Но они возвращались снова, ярче, больнее. Ладонь, сжимающая его челюсть, голос, обещающий «поиграть», запах спирта, влитого насильно. Сердце ударилось в грудь, дыхание сбилось, и паника начала подниматься волной, словно он снова оказался там, на холодном полу склада.

И всё же в этой лавине образов, среди чужих рук и грубых голосов, вспыхнуло и другое воспоминание, совершенно иное. Белый свет костюма, холодный блеск пистолета, взгляд резкий, как сталь, и в то же время обжигающе тёплый, когда встречался с его собственным. Голос, который говорил: «теперь всё хорошо». Тёплый пиджак, накрывающий плечи. Объятие, в котором впервые за долгие часы не было ни угрозы, ни боли.

Тэхен приподнялся на локтях, но тут же опустился обратно. Слишком резкая слабость ударила по телу, мышцы отзывались ломотой, голова кружилась, будто его снова пытались окунуть в вязкую тьму. Он прикрыл глаза и глубоко вдохнул, пытаясь удержаться за реальность. И реальность всё ещё пахла им.

Галли.

Мысль о нём резала, потому что рядом с его образом жило всё остальное - выстрел, падение тела Рафаэля, крики, гул автоматных очередей. Он не помнил деталей, не знал, как закончилась та ночь, но знал главное: он выжил. Жив. И жив он потому, что Галли пришёл. Тэхен сжал ладонью пиджак на груди, словно боялся, что если отпустит, то и сам момент исчезнет. Ему было трудно понять, где заканчивается реальность и где начинаются мечты. Но одно он знал точно: всё, что случилось, оставило следы не только на его коже, но и глубоко внутри.

Сознание возвращалось неохотно, словно колебалось между двумя мирами: тяжёлым, вязким сном и реальностью, которая поначалу казалась такой же зыбкой. Тэхен лежал какое-то время неподвижно, прислушиваясь к тихим звукам вокруг. Это не был отель, не было ни городского гула за стеной, ни запаха кондиционера, ни приглушённого смеха Чимина да дверью. Здесь стояла другая тишина - плотная, словно оберегающая, тишина, которая не позволяла проникнуть ни одному чужому шуму.

Когда омега приподнялся и сел, опершись ладонями о постель, взгляд наткнулся на стул у самой кровати. На нём были аккуратно сложены вещи, простая белая футболка и тёмные шорты, новые, но явно не из тех, что покупают для гостей. Рядом, на краю сиденья, лежал сложенный пополам лист бумаги. Тэхен, ощущая всё ещё тяжёлую голову, потянулся и развернул его. Почерк был резкий, угловатый, и в этих буквенных росчерках легко угадывался характер автора:

"Твои вещи испорчены. Можешь надеть мои, когда проснёшься."

Всё. Ни обращения, ни подписи. Но Тэхену и не нужно было. Он сразу понял, кто это написал. Сердце, и так неровное после ночи, дрогнуло сильнее, когда его пальцы коснулись хлопковой ткани футболки. Она пахла свежестью, как будто только что вынута из шкафа, но вместе с этим в ней был тот запах, который омега уже успел запомнить, тот, что с самого начала поселился в его памяти и с каждой встречей становился всё роднее. Табак, лёгкая горечь мужского парфюма, и что-то ещё - тонкий, тёплый оттенок, который невозможно было описать словами, но который можно было узнать с закрытыми глазами.

Щёки Тэхена невольно порозовели. Это было так просто и так интимно одновременно. Носом уткнуться в ткань, вдохнуть запах альфы, почувствовать его присутствие, даже если самого Галли сейчас рядом не было. И, несмотря на то, что голова всё ещё раскалывалась от боли, он позволил себе задержаться на этом мгновении, как будто вдыхая доказательство того, что он спасён.

Он медленно стянул с себя чужой пиджак, белоснежный, слишком большой для его хрупкого тела, и аккуратно сложил его рядом. Ткань футболки приятно прохладила кожу, когда Тэхен натянул её через голову, а шорты, чуть свободные, обняли талию лёгким прикосновением. Всё сидело так, словно альфа отдал ему часть самого себя. И хотя омега не хотел поддаваться этим мыслям, сердце всё равно заколотилось быстрее.

Только когда он полностью переоделся, Тэхен осторожно поднялся на ноги. Его качнуло, и он схватился за спинку стула, стараясь перевести дыхание. Голова ныла, во рту стояла сушь, будто он пробежал под палящим солнцем сотни шагов. Но любопытство пересиливало слабость. Ему нужно было понять, где он находится.

Омега сделал несколько осторожных шагов к двери и открыл её.

Первое, что он увидел это лестница, уходящая вниз. Полированный металл перил блестел в полумраке, линии были прямыми, строгими, будто подчёркивали непоколебимую волю хозяина. Тэхен задержался на пороге, и только потом позволил себе выйти, вцепившись пальцами в холодный металл, спускаясь медленно, осторожно.

Особняк, в котором он оказался, был не похож ни на что из того, что он видел раньше. В нём не было классической роскоши с позолотой или мрамором, как в богатых отелях или виллах. Здесь царила другая эстетика - холодная, строгая, дорогостоящая. Чёрные стены, стеклянные панели, матовые поверхности, отражающие свет так, что казалось, будто пространство глубже, чем есть на самом деле. Всё было выдержано в стиле хай-тек, но при этом не казалось бездушным.

Каждая деталь, каждый фасад говорил о власти. О силе.

Широкие ступени лестницы выводили его прямо в просторную гостиную. Полы были из тёмного дерева, отливающего в красноватых оттенках при свете. На одной стене были панорамные окна, уходящие в потолок, за которыми росли маленькие ели вокруг коротко стриженного газона. Небо снова затянуло тучами и внутри царил полумрак: длинные шторы были полуопущены, и свет проникал только мягкими полосами, ложась на мебель.

В центре стоял низкий стеклянный стол, окружённый диванами цвета графита. Линии мебели были предельно строгими, геометрическими, но в этом минимализме была какая-то особенная утончённость. Здесь не стремились впечатлить гостей, здесь всё было создано для одного - для удобства хозяина, для его вкуса, для его власти.

Тэхен медленно двигался по комнате, чувствуя, как его кружит голова, и каждый новый шаг отдавался тяжёлым пульсом в висках. Но вместе с этим его наполняло странное чувство восхищения. Дом был мрачным, строгим, но в нём чувствовалась завершённость, ощущение, что каждая деталь стоит на своём месте, будто отражая самого Галли.

Он прошёл дальше и оказался в столовой. Здесь пространство раскрывалось шире: длинный стол из чёрного стекла, вокруг которого стояли кресла с высокой спинкой. Над ним висела лампа в виде металлической конструкции, свет от которой был мягким и рассеянным. В этой комнате было меньше мрака, но от этого она не становилась уютнее. Она казалась залом для переговоров, местом, где решаются судьбы, а не едят ужин.

Омега задержался у входа, вдыхая всё это пространство. Оно давило, но в то же время восхищало. Здесь не было хаоса, здесь не было случайностей. Каждая линия, каждый оттенок говорил: «Это территория того, кто управляет». Тэхен вспомнил слова, которые слышал ещё на улицах, среди шёпотов. Весь остров боялся этого имени. И теперь он стоял в его доме, в его особняке, и видел это глазами того, кто не просто враг или друг, а тот, кем альфа теперь дорожит.

И в этом было что-то противоестественное. Его кружило от усталости, от воспоминаний, от тяжести в теле, но больше всего - от осознания, что он оказался в самом сердце чужого мира, но не чувствовал себя чужим. Дом Галли был мрачным и строгим, но в нём, среди стекла и тёмного дерева, Тэхен впервые почувствовал то, чего ему не хватало все эти долгие годы: защищённость.

Омега стоял посреди столовой, словно потерянный, всё ещё не до конца веря, что оказался здесь, в этом доме, таком строгом и величественном. Глаза его скользили по чёрным фасадам мебели, по бликам света на стеклянных поверхностях, и где-то в глубине души его начинало охватывать странное чувство, будто это пространство дышало вместе с ним, будто подстраивалось под его ритм. Но именно в этот момент, когда он почти растворился в созерцании, позади раздался тихий, вежливый голос, в котором слышалась осторожность, свойственная тому, кто привык говорить с уважением:

- Господин… вы, наконец-то, очнулись.

Тэхен вздрогнул и обернулся. У дверей, выходящих на кухню, стоял человек, точнее омега, и от его фигуры исходила удивительная мягкость, способная в одно мгновение разрядить напряжение. Он был невысоким корейцем, чуть склонённым вперёд, с тонкими плечами и благородной осанкой, как у того, кто всю жизнь посвятил службе. Его лицо, с мягкими чертами и чуть заметными морщинами у зауженных глаз, светилось теплом. Казалось, что время не лишило его этой нежности, наоборот - подчеркнуло её, придав его образу особую гармонию.

В его руках был серебряный поднос, на котором стоял высокий бокал с холодной водой и маленькая белая таблетка, аккуратно положенная рядом в блюдце. Он сделал шаг вперёд и с лёгким поклоном подал всё это Тэхену.

- Возьмите, пожалуйста. Вам необходимо немного восстановиться. Это поможет от тяжести в голове, - сказал он, и голос его был тихим, но уверенным, с интонацией заботы, которая не могла быть наигранной.

Тэхен задержался, всматриваясь в лицо пожилого омеги. Его пальцы дрогнули, когда он протянул руку к бокалу. Внутри всё ещё оставалась настороженность: слишком свежи были воспоминания о том, как в складском аду его поили чем-то горьким, лишающим воли. И теперь даже самый простой жест, как взять воду от незнакомца казался испытанием.

Тэхен сжал бокал, холод которого приятно охладил его горячие пальцы, и спросил почти шёпотом, глядя в глаза незнакомцу:

- Это… действительно просто вода?

На губах пожилого омеги появилась мягкая, понимающая улыбка. Он чуть покачал головой, как будто хотел развеять все сомнения разом.

- Господин, я служу здесь дольше, чем многие из тех, кто называет себя верными. Моё имя - Чхве Минсон. Я дворецкий господина Чона. И могу вас заверить: в этом доме для вас нет ни яда, ни ловушки. Только то, что поможет вам снова почувствовать себя лучше.

Эти слова прозвучали настолько искренне, что сопротивление в душе Тэхена стало слабеть. Он сделал глоток. Вода была чистой, холодной, словно сама ночь напоила её росой. Сухость во рту ушла, и он позволил себе выпить всё до дна. Затем, чуть поколебавшись, взял таблетку и проглотил её, ощущая, как горькая крошка тает на языке. Тэхен опустился на ближайшее кресло, поставив бокал на столик, и только тогда заметил, что дворецкий всё это время стоял чуть поодаль, наблюдая за ним с мягкой внимательностью, не вторгаясь, но оставаясь рядом.

- Спасибо, - тихо сказал Тэхен, и в этом слове звучала искренняя благодарность, потому что сейчас для него важно было любое проявление заботы.

Минсон чуть поклонился, как будто принимал это «спасибо» не только за воду, но и за доверие, которое омега сумел проявить.

- Вам нужно подкрепиться, - произнёс он после короткой паузы. - Господин приказал, чтобы для вас приготовили лёгкий завтрак. Позвольте, я провожу вас к столу.

Он сделал приглашающий жест, и Тэхен, всё ещё чувствуя слабость в ногах, поднялся. Стол в столовой уже был накрыт. На белоснежной скатерти, разложенной с безупречной точностью, стояли несколько тарелок с лёгкими блюдами: свежие фрукты, тонко нарезанные ломтики хлеба, небольшой салат и омлет,  всё просто, но утончённо. Ничего лишнего, и вместе с тем чувствовалась дороговизна продуктов, их свежесть и продуманность.

Тэхен сел, и Минсон сам разложил перед ним приборы, подал тарелку с фруктами.

- Ешьте, господин. Это придаст вам сил, - произнёс он, и его голос был по-отечески мягким.

Тэхен осторожно взял вилку. Сначала он съел дольку апельсина, чувствуя, как цитрусовый сок обжигает язык свежестью. Затем ещё и ещё, пока его организм, уставший и измученный, не начал жадно требовать еды. Он ел медленно, но всё равно чувствовал, как в нём оживает жизнь. Всё это время дворецкий не отворачивался, но и не давил взглядом. Он просто был рядом, готовый помочь, но не вмешиваясь.

- Где… - Тэхен замялся, подбирая слова. - Где Галли?

Он сам не понял, как легко слетело с его губ это имя. Оно прозвучало слишком личным, почти интимным, но иначе он не мог. Минсон, услышав его, чуть опустил глаза, а потом вновь посмотрел на Тэхена.

- Господин Чон сейчас отъехал по делам, - сказал он, и в его голосе прозвучала тень уважения, почти благоговейная. - Но перед уходом он велел позаботиться о вас и просил проследить, чтобы вы не остались без внимания.

Тэхен задержал дыхание. В груди у него что-то дрогнуло. Ему вдруг стало так странно и тепло от того, что Галли, даже уезжая, оставил о нём приказ, позаботился.

- Он… - начал было омега, но не договорил. Слова застряли в горле, не находя выхода.

- Он все утро ждал, когда вы проснётесь, - тихо добавил Минсон, словно почувствовав, что Тэхен не осмеливается спросить сам. - И, поверьте, господин, для него это было важнее, чем любые другие дела.

Омега наклонил голову, чувствуя, как щёки снова предательски теплеют. Тэхен медленно положил вилку на тарелку, сжал руки на коленях и опустил взгляд.

Столовая постепенно наполнялась тихим звоном приборов, и только изредка раздавался звук, с которым омега ставил вилку о край тарелки. Тэхен ел осторожно, будто боялся, что еда окажется лишь иллюзией, исчезнет, как только он закроет глаза. Но вкус был слишком реальным: бульон, густой и тягучий, согревал горло и разгонял холод, поселившийся внутри после кошмарной ночи.

Он поднял глаза и неожиданно заметил, что дворецкий всё это время стоит неподалёку, сложив руки за спиной, словно не позволяя себе сесть рядом. В его осанке чувствовалась выученная привычка к службе, но в глазах нечто большее: доброта, мягкость, которая смягчала весь этот мрачный интерьер, делала его менее пугающим.

- Это… очень вкусно, - тихо сказал Тэхен, отставив ложку. - Бульон… просто чудо.

Минсон, словно удивлённый, но приятно тронутый, чуть склонил голову в благодарственном кивке.

- Я рад, что вам нравится, господин, - ответил он, и в голосе его прозвучала едва заметная улыбка. - На кухне старались, как всегда, ведь по приказу господина Чона для вас всё должно быть самым лучшим.

Тэхен покраснел, хотя сам не понял, отчего именно. Возможно, оттого, что каждая мелочь в этом доме будто подталкивала его к мысли: он важен. Важен настолько, что ради него готовили этот бульон, накрывали стол, заботились, как будто он здесь был не случайным гостем, а чем-то большим.

Он снова взял ложку и сделал ещё несколько глотков, и только тогда в его груди появилась лёгкость, крошечная, но ощутимая.

- Вы давно работаете здесь? - спросил Тэхен, желая чем-то заполнить паузу и одновременно любопытствуя.

- Уже десятый год, - ответил Минсон с тем спокойствием, что присуще людям, полностью определившимся с жизнью. - С тех пор как господин Чон окончательно обосновался в этом доме, я всегда рядом.

- Десять лет… - протянул Тэхен, удивлённый, как много это звучало. - И вы… никогда не жалели?

Минсон улыбнулся уголком губ, словно слышал этот вопрос не впервые.

- Нет, господин. Наоборот. Здесь я обрёл дом, которого у меня не было. Господин Чон человек суровый, но справедливый. Он умеет ценить верность и уважать тех, кто рядом. Для меня это дороже всего.

Слова дворецкого прозвучали с таким искренним уважением, что в душе Тэхена что-то дрогнуло. В голове снова всплыл образ Галли: высокий силуэт, холодный взгляд, белый костюм, и то, как он держал пистолет, и как его рука дрожала не от страха, а от ярости, когда он увидел его, Тэхена, в грязи и с порванной рубашкой.

Он тихо опустил глаза в тарелку, но вкус еды вдруг исчез. Вместо него к горлу подступила горечь воспоминаний.

- Простите, - прошептал он, - я всё ещё… плохо понимаю, что со мной произошло вчера.

- Это естественно, - мягко ответил Минсон. - Вам нужно время отдохнуть от такого стресса.

Тишина вновь повисла между ними. Тэхен машинально сделал ещё пару глотков, и только когда в тарелке почти ничего не осталось, он вдруг спросил, не поднимая головы:

- Сколько сейчас времени?

Дворецкий взглянул на часы, что висели на дальней стене.

- Уже начало вечера, господин.

Сердце Тэхена ударило больно, как будто пронзило грудь.

- Вечера?! - его голос дрогнул, и он резко поднялся, так что стул громко заскрежетал по полу. - Но я же… со вчерашнего вечера… Чимин…

Мысли путались, но главное было ясно: он не выходил на связь. Телефон остался где-то в вещах, и если Чимин с ним не мог связаться… Он представил, как друг сходит с ума от беспокойства, и в груди сразу стало тесно.

- Где мои вещи? - почти потребовал он, уже разворачиваясь в сторону лестницы.

Минсон удивлённо моргнул, но сохранил спокойствие.

- Ваши вещи испорчены, господин, - сказал он осторожно. - Их уже забрали, чтобы привести в порядок.

- Нет… - Тэхен обернулся, глаза его расширились. - Мне нужен телефон, чтобы сообщить, или вернутся вообще в отель, чтобы друг убедился что со снонвсе хорошо.

Он почти побежал обратно по коридору, взлетел по лестнице в комнату, где проснулся, но там его сумки не было. Тэхен обшарил все углы, заглянул под кровать, в шкаф, но ничего не нашёл. И когда он вернулся в коридор, на пороге снова стоял дворецкий. Его лицо оставалось мягким, но в глазах появилось что-то более строгое, что-то похожее на заботливую решимость.

- Господин, - сказал он, и голос его был чуть твёрже, чем прежде. - Вам сейчас нельзя уходить.

- Как это нельзя?! - Тэхен шагнул вперёд, но сам ощутил, как от напряжения закружилась голова. - Я должен вернуться в отель, я не могу просто сидеть здесь, будто ничего не случилось, мне нужно вернуться.

- Но случилось, - перебил его Минсон, и впервые в его голосе прозвучала почти суровость. - И именно потому вы не можете уйти. Господин приказал следить за вами. На улицах опасно, особенно сейчас. Особенно для вас.

- Почему сейчас? - Тэхен нахмурился, его губы дрогнули. - Что значит опасно для меня? И… что значит за мной должны следить?

Дворецкий задержался, словно подбирал слова, и потом медленно произнёс:

- Потому что вас теперь знают все.

Тэхен замер.

- Что?..

- Все знают, кто вы, - продолжил Минсон, мягко, но уже без возможности отступить. - Все знают, что вы омега господина Чона. Все знают, что из-за вас он убил не просто вашего похитителя. Он убил главу мексиканского картеля, Рафаэля, и если для вас это просто красивый подвиг, - голос стал чуть ниже. - Для всех нас это начало кровавой войны, ведь в преступном мире существует главное правило - не убивать босса. Но чтобы спасти вашу жизнь господин Чон это и совершил.

Сердце Тэхена ухнуло вниз. Он шагнул назад, облокотился о стену, словно ноги перестали держать.

- Я… - его голос дрогнул, превратился почти в шёпот. - Я не…

Вы не виноваты, - сказал дворецкий, делая шаг ближе. - Но люди будут видеть это иначе. Для них вы теперь связаны с этим до конца. Для них вы тот омега, ради которого господин переступил главное правило. И потому для вас прогулка по улицам может быть опасной, ведь теперь у мексиканцев развязаны руки.

Эти слова ударили сильнее, чем любой крик. Тэхен опустил голову, чувствуя, как в груди рождается горечь. Он вспомнил, как в складе Галли смотрел на него, и как в глазах того горел огонь. Ради него он пошёл против всех правил.

И теперь омега принадлежит ему. Безоговорочно связан, навсегда.

Его сознание было, будто бы нагружено свинцом: каждая мысль давилась тяжестью, каждое движение рвалось внутри, словно через вязкое море, и только до боли острые фрагменты ночи время от времени прорезали эту туманную вязкость: запах пороха, скрип обуви по бетону, чужие руки, что давили на лицо, звук выстрела и чужие омертвевшие в миг глаза. Голова трещала как скорлупа, во рту было пусто и сухо, и мир вокруг терял края, становился мягким и бесформенным, словно краски, растертые дождём; Тэхен сделал шаг, и всё завертелось так резко, что ему пришлось упреться плечом в прохладную стену, чтобы не рухнуть, потому что пол вдруг скользнул из-под ног, а в висках застучал мирный, но неумолимый барабан, удар за ударом, прогоняя остатки воли.

Дворецкий, заметив этот провал, шагнул к нему без суеты, без театральной тревоги, но с той тихой скоростью действий человека, который много лет служит тому, кто привык принимать решения за других. Его движения были уверены, пальцы  тёплы, но тверды, и он подхватил Тэхена под локоть так, будто опирался не на гостя, а на родственника, на того, кого нужно отвезти в безопасное место. Минсон говорил спокойно, ровным голосом, в котором не было ни снисхождения, ни насмешки, а лишь бесспорная забота.

- Господин, вам сейчас нужно лечь, вы перенесли слишком много стресса, доверьтесь мне, отдохните, дождёмся, пока господин Чон вернётся.

Эти слова звучали как якорь, и в нём что-то отозвалось: воспоминания о холоде склада, о чужих губах, о том, как мир вокруг превращался в угрозу, и в груди поднималась благодарность за ту простую человеческую вещь, что Минсон предлагал сейчас - покой, запечатанный обещанием охраны. Тэхен попытался ответить, но фразы вязли в горле, и он только кивнул, пытаясь собрать себя, поскольку тело ломилось под тяжестью усталости и осознания, в чем он теперь замешан. Его ноги шли неуклюже, и дворецкий мягко, но настойчиво подвёл его к комнате, держал так, чтобы не дать упасть, при этом разговаривая о чём-то будничном, чтобы не тревожить его мысли лишними драмами: «Здесь тихо, никого лишнего, я проследил, чтобы никто из работников не входил».

Когда они переступили порог спальни, воздух здесь показался вдруг плотнее, чище. Минсон помог Тэхену сесть на край кровати, поправил простыню, заглянул в глаза, которые ещё были затуманены, и сказал тихо, почти по-отечески.

- Лягте, пожалуйста. Я останусь рядом, если нужно позову кого-то из людей, но лучше, пока вы не придёте в себя совсем, чтобы вокруг было только спокойствие.

Его голос был ровен, и в нём слышалось не только долг, но и уважение к тому, кто лежал перед ним: тонкая нота признания того, что даже самые хрупкие люди порой оказываются тем центром, ради которого рушатся и встают империи.

Тэхен, чувствуя, как внутри всё ещё пульсирует то слабое, но настойчивое ощущение отсутствия контроля, притянул колени к груди и накрылся до подбородка шелковой простыней, словно это было самое надёжное укрытие на свете. Ткань обняла его, и на мгновение память привела перед глазами ту ночь снова, но уже сквозь призму безопасности, потому что руку, что держала его, заменял теперь другой, надёжный жест. Минсон же, не торопясь, уселся на стул возле кровати и положил рядом телефон, простой, но исправный, его жест был осторожным, как у хирурга, подающего инструмент.

- Можете позвонить другу и сообщить о своей безопасности, но только недолго и только сейчас, пока я здесь.

Тэхен слабо улыбнулся, это движение было похожим на корабль, который выставляет парус, чтобы поймать ветер - непривычно, но нужное усилие для продолжения пути.

- Спасибо, я только скажу другу, что со мной все в порядке, - слова вырвались из него тёплые и нуждающиеся в немедленном принятии.

Внутри всё ворчало: тело требовало отдыха, но ум рвался к контакту с тем, кто был для него якорем дружбы, к голосу, что мог согреть и успокоить лучше любой таблетки.

Минсон наклонился, положил руку на его руку на простыне, прикосновение было сухим и тёплым, и произнёс снова, но уже с оттенком твёрдой дружеской решимости.

- Держите, только говорите без лишней информации, не стоит разглашать где вы находитесь, ведь я забочусь не только о вашей безопасности, но и господина Чона.

Его голос не был приказом, он был оговорённым условием: забота во благо, где оба участника знали, что безопасность важнее любого быстрого шага к самостоятельности.

Тэхену стало легче: и не потому, что таблетки начали действовать, а потому что рядом был человек, который понимал, как держать баланс между свободой и защитой, между решением и неуместной поспешностью. Тэхен кивнул, и Минсон, взяв телефон, протянул его так, чтобы омега мог нащупать клавиши. Сам он сел чуть поодаль, держа взгляд, готовый вмешаться, если нужно, но давая пространство.

Когда Тэхен провёл пальцем по экрану и нажал знакомые цифры, голова его снова закружилась, но уже как будто не столь безнадёжно. Гудки не заставили долго ждать, его друг был из тех, кто никогда не сомневается в том, брать ли чужой номер.

- Чимин, это я, - голос звучал тоньше, чем обычно, но ему не дали договорить, как из трубки послышался радостный громкий голос.

- Господи, Тэхен, мне мерещится или это ты?! Я тут с ума схожу, ты вышел из отеля и исчез! Я тебе звонил наверное раз з сто! Уже на уши весь отель поставил, ты где, черт возьми?!

- Со мной все хорошо, прости, что я не набрал тебя раньше, - виновато опускает глаза, омега зажимает край простыни и сдерживается чтобы не рассказать всю правду. А ему так сейчас хотелось оказаться рядом с другом, обнять его и поделиться собственными переживаниями.

- Ты где сейчас? Почему ты звонишь мне с незнакомого номера?! Почему ты...

- Подожди, Чимин, - Тэхен перебил его, понимая, что не может затягивать разговор надолго, чувствуя, как дворецкий все ещё сидит рядом и спокойно смотрит. - Я сейчас в безопасном месте, рядом с Галли. Все хорошо, я как вернусь расскажу тебе все.

- Что значит с Галли, он снова тебя украл?! Это не нормально!

- Послушай, все иначе, он наоборот... - задерживает дыхание и слышит сбоку шепот дворецкого, что стоит заканчивать разговор. - Рядом с ним сейчас самое безопасное для меня место, подожди, и я все тебе объясню. Ты главное не переживай.

- Ладно, Тэхен, но если ты не вернёшься сегодня же - я буду бить тревогу и звонить твоему отцу с Хосоком, - голос был серьёзен, пусть уже и спокоен.

- Хорошо, хорошо, только не звони им, я правда в безопасности. Все Чим, до встречи, - омега говорил уже на последних секундах, как дворецкий стал просить вернуть телефон.

Минутой позже, когда телефон вернулся в руки Минсона, он накрыл простынь повыше и поглядел на Тэхена с мягким, но строгим взглядом.

- Отдыхайте теперь, пожалуйста. Я прослежу, чтобы вас никто не тревожил до возвращения господина. Если что-то понадобится - зовите, и я сразу буду рядом, - его голос был ровен и без лишних эмоций, но Тэхен слышал в нём обещание, итоговый знак того, что сейчас есть кто-то, кто ответит за него, пока он не сможет встать на ноги сам.

Тэхен закрыл глаза, почувствовав, как веки становятся всё тяжелее, как в ушах постепенно отступает шум прошедшей бури и уступает место ровному, спокойному биению чужого сердца через простыню. Ему стало спокойнее после услышанного голоса друга, и он обязан сегодня вернуться и все рассказать. Нужно только дождаться Галли, и он вернёт его в отель.

И, прежде чем уйти в сон, Тэхен ещё успел подумать о том, что этот дом, даже если он и принадлежит тому, кто породил страх в этом мире, сейчас стал для него убежищем. Пока вокруг назревает буря, есть те, кто не позволит этой бури унести его прочь.

Веркус. Мексика. Кабинет был густо завешан дымом сигар, словно сам воздух в нём отравлял лёгкие тем, кто решался войти. Тяжёлые портьеры плотно прикрывали окна, и только мягкий свет ламп, отражённый в полированном дереве мебели, выхватывал из полумрака отдельные детали: резной массивный стол, карты, разложенные в шахматном порядке, тяжёлые бокалы с янтарной жидкостью, да серые облака, извивающиеся к потолку, будто души убитых, что нашли здесь своё пристанище.

В центре кабинета сидел мужчина - крупный, летних лет, с массивными плечами и усталым, но по-своему грозным лицом. Его чёрные волосы уже были подбиты серебром, седина, врезавшаяся на висках, делала его не старым, а ещё более устрашающим, словно печать опыта, который давал право говорить и судить. Это был Серхио Мальдонадо, один из трёх главарей картеля Las Huespedes. Его имя знали даже дети на окраинах Веркуса, и когда оно звучало, кто-то крестился, кто-то шептал молитву, а кто-то спешил убраться с дороги. И его прозвище среди своих было простым и страшным - Эль Кайдо, падший.

Серхио сидел, откинувшись в кожаном кресле, длинные пальцы держали карты, но глаза не видели цифр. Это был человек, который даже в игре не позволял себе расслабиться. Рядом с ним  младший альфа, помощник, ещё совсем молодой по меркам их мира, лет тридцати, Рауль, темноволосый, быстрый, с дерзким блеском в глазах, словно щенок, что пытается доказать, что может быть таким же свирепым зверем, как его хозяин. Они перебрасывались фразами о делах, о поставках, о каких-то мелких людях, которые задолжали, но за их лёгкостью чувствовалось железо.

- Ты слишком часто подбрасываешь эту карту, Рауль, - произнёс Серхио низким, глухим голосом, затягиваясь сигарой. - Так и в жизни, думаешь, удача всегда будет твоей подстилкой. Но помни: она любит тех, кто умеет её держать за горло.

Рауль усмехнулся, но взгляд его дрогнул, он привык к резким словам босса, знал, что за ними всегда скрыта правда, и что смех здесь не более чем маска. И вдруг дверь, ведущая в кабинет, распахнулась с такой силой, что петли жалобно скрипнули, а клубы дыма разлетелись, будто их растревожил вихрь.

Вошёл третий. Он не походил ни на Серхио, ни на Рауля. Ему было около тридцати пяти, лицо резкое, красивое, но злые черты, движения быстрые, нервные, глаза горели огнём, который мог либо согреть, либо испепелить. Он был омегой, но в этом мире слово «слабость» к нему не подходило. Его звали Аурелио Вега, и вся Мексика знала, что он не просто так вошёл в совет картеля.  Омега с умом хищника, хитростью змеи и характером, который ломал сталь.

Но сейчас Аурелио был не просто зол, он был  словно обезумевший. Его лицо горело, дыхание сбивалось, и когда он захлопнул за собой дверь, его голос ударил по комнате, как выстрел:

- Ты слышал, Серхио?! - он почти сорвался на крик, срываясь в хрип. - Они убили его, Рафаэля.

Рауль дёрнулся, карты выскользнули из его рук и упали на стол, но Серхио даже не повёл бровью. Только глубже затянулся сигарой, пустил кольцо дыма и медленно перевёл взгляд на вошедшего.

- Сядь, - произнёс он спокойно, но в этом спокойствии была такая сила, что Рауль невольно поёжился. - Кричать здесь не нужно.

Аурелио сделал шаг вперёд, его руки дрожали. Он был не просто разгневан,в нём бурлила ярость, сквозь которую пробивалась боль. Все знали, что он и Рафаэль были близки. Слишком близки для их мира, где чувства считались слабостью, но где тайные связи часто становились самыми опасными узами.

- Ты не понимаешь! - голос омеги дрожал, но не терял силы. - Его больше нет! Его убил этот ублюдок, Галли! Слышал, и все ради какого-то омеги он застрелил Рафаэля!

В комнате повисла тишина, даже часы на стене будто замерли. Серхио медленно положил карты на стол, затушил сигару в пепельнице и только потом посмотрел прямо в лицо Аурелио. Его глаза были тёмные, как ночь, в них не было ни тени эмоций.

- Я понимаю, ты разгневан, - сказал он, голос прозвучал как удар камня о металл,тяжёлый, холодный, бесстрастный. - Но если ты пришёл сюда, чтобы устроить истерику - уйди и успокойся.

Аурелио побледнел, но не отступил. Его плечи дрожали, дыхание сбивалось, но он всё равно смотрел прямо на Серхио, потому что знал, иначе его слова не будут иметь веса.

- Он был одним из нас, - сказал омега сквозь зубы. - И его смерть  это плевок нам в лицо. Нам всем: тебе, мне, всем из картеля. А ты сидишь тут и играешь в карты, пока мы потеряли главную силу и контроль!

Рауль сжал кулаки, готовый вмешаться, но Серхио поднял руку, и молодой альфа замер. В глазах босса не дрогнуло ничего, когда он произнёс:

- Рафаэль всегда играл опасно. Он брал то, что хотел, и думал, что мир будет кланяться ему в пояс. Но он ошибся с противником и Чон Галли убил его.

Он замолчал, прикрыл глаза на секунду, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя, и продолжил:

- Мы не побежим туда, как дети, сломя голову. Мы не будем визжать, как твои эмоции требуют. Мы будем ждать. Мы будем готовить почву. Потому что если один убил другого, пора решать, кто действительно теперь будет королем Карибов. Галли совершил ошибку и она может ему стоить не только головы.

Аурелио сжал зубы так, что на скулах выступили жилы. Его сердце рвалось на части, боль от потери и ненависть к Галли переплелись в невыносимый узел. Но он знал: спорить с Серхио всё равно что броситься на стену. Альфа снова взял карты в руки, повернул их между пальцами и сказал почти буднично, но с той тяжестью, что каждое слово падало камнем:

- Твой Рафаэль мёртв. И теперь вопрос в другом - как мы используем его смерть.

И в этой фразе чувствовалась вся сущность Серхио Мальдонадо - человека, который даже из трагедии делал оружие.

Дым в комнате валил тяжёлыми волнами, заполняя пространство так плотно, что казалось он способен вытеснить даже мысли. Свет лампы, падая на круглый стол, делал лица глубже, рёбра щёк  резче, а глаза холоднее. Тёмный дуб мебели отражал огненные блики, и всё это выглядело, как сцена, на которой жёлтая лента жизни оборвалась не одним выстрелом, а стонущим шепотом старых долгов и новых угроз.

Руки альфы двигались медленно: одна сжимала сигару, другая  карты, и в каждом лёгком движении читалась привычка вести счёт не только картам, но и людям.

Аурелио все ещё стоял у двери с таким выражением, как будто всю ночь пробежал по краю обрыва и теперь пришёл сюда не за словами утешения, а за правдой. После слов о смерти Рафаэля в комнате повисло такое молчание, которое меркло тревогой сильнее всякой музыки. Это молчание, которое никогда не обманывает: или правда, или ложь, но любого из этих двух откровений будет достаточно, чтобы начать войну.

- Он убит, - повторил омега, и звук его голоса дрожал, но не от слабости, в нём была тугая, давно не издававшаяся струна чувства, которое принимает лик безумия. - И мы должны не просто использовать его смерть, мы должны уничтожить Галли и все что ему так дорого.

Серхио медленно вертел в руках карту, воздух казался плотнее у его лица, и в том, как он смотрел на вошедшего, не было ни жалости, ни бессильной ярости. Было другое - расчёт. Старое умение человека, который научился жить не на всплесках, а на долговременных планах. Он  снова отложил карты в сторону, как будто окончательно принял решение: здесь и сейчас игра перестала быть забавой, она превратилась в ход, который определит расстановку сил.

- Сядь, Аурелио, - сказал он ровно, и слово прозвучало скорее как приказ, нежели просьба. - И я не хочу слушать твои крики. Все мы здесь потерпели неудачу, я тоже зол, но действовать нужно иначе.

Аурелио не сразу подчинился: в нём кипело желание разорвать на части то, что осталось от спокойствия, и повторить эту дробь правды: что именно Галли, этот «король с острова», выстрелил в твёрдую плоть его мира ради какого-то омеги. Убил человека, которого он любил ради своей прихоти. Как можно было остаться спокойным перед такой подлостью? Как можно было не сжечь всё до тла?

Рауль нервно перекинул взгляд с обоих, от намеренного спокойствия Серхио к дрожащему от бешенства Аурелио. Он чувствовал, что сейчас начнёт играть не карта, а чья-то судьба. Молодой альфа был не глуп; он понимал, что супруга боли и власти чаще дают либо смерть, либо одиночество.

- Я знаю, ты пришел за местью, - проговорил Серхио наконец, опуская коптящуюся сигару в пепельницу и выдыхая медленным кольцом дыма. - Месть - это короткий всплеск. Она прихотлива и бесполезна, если не подкреплена расчетом.

Его голос был тёплым только на краю, а внутри ледяным. Альфа собрал мысленно карту причин и следствий, как собирают солдат перед боем: кто уйдёт, кто останется, чей дом развалится, а чей только обещает ему новый ключ. Серхио всегда умел смотреть на вещи не как на отдельный эпизод, но как на долгую серию ходов, и этого сейчас требовал случай: смерть Рафаэля не должна стать их собственной гибелью и тем более не должна превратить их в дикий орден, который бросится рубить головы впустую.

Аурелио не мог молчать, он переживал так, как переживают те, кто любил. И эта любовь для него была не слабостью, а откровением, и сейчас она погасла. Он говорил резко, обнажая перед Серхио свою боль:

- Ты слышишь меня? Он сделал это ради омеги. За какую-то шлюху он выстрелил в нашего брата, и что теперь? Мы должны сохранять спокойствие? Вместо того, чтобы уничтожить его?

Серхио не шелохнулся, но в глазах мелькнуло то, что можно было принять то ли за презрение, то ли за тяжёлое, понимающее участие. Он положил ладонь на стол, сгреб карты в аккуратную стопку, и его пальцы постукивали по дереву как метроном.

- Ты говоришь «шлюха», - произнёс он спокойно, будто пересказывая известие. - А я слышу что то большее. Я знаю его, и если этот омега оказался причиной для такого шага - значит Галли будет готов на все. Слушай меня, Аурелио: если теперь вся наша гордость разгорится бурей мести,  и мы сделаем шаг, который приведёт к открытой войне, то первым, кто потеряет, будешь не ты и не я, а наши люди, наши семьи, те, кто доверил нам жизнь и хлеб. Хотел бы ты, чтобы люди под нашим флагом заплатили ценой за вспышку твоей боли?

Аурелио отвёл взгляд. Он знал о людях, которые жили под их защитой, о занятых шахтах и контрактниках, о семьях, о школах, ведь даже мафии нужны были рычаги, и эти рычаги были людьми. Его сердце кричало, но логика Серхио действовала на него как холодный компресс.

- Ты предлагаешь остаться в стороне, - проговорил он тихо. - Будто всё это можно стереть и забыть? Мне не забыть.

Серхио на секунду закусил губу и глубоко вдохнул, дым в комнате повалил как будто в такт его мыслей. Он выделил себе одну ровную линию действия - не яростную месть, а медленное обескровливание врага.

- Я предлагаю сделать так, чтобы тот, кто стрелял, остался без опоры. Не убивать просто потому, что он нарушил главное правило. А лишить его всего того, чем он гордится: поставщиков, договорённостей, людей, что носят его эмблему. Пусть он останется один с оголённой властью, но без хлеба, без денег, без союзов. Пусть она высохнет на нём, как грязь. Пусть он поймёт: не всё решается выстрелом.

Слова эти звучали как приказ, но внутри них был чёткий разум: создать ситуацию, когда человек, хоть и сохранив руку на оружии, потеряет всё остальное. Серхио не хотел кровопролития, он знал цену каждой пролитой капли, он знал, как одна бессмысленная резня может уничтожить рынки, канавы поставок, спокойствие руководителей и в итоге подорвать их собственное состояние. Ему было выгоднее видеть, как противник медленно гаснет экономически и репутационно, чем вонзать нож в горло и запускать цепную реакцию, от которой не откупишься.

Рауль, который до этого молчал, всё больше нервничал; он не совсем понимал, почему даже сейчас, в том, что казалось моментом всепоглощающего правосудия, старые руки предпочитают расчёт. Ему так же хотелось крови, хотелось ярости, и он не знал, как ужиться с мягкой властью Серхио.

- Ты хочешь наказать человека другим способом, - выпалил омега. - Но ты знаешь, что нарушено главное правило: убийство босса - это вызов. Мы не можем позволить, чтобы правопорядок разрушился по прихоти сердца. Если мы начнём накручивать сети и рушить снабжение, они ответят. Они будут думать не о том, чтобы остаться простыми жителями. Они будут рвать нас в клочья. Это опасно.

- Именно поэтому мы поступим осторожно, - ответил Серхио, его тон был недвусмысленным. - Я не хочу войны в чистом виде. Я хочу того, чтобы мир оказался против него сам. Мы подведём факты, мы покажем миру, кто он. Мы укажем на тех, кто с ним торгует, покажем риски и тихо сожмём щеку его бизнеса. Людям выгодно быть с тем, кто даёт более стабильный доход и меньше риска. Когда риск становится очевиден - они уходят.

Альфа говорил не с азартом игрока, а с холодной уверенностью человека, который видел, как рушатся империи не от меча, а от убыли доверия. Именно это был его план: не сломать кость, а заставить её гнить. Пусть властные руки останутся, но пусть их хватка станет пустой и бесполезной.

Аурелио не мог не заметить, как в словах Серхио проскальзывала та тонкая жестокость, что привыкла выстраивать судьбы на нервах. Но встал вопрос более личный, и омега, словно не ища оправдания, выдохнул:

- Ты говоришь о сухом расчёте, но знаешь что хуже? Они убили его ради человека. Это не торговля, это не право, это… презрение ко всему тому, что означает честь. Как ты можешь предать честь в угоду экономике?

Серхио улыбнулся коротко, не по-дружески. В его ответе звучала авторитетность, но и некая хладнокровная нежность, как у тигра, который гладит своим боком подвигающегося детёныша.

- Честь, - произнёс в ответ. - Это слово для историй у костра. В нашем деле честь это то, что остаётся, когда у тебя есть чем платить тем, кто выполняет приказы. Если ты хочешь продолжать жить по принципу «честь выше всего» ты прослужишь лишь печальным римером, но не лидером. Я не против твоей боли, Аурелио. Я тебе сочувствую. Но мы не можем позволить эмоциям управлять нами.

Слова эти звучали как приговор. Омега, чей мир рухнул, зарычал от бессилия, и для секунды в комнате показалось, что вот-вот начнётся стычка, что карты вновь взлетят в воздух, а слова превратятся в кулаки. Но Серхио, без малейшего усилия, сделал шаг назад, откинулся в кресле и, когда в помещении вновь установилась тишина, потребовал спокойствия.

- Рауль, - обратился он к своему помощнику. - Выйди, нам нужно поговорить вдвоем.

Юноша хотел возразить, но тон босса оставлял ему мало пространства для протеста, и он, стиснув челюсть, вышел из комнаты, закрыв за собой дверь так, чтобы её тяжесть заглушила звук шагов.

Серхио остался наедине с Аурелио, и в ту самую минуту, когда дым казался плотнее, чем обычно, и момент требовал приказа, он опустил карту и стал говорить уже не о том, что будет разрушено, а о том, что будет построено взамен. Он предложил омеге не вспышку, а медленную, тонкую месть, которая подкопает храмы, на которых держится власть чужака. Сломать мосты, на которые он опирается, заставить влиятельных людей увидеть в нём риск и отказаться от того, что приносило ему силу. Сказать и мир поверит, если за словами последуют экономические знаки, кредитный мороз, убывающие контракты. Но Серхио не называл примеров, он лишь говорил о настроениях, о том, как общественное мнение может быть ускорителем распада.

Аурелио слушал, и в его груди всё ещё грызла боль. Он хотел прямого возмездия, мгновенной расплаты, крови и криков. Но под конец, устало опустив плечи, сдался. Дал согласие, каким соглашаются те, кто знает, что силу можно умножать даже тогда, когда кажется, что ты один.

- Хорошо, - сказал омера тихо. - Но помни: если он начнёт считать, что его шаг остался безнаказанным, если он будет улыбаться среди тех, которых мы согнём, то я лично сделаю так, чтобы его улыбка погасла.

Серхио в ответ лишь усмехнулся, и в этом улыбке не было ни жестокости, ни доброты, была лишь холодная уверенность: игра началась, и ход за ходом она сведёт счётчик на ту сторону, кто не знал меры. Комната наполнилась дымом и тишиной, казалось, что само время слушает, как будут расставлены пешки. И в этом молчании были уже нарисованы линии будущей борьбы: не молниеносной и не глупой, а той, что любит ждать, и в её решающей атаке нет крика, есть только звук падающего домино, тихий, но фатальный.

В кабинете, где дым от сигар уже не был лишь привычкой, а словно сам стал третьим участником беседы, зазвенел неожиданно телефон. Звук, глухой, с металлическим эхом, прорезал пространство, заставив и Аурелио, и Серхио одновременно поднять головы. В этом звоне не было ничего случайного: в такие часы никто не звонил без причины, и Серхио почти сразу догадался, чья рука лежит сейчас на другом конце линии.

Альфа медленно, без спешки, будто наслаждаясь моментом, поднял трубку. На лице его появилась тонкая, змеиная улыбка, та самая, что предшествовала его наиболее опасным ходам. Голос Серхио был спокоен, даже мягок, но в нём чувствовалось нечто большее. Уверенность хищника, который знает, что к нему добровольно пришла добыча.

- Я ждал твоего звонка, мой давний друг, - сказал он, протягивая слова так, словно каждая буква была каплей яда.

На том конце линии, через едва уловимые шумы, послышался голос Галли. Он был низкий, твёрдый, но в нём ощущалось напряжение, будто каждое слово проходило сквозь зубы, сдерживающие слишком сильные эмоции.

- Война - это глупость, Кайдо, - сказал Галли после краткой паузы. - Не меньше, чем всё то, что произошло. Ты, думаю, уже знаешь, что Рафаэль похитил моего омегу. Он знал и не пошёл на компромисс, не услышал моей просьбы отпустить. Он сделал шаг, на который не имел права.

Серхио чуть прищурился, его пальцы медленно постукивали по дубовой поверхности стола. Он слушал внимательно, не перебивая, позволяя противнику раскрывать карты.

- Ты называешь омегу причиной убийства одного из нас, убийства босса? - произнёс он холодно.

Галли выдержал паузу, а затем сказал:

- Коснуться моего омеги, моей семьи - это равносильно тому, что коснуться меня. Я не оставлю безнаказанным тех, кто, после предупреждения, протянул руку туда, куда не следовало.

Эти слова ударили в сердце Аурелио. Он, стоявший чуть в стороне, сжал кулаки так, что побелели костяшки. Его лицо вспыхнуло от гнева, ведь слышать, как убийца Рафаэля произносит такие речи о «семье», о «святом», было пыткой. Он ведь знал: этот альфа не из тех, кто создаёт семьи, кто знает, что такое любовь. И вдруг, так неожиданно, стоило Рафаэлю зайти глубже в остров, как появляется "причина". Для омеги это было оскорблением памяти его любимого.

Серхио уловил малейший дрожащий звук в голосе Галли. И именно в этой трещине, в этом крошечном признаке слабости он увидел нечто гораздо большее, чем угрозу. Он увидел, что лев, тот самый, которого все боялись и уважали - на мгновение допустил эмоцию в свой голос. И это означало только то, что его действительно можно было задеть.

- С каких пор у тебя появился омега, Галли? - спросил Серхио медленно, как будто каждое слово тянулось за другим длинной нитью сомнения. - Я слышу об этом впервые.

Галли не дрогнул. Его голос оставался твёрдым:

- Мои отношения не должны касаться моих дел. Я держу это на расстоянии.

Аурелио зашипел, словно сам готов был броситься в трубку:

- Ложь! Он лжёт! Рафаэль погиб из-за этого "причины", от рук альфы, который возомнил себя богом!

Но Серхио поднял руку, призывая к молчанию. Его уши были сосредоточены лишь на голосе на другом конце. Галли продолжал:

- Ведь изначально в нашем договоре не было и слова о предательстве. Мы были партнёрами, Кайдо, долгие годы. Пока ваш картель не укусил руку, что вас кормила. Вы вторглись на мою территорию. Вы пытались выманить моих людей, подставить перед партнёрами. А теперь коснулись самого святого. Вы первыми нарушили договор: и за это несут определенную плату.

Слова Галли были тяжёлыми, как удары молота по наковальне. И Серхио, несмотря на свой холодный разум, понимал их. У него самого был ребёнок, альфа  знал, что значит семья. Он знал, что значит святое. Но он не позволял эмоции управлять решениями.

- Я слышу тебя, - наконец сказал Серхио, глухо. - Но я не принимаю твоё объяснение. Нам нужна встреча. Мы должны решить это лицо к лицу.

- Хорошо, - ответил Галли. - Мы встретимся.

И в трубке раздался короткий гудок и связь прервалась.

Серхио медленно положил телефон на стол, словно это был не аппарат, а оружие, которое только что выстрелило, оставив после себя запах пороха. В комнате воцарилась тишина, тяжёлая, как каменная глыба. Аурелио не выдержал. Он рванулся вперёд, в глазах его снова горел безумный огонь.

- Ты слышал?! Он оправдывается! Он смеет говорить про «святое» после того, как убил Рафаэля ради како-то омеги, которого теперь так неожиданно называет семьёй! Я перережу ему глотку! И его омеге тоже!

Серхио поднял на него взгляд, и этот взгляд был холоднее, чем лезвие ножа, заставивший омегу замолчать.

- Хватит. Отпусти свои эмоции и слушай меня внимательно, - его голос был тих, но в нём слышалось такое спокойствие, что оно заглушало любой крик. - Лев уже запутался в своей гриве и я слышал это в его голосе. Он допустил трещину. Ему наступили на хвост. И он теперь мечется, защищая то, что считает своим.

Он медленно, почти лениво, взял со стола карту и перевернул её пальцами. В руке блеснул туз пик.

- Мы не будем резать глотку. Это слишком быстро и слишком просто. Он сам приведёт нас к своей слабости. Он сам допустит ошибки, и тогда весь мир увидит его не царём, а загнанным зверем. Мы этим воспользуемся. Красиво. Без лишней крови.

Аурелио стоял, тяжело дыша, его грудь поднималась и опускалась, как у зверя в клетке. Он хотел войны, он жаждал крови. Но в словах Серхио была та холодная, смертоносная истина, что даже бешеное сердце не могло отрицать. Серхио закурил новую сигару, огонь от спички осветил его лицо, и он сказал, выпуская первый клуб дыма:

- Пусть он думает, что держит мир в руках. Но мы уже знаем, что руки его дрожат.

Black box recorder - Kidnapping an heiress meaning

Вечер крался по особняку тихо и осторожно, как длинная тень, которая сползает по стенам и захватывает собой свет. За панорамными окнами гостиной, где сидел Тэхен, телевизор шуршал дальними, бессмысленными кадрами: реклама, сюжет, где люди говорили о каких-то далёких товарах и людях, которых он не знал. Экран менял картинки быстрее, чем успевали приходить мысли, но Тэхен смотрел не на него: его взгляд тонул в глубине дома, в глухом, ровном свете, в линиях мебели и отражениях, в дворе, в стриженных газонах, ровных, как поле, и в фигурах, что медленно скользили по краю света. Охрана: двое, трое, всё в чёрных жилетах, с автоматами,  ходили по периметру, их шаги звучали в сердце дома как метроном, отмеряющий время. Они казались ему далекими миражами, мощными, непоколебимыми фигурами, которые могли с лёгкостью разорвать будь-кого на части. В этом аккуратно подстриженном раю, среди редких пальм и сдержанной роскоши, он ощутил себя принцем в башне, и башня эта была не каменной, а стальной, её сторожили драконы.

Минсон ходил по дому тихо, как тень заботы: крошечные дела, притащил одеяло, поправил подушку, поставил к столу тарелку с лёгким салатом. Его движения не привлекали взглядов, он действовал с той же бесшумной преданностью, с которой давал приказы столетиями обученный слуга. Для Тэхена это было важно: присутствие, не требующее слов, присутствие, которое не судило и не расспрашивало, как будто здесь было одно правило - заботиться.

Но что приводило его мысли в зыбкое состояние, так это то, что эти заботящиеся руки принадлежали дому, который на глазах многих считался логовом зла. Дому, где человек, имя которого шепталось в страхе, мог распоряжаться жизнями без дрожи в пальцах. И всё же, это было самым парадоксальным - рядом с этим человеком Тэхен чувствовал то, чего никогда не испытывал рядом ни с кем ещё: тёплую, плотную безопасность, которая не зависела от званий и регалий. Это чувство было чужим, необычным и в то же время притягательным как прилив, который подхватывает и уносит в сторону, где нет берегов.

Тэхен чувствовал за собой глаза особого рода: глаза, что однажды взглянули на него и сделали мир другим. В них не было только власти; в них была какая-то болезненная нежность, почти неуместная для того, кто привык к войне. Вспоминая прошлую ночь, этот выстрел, крики, потом белый пиджак, тёплая ладонь, Тэхен понимал, что именно этот жест превратил его из беглого в найденного. Галли пришёл, вытащил его, и этот простой факт обрушил на него целую бурю иных чувств. Он пытался отвергать, пытался логически объяснить всё тем, что это было просто ответом на угрозу, что альфа защищает то, что его, и вместе с тем осознавал: уже вчера, когда грязные руки держали его жизнь, Тэхен произнес "я принадлежу" и это звучало не как оправдание, а как клятва.

Тэхен пытался представить себе, с чего всё началось: как такое случилось, что душа, воспитанная в законах долга и повинности, что та, в которой каждое действие отца подчинено службе и порядку, вдруг нашла отклик не в любви к праву, не в благодарности к отцу, а в том, что его сердце отдалось преступнику. Его отец - комиссар полиции Нью-Йорка, мужчина строгий и правильный, ровно такой, как и принято в семьях, где честь и долг не просто слова. Его старший брат - работает в департаменте Нью-Йорка по безопасности. В этом доме, откуда омега вырос, преступность была врагом, а он теперь - нелепый трагический контраст. Окончательно влюблённый в человека, чьи руки были запятнаны тем, против чего всю жизнь борилась его семья. В этом конфликте было столько запретности, столько запретного влечения, что Тэхен невольно улыбался, чувствуя, как с каждой минутой его сопротивление тихо тает.

Тэхен чувствовал, как внутри него меняется почва. Ничего не случилось вдруг: его сердце не было мгновенно перековено. Это было скорее устающее принятие, мягкий, но неумолимый сходящим снегом, который стирает прежний ландшафт. Он понимал теперь, что вчерашняя ночь это не просто спасение его жизни.

Она подтвердила то, что он чувствовал гораздо раньше, теперь это была клятва, подпись, знак. «Ты мой» - слова, будто затопившие его изнутри, и в этой подписи было всё: спасение, требования, собственность и при этом - обещание. Он, Тэхен, чувствовал себя действительно принадлежащим, но не как вещь, не как трофей, а как человек, чей выбор теперь заключён в чьём-то взгляде. И пусть иной мир взывал к долгу, к отцу и к обещаниям на бумаге, к правильной жизни, в сердце его было место, где уже принял решение: он не уйдёт.

Мысль о том, чтобы покинуть это убежище, казалось, с каждым разом теряла свою остроту. Да, он был должен объяснения Хосоку, лицам из прошлого, которые считали его своим и ждали. Но что важнее: пустые обещания или тот мягкий шёпот уверенности, что вот он здесь, рядом и крепко держит?

Тэхен представлял себе звонок Хосоку: слова, сухие оправдания, попытки вернуть мир в ряды прежних привычек. Но от этого ему было тошно: не от чувства вины, а от мыслей о том, что в каждой фразе будет пустота и недосказанность. Как объяснить, что он нашёл жизнь не среди порядка, а в хаосе, что он не может жить уже так, как вчера? Как сказать отцу, что то, чему он посвятил годы, сегодня стоит на одной чаше весов, а на другой - один взгляд, одно прикосновение?

Тэхен позволил себе, впервые за долгое время, не защищаться. Сидя в мягком кресле, укутавшись в чужой плед, он думал о том, что половина его прежней жизни теперь представлялась ему как чужая необходимость. Быть хорошим сыном, поддерживать фамильную честь, идти той дорогой, которую от него ожидали. Всё это было словно не его сердцем, и омега это чувствовал, но всегда боялся признаться.

Его сердце с прежней любовью пело песни, но теперь эти песни нашли новое звучание. Тэхен скучал по спокойствию, но не по прежнему спокойствию. Ему нравилось ощущение, что он может быть другим, полностью слабым, уязвимым, любимым, и при этом не потерять себя, потому что тот, кто держал его сейчас, мог быть и сильным, и мягким одновременно. Он не ждал от Тэхена ничего, даже ответа на собственные чувства. Галли ждал лишь, что Тэхен примет свои, а он так и сделал. Ещё вчера, ещё, возможно, раньше.

В комнате за спиной слышались шаги дворецкого: Минсон передвигался бесшумно, но иногда его голос прерывал тишину, тихие вопросы. В одном из голосов, в его тихой заботе, было столько человечности, что Тэхен вдруг подумал о старости: о том, как люди привыкают к одному дому и становятся его частью, и как любовь меняет форму, становясь не только бурей, но и навсегда укоренённой заботой. Это была неожиданная, но тёплая мысль: как будто весь этот до и его хранители, и те, кто стоят за ограждением - составили для него новый род, новую опору. И это родство не требовало предательства; оно требовало только согласия.

Внутри него же творился другой диалог: страх и освобождение боролись, как два зверя, и каждый раз, когда он думал о побеге, страх обрушивался с новой силой. Но вместе с тем в нём взывала не только боязнь наказания, не только привязанность к тому, что было прошлым, но и стремление к правде сердечной. Тэхену хотелось быть честным прежде всего с собой. Он представлял, как напишет Хосоку, как скажет отцу, и как слова эти звучат чужими. Лучше было молчать, чем клясться вещами, которые уже не удерживали его в прежнем строю.

Что же будет дальше? В голове у Тэхена не было окончательного плана. Он не стал бы сейчас радикально предавать семью, не покинет её без сострадания; но в тот же миг он знал: если вчерашняя ночь закрепила выбор, то утро его ничем не отозвало. Он не мог притвориться, что не знает цену того, что сделал Галли, и не мог уже отказаться от этой цены. Быть с человеком, который способен ради тебя открыть в себе человечность - это великая роскошь. Но эта роскошь шла в комплекте с тяжёлой суммой: последствиями, угрозами, войнами, которыми теперь придётся жить.

Тэхен думал о том, что, может быть, любовь это не только вспышка, но и осознанный выбор: выбор оставаться, когда остаётся ничего, кроме верности. Он видел в этих ночных тенях лица будущих испытаний, и в них не только страх, но и странное, тревожное принятие. Будь что будет, сейчас он знал одно: он не хочет уходить. Пусть это будет преступлением в глазах мира, пусть его отец откажется от такого сына, пусть друзья не поймут, пусть Хосок сочтет его за предателя - это его выбор. И он сделан не по глупости, не по слепой прихоти, а потому что в жизни, где столько правил, омега впервые почувствовал себя живым на своем месте.

Ночь уходила в глубь, и глаза Тэхена медленно закрывались под тяжестью усталости и боковой, тихой радости. В конце концов, если сердце уже избрало свою сторону, почему бы не дать ему побыть собой хотя бы несколько часов? Пусть завтра разгорается с новой силой буря, пусть решения будут трудными и горькими, а сейчас он открыл ладони и позволил чувствам влить в него ту тёплую уверенность, которую дарил ему этот дом, эти люди и, главное, тот, чьё имя он произносил теперь в мыслях с удивительной, болезненной нежностью.

Щелчок - тонкий, почти незаметный, но в этой тишине он прозвучал так отчётливо, словно кто-то перевёл страницу в книге. На мгновение приостановившее дыхание комнаты: Минсон, не оборачиваясь, ответил на звук шагом и, как всегда без суеты направился к входной двери, его тень скользнула по полу, а Тэхен, ещё не успев полностью раствориться в собственных мыслях вздрогнул от неожиданности, потому что этот звук всегда предвещал появление кого-то важного.

Омега обернулся медленно, будто боясь разрушить хрупкую картинку, и увидел его: Галли стоял в дверном проёме, с той внезапной, неумолимой ясностью, которую дают только чёрный костюм и молчание человека, привыкшего решать проблемы чужими руками и собственной волей. Тёмная ткань сидела на нём как вторая кожа, вычерчивая линию плеч, торса, силуэта, и в этом контрасте, на фоне бледного света ламп и приглушённой мебели, он казался одновременно и грозным, и уязвимым. Потому что усталость, что легла на его черты, не смогла скрыть ни власти, ни той глубокой, почти детской уязвимости, которая возникает только тогда, когда человек берёт на себя слишком много.

Тэхен почувствовал, как в груди у него что-то сжалось, не от страха, как раньше, а от того странного, прекрасного трепета, который бывает, когда видишь перед собой того, кто ради тебя предал преступный мир. Взгляд Галли остановился, как всегда, сначала на его лице, а затем на всем теле - на футболке, слегка сползавшей с левого плеча, на шортах, на пиджаке, аккуратно сложенном рядом. И в этих взглядах было столько внимания, что Тэхен вдруг понял: это не просто осмотр, это измерение, счёт и признание одновременно.

Он встал медленно, потому что ноги казались ватными, и каждый шаг отдавался лёгким холодком по коже, а в голове шуршали остатки вчерашних событий. Но как бы ни пытались воспоминания вернуть его в прошлое, глаза Галли удерживали его в настоящем: в этих чёрных, тёмных глазах была странная тяжесть, словно на них лежала не только одна ночь, не один человек, а весь остров со всеми его грехами и обязанностями. И в то же время вдруг показалось, что в этой тяжести было место для тепла, предназначенного только для него.

Когда они встретились глазами, время как будто взяло паузу. В этом взгляде Тэхен уловил некую тихую просьбу и клятву одновременно, и сердце его отозвалось так живо, что он не успел ничего придумать, только переступить шаг вперёд и подойти ближе, чувствуя, как запах Галли обволакивает его, делая мир узким и ясным: только он.

Он и этот мужчина.

Галли заговорил негромко, ровно, с той привычной сдержанностью, где каждое слово взвешено, но голос его дрогнул словно тонкая струна, и Тэхен услышал, как в этой строгости проглядывает забота.

- Как ты себя чувствуешь? - и вопрос этот был прост, но в нём было столько всего: не просто интерес к состоянию тела, но к душе, к тому маленькому миру, который он вследствие своих поступков причинил крушением и теперь старался снова собрать.

- Хорошо, мне лучше уже.

Затем последовали другие вопросы, один за другим, как будто Галли хотел запереть пространство для тревоги.

- Поел ли ты хорошо? Не стеснялся ли выйти из комнаты? Тебе не страшно было? - и в каждой фразе та мягкая, но твёрдая структура, что делает власть благом, а не угрозой.

Тэхен отвечал коротко, но честно, слова выходили неуверенно, но правдиво.

- Да, Минсон приносил вкуснейшие блюда. Мне уже не страшно, правда, - в глубине его голоса сидело все ещё старое беспокойство, но рядом с тем человеком оно вдруг казалось бессмысленным.

И всё же, как только вопрос о еде прозвучал, в его горле всплыло искреннее желание - маленькое, почти детское.

- Я немного голоден, но на ужин я ждал тебя, - слова прозвучали тихо, и в них было всё: и признание, и надежда, и признание слабости, которую омега уже не стыдился показать.

Тэхен не хотел больше прятать свои потребности: лучше быть уязвимым перед тем, кто держит его в руках, чем давать красивую маску тому миру, что требовал от него притворства.

Минсон, стоявший в стороне и наблюдавший за этой встречей, улыбнулся, и в этой улыбке было не столько же сострадания, сколько одобрения. Дворецкий видел, как тенистое, тяжёлое настроение, что ввалилось на плечи Галли, вдруг смягчается от простого присутствия омеги. Он заметил, как мужчина, привыкший контролировать всё, теряет на мгновение истинную серьёзность, когда смотрит на того, ради кого он готов был нарушить законы. Дворецкий с тёплым вниманием отвернулся, чтобы подготовить стол, и его руки, нехотя белые от старины, уже начали расставлять приборы, выбирая те, которые подойдут этой, простой и правдивой трапезе.

Галли же сделал шаг вперёд, и его рука, сухая и тёплая, опустилась на плечо Тэхена, вернув край футболки на оголенную кожу. Этот жест маленький, но полный смысла: защита, владение, обещание.

- Тогда, - сказал он, и голос его стал ещё мягче. - Пошли, поедим вместе.

И Тэхен, ощущая как внутри всё расплавляется от простоты этого приглашения, уселся, а Минсон, сдержанно улыбающийся, поспешил накрыть стол, как будто стараясь не нарушить ту святую атмосферу, которую создавали двое: один усталый и властный, другой весь в ожидании и слабости.

Звук тарелок, тихий шелест скатерти и далеко, за стеклом, равномерный шаг охранника - всё это слилось в один ровный, почти ритуальный ритм, в котором ночь, казалось, на мгновение отступила, уступив место простой истине. Пока эти двое рядом - весь внешний мир не имеет значения ни для одного из них.

За длинным столом, накрытым так, словно здесь собирались встречать важных гостей, но в этот вечер он был только для них двоих, стояли блюда, дымящиеся теплом и уютом. Минсон, как истинный хранитель порядка, сервировал сдержанно, но с особым вкусом. На фарфоровых тарелках поблёскивал куриный бульон с лапшой и свежей зеленью, рядом нежное мясо на углях, нарезанное тонкими ломтиками и выложенное веером, рядом с ним хрустящий хлеб, ещё тёплый, будто только что вынутый из печи. Была и тарелка с фруктами: яркие кусочки манго, маракуйи и лайма, нарочно нарезанные так, чтобы на их сладко-кислый сок можно было отвлечься после солёного вкуса основного блюда.

Галли и Тэхен сидели друг напротив друга. Противоположные концы стола казались далекими, но Минсон, понимая, что расстояние неуместно, придвинул приборы ближе, оставив пространство ровно для того, чтобы они могли смотреть друг другу в глаза без усилия. Свет ламп, мягкий и тёплый, падал на их лица, создавая иллюзию спокойного ужина, но напряжение витало в воздухе всё равно, слишком свежа была память о той ночи.

Тэхен сначала ел молча, осторожно, будто проверяя, не слишком ли громко звучат его движения ложкой. Он медленно подносил ложку ко рту, пробуя бульон, и почти сразу на его лице промелькнуло выражение: облегчение и удивление. Тепло разливалось по телу, вкус был яркий, но нежный, и это возвращало его к самому простому ощущению жизни. К еде, к безопасности, к тому, что он может сидеть за столом, а не быть привязанным к стулу.

Галли, оставшийся только в белоснежной рубашке, сняв пиджак, же почти не отводил взгляда. Он ел неторопливо, явно больше думая о Тэхене, чем о собственном ужине. Его тёмные глаза, сосредоточенные и внимательные, скользили по лицу омеги, по его рукам, по тому, как тот осторожно отламывал кусочек хлеба или поправлял волосы, сбившиеся на лоб. Это внимание было таким полным, что у Тэхена по спине пробежала дрожь.

- Ты так смотришь… - наконец не выдержав, Тэхен, слегка покраснев и опустил глаза в тарелку.

- Я должен убедиться, что ты действительно ешь, - сухо, но с мягкой ноткой в голосе ответил Галли. - Ты выглядишь слишком уставшим.

Омега тихо выдохнул, на миг даже улыбнувшись, но затем вновь посерьёзнел. Он отставил ложку и, положив ладони на стол, осторожно сказал:

- У меня всё ещё странное чувство в теле. Будто оно не моё. Ломота в мышцах, слабость. После спиртного… даже крепкого, - он прищурился, вспоминая. - Мне никогда не было так плохо.

Галли поставил бокал с водой, чуть наклонился вперёд, и в его голосе прозвучала та резкая ясность, которой он обычно не делился:

- Потому что это был не только алкоголь, туда ещетподмешали наркотик. Для того, чтобы быстро сломить твою волю и сознание.

Слова упали тяжёлым грузом. Лицо Тэхена изменилось мгновенно: расширенные глаза, губы чуть приоткрылись, дыхание стало неровным.

- Что?.. - он еле выговорил. - Наркотик?..

Тэхен никогда не касался этого мира, для него такие слова существовали только где-то далеко, в разговорах полиции или в новостях. А теперь выяснилось, что яд был в его крови, в его теле. Страх накрыл, как холодная волна, и пальцы его дрогнули, сжавшись в кулак на коленях. Галли, видя это, не стал отводить взгляд. Он протянул руку вперёд и коротким, но твёрдым движением коснулся ладони омеги, заставив его чуть расслабить пальцы.

- Слушай меня, - его голос стал ниже, спокойнее, почти уверяющим. - Тебе не будет хуже. Их цель была лишь затуманить твой разум, лишить сил, чтобы ты не сопротивлялся. Но доза мала. Максимум это ломота в теле и головная боль, без иных последствий.

Эти слова прозвучали как спасательный круг. Тэхен глубоко вдохнул, пытаясь поверить, и хотя страх ещё жил в груди, рядом с этим альфой он постепенно отпускал хватку.

- Я… никогда… - пробормотал он, чуть дрогнув. - Никогда такого не принимал…

- И больше не будешь, - твёрдо сказал Галли. - Пока ты рядом со мной, ничто подобное даже не посмеет приблизиться к тебе.

Эта фраза прозвучала как клятва. И Тэхен, хоть и чувствовал лёгкий трепет, всё же позволил себе поверить. Молчание на минуту заполнило комнату, только стук приборов нарушал его. Но вскоре Тэхен заговорил вновь, и голос его был тихим, как будто он признавался в чём-то важном:

- Мне бы… нужно вернуться в отель сегодня. Мой друг, Чимин, схожит с ума. Минсон дал мне телефон, чтобы сообщить ему о моей безопасности, но я обещал другу вернуться.

Омега поднял глаза, и в них была не просьба даже, а смятение, он понимал, что не всё в его руках, но обязан был озвучить это. Галли встретил его взгляд спокойно, но глаза его были словно стальными.

- Сегодня ты останешься здесь, - сказал он, и голос этот не терпел возражений. - Завтра я сам отвезу тебя в отель. Ты отдохнёшь, под моим контролем, тут ты будешь под защитой.

Тэхен опустил взгляд, чувствуя, как румянец вновь разливается по щекам. В его сердце было смешение эмоций: с одной стороны, желание вернуться к другу, объяснить всё, а с другой странная, тёплая слабость, которая толкала его согласиться с каждым словом альфы.

- Хорошо… - прошептал омега, едва слышно, и сам удивился, насколько быстро сдался.

Галли чуть качнул головой, будто подтверждая, что всё идёт так, как должно. Его рука вновь потянулась вперёд, легко коснувшись запястья омеги, и этот жест был мягким, но в то же время обладал силой, которой хватило, чтобы Тэхен окончательно замолчал. Минсон, вернувшийся со второй порцией блюд, на миг задержался в дверях, и лёгкая улыбка скользнула по его лицу: в этой тишине, в этих жестах было куда больше, чем просто ужин. Было обещание. Было начало того, чему уже не суждено было остановиться.

Поздний вечер в особняке погружался в тишину, как в шелковую ткань: мягкую, обволакивающую, сдерживающую каждый лишний звук. За окнами темнело окончательно, и лишь редкие фонари на территории отражались в чёрном стекле, словно холодные глаза сторожей. Внутри всё будто замедлилось - звуки глохли в коврах, тени сливались с мебелью, и от этого даже скрип половиц казался чем-то запрещённым.

Тэхен, всё ещё чувствуя тяжесть в голове после душа, шагал босиком по прохладному паркету второго этажа. Его волосы чуть влажные, футболка и шорты были сменены на белоснежный халат почти до пола, а на плечах висела лёгкая усталость. Усталость другого рода, тёплая, приятная, не от боли, а от тяжести собственных мыслей.

И вдруг омега заметил: с другой стороны длинного коридора одна из дверей не была до конца закрыта. Из щели вытекала узкая золотая полоса, мягкий свет настольной лампы, словно зовущий фонарь в ночи. В этом доме, полном безупречного порядка, любая приоткрытая дверь воспринималась как приглашение… или как ловушка.

Тэхен остановился, колеблясь, но любопытство взяло верх. Сердце забилось чуть быстрее. Он ведь понимал, чья это комната. И шаги его стали осторожнее, дыхание - тише, словно он боялся, что даже воздух его выдаст.

Он подкрался ближе и, задержав дыхание, заглянул в узкую щель.

Комната была просторной, но в его взгляде сразу растворилось всё - мебель, свет лампы, бледные стены. В поле зрения был только он.

Галли.

Альфа стоял спиной к двери, перед высоким окном, в котором отражалась тёмная ночь. На нём были лишь простые серые домашние штаны, верх тела оставался обнажённым, и это зрелище приковало Тэхена так сильно, что он даже забыл, как это дышать.

Его спина была словно выточена из камня. Широкие плечи, мощные мышцы, плавные линии силуэта, всё это вместе напоминало об образе, который рисуют древние скульптуры. Но это не было совершенством без изъянов. На загорелой коже пролегали шрамы: глубокие и тонкие, длинные и короткие, перекрещивающиеся, как нити чужих историй. Они были не уродством, а признанием, словно каждая метка говорила о прожитом, о боли, о битвах, через которые прошёл этот мужчина.

Для Тэхена это стало откровением. Он никогда не видел Галли таким. Не как босса, не как альфу в  костюме, грозного, безупречного и недосягаемого, решающего чужим судьбам смерть. Сейчас он был словно открытая книга, страницы которой исписаны не чернилами, а шрамами. И от этого он стал ещё реальнее, ближе, пугающе уязвимым и в то же время сильным.

Альфа проводил полотенцем по мокрым волосам, белые пряди прилипали к шее, скользили по коже, отражая свет лампы. Его движения были медленными, привычными, но каждая деталь, это напряжение мускулов на руках, сокращение мышц спины при движении, все это казалась омеге завораживающим. Он глотнул ком в горле, пытаясь справиться с внезапной жаждой прикоснуться, провести пальцами по этим линиям силы и боли. Влажный блеск кожи, капли воды, медленно сползающие вниз по позвоночнику, тонкое движение плеч… Всё это словно било по его чувствам, пробуждало то, что он так долго прятал - тягу, желание, любопытство, и вместе с тем страх, словно перед чем-то неизведанным. Запретным.

Омега стоял в дверях, не решаясь уйти и не смея войти. Его взгляд прилип, словно он был пленником, а тело отвечало само: дыхание сбивалось, сердце билось неровно, руки дрожали. В этом мужчине было слишком много: и силы, и опасности, и притяжения, от которого невозможно было избавиться.

И вдруг в этой почти священной тишине прозвучал голос. Глубокий, ровный, с тенью иронии, но таким спокойствием, от которого мурашки побежали по коже.

- Не красиво подглядывать за полуголым мужчиной, - сказал Галли, даже не поворачиваясь.

Тэхен замер. Его сердце вздрогнуло, будто его поймали за чем-то запретным. Альфа не видел его глазами, и всё же почувствал на себе взгляд из-за двери. И в тот миг омега понял: спрятаться здесь невозможно. Его чувства, его мысли, его жгучий интерес - всё уже было прочитано, как те самые шрамы на спине.

Тэхен стоял у двери, затаив дыхание, сердце в груди билось слишком громко, и он был уверен, что Галли слышит каждый удар. Его поймали, не взглядом, не шагом, а голосом, в котором чувствовалась железная уверенность, даже в такой, казалось бы, случайной фразе.

- Я… я не подглядывал, - поспешно выдохнул он, чувствуя, как уши и щеки заливает жар. - Просто… я перепутал комнаты.

Собственная отговорка прозвучала жалко, и Тэхен сам это понял, но отступать было уже поздно. Дверь предательски скрипнула под его ладонью, и теперь он стоял в проёме, словно маленький воришка, застигнутый с поличным.

Галли развернулся.

Полотенце всё ещё было в его руках, белое, влажное, но теперь омега видел не спину, а его фронт. Мускулистая грудь, на которой мягко играли тени лампы, рельефный пресс, широкие плечи, будто созданные для того, чтобы держать на них тяжесть мира. Каждое движение, даже простое, небрежное, было наполнено силой. Влажные волосы падали на лоб, капли воды всё ещё скользили по коже, блестя в свете лампы. Тэхен сглотнул и резко отвёл глаза, будто взгляд обжёг его. Но в то же время внутренне он не мог насытиться этим образом. Сердце сбилось с ритма, а дыхание стало слишком коротким, неровным.

- Перепутал? - Галли повторил его слова, и уголок его губ чуть дрогнул в намёке на улыбку. - Тогда почему до сих пор стоишь?

Омега хотел что-то ответить, но слова застряли в горле. Он лишь крепче сжал пальцы на косяке двери, надеясь хоть так удержать себя от того, чтобы не дрожать. Альфа сделал шаг навстречу. Ещё один. И пространство между ними стремительно исчезало, его тень падала на Тэхена, закрывая свет. Запах, тот самый - тяжёлый, мужской, с нотками табака и тропического дождя, заполнил лёгкие, затопил всё вокруг.

Галли остановился так близко, что Тэхен почувствовал жар его тела. Его взгляд, тёмный, пронзительный, держал крепче любых верёвок.

- Не отводи глаза, - сказал он тихо, но в этой тишине каждое слово резало воздух.

Тэхен, всё ещё краснея, пытался сопротивляться, но было бесполезно. Его подбородок оказался в крепкой ладони альфы, пальцы уверенно приподняли его лицо, заставив смотреть прямо. И омега замер. Его дыхание сбилось, румянец заполонил всё лицо, но он продолжал смотреть. Глаза в глаза. Чёрные, глубокие, как бездонное море, глаза, в которых отражалось столько силы и усталости, но и то тепло, которое он начал различать именно для себя.

- Так лучше, - произнёс Галли, его голос прозвучал так низко, что
сердце Тэхена пропустило удар.

Они стояли так близко, что время перестало существовать. Только дыхание, только стук сердца, только это напряжение, наполняющее пространство. Тэхен чувствовал себя уязвимым до конца, но в то же время защищённым, как никогда прежде. Его смущение было ярким, горько-сладким, но он не отводил взгляда. И в этом взгляде Галли будто прочёл всё: его смятение, его желание, его страх. Но не отпустил. Омега едва заметно прикусил губу, чувствуя, как дрожь проходит по телу. Мир вокруг исчез, остались только они двое, и между ними - напряжённая, хрупкая нить, которую могло оборвать одно неверное слово, одно неверное движение.

Но Галли молчал. Он только держал его за подбородок, заставляя смотреть. И в этом молчании было всё: обещание, угроза, притяжение, которое омега уже не мог отрицать. И впервые за долгое время Тэхен не захотел бежать.

Галли чуть заметно усмехнулся краем губ, отстраняясь от Тэхена, словно желая разрядить нарастающее напряжение. Он перекинул полотенце через спинку кресла, поправил волосы рукой и, не оборачиваясь, произнёс своим привычным, строгим тоном, будто не замечая смущения омеги:

- Иди отдыхать, - его голос прозвучал низко, твёрдо, но без холодности. - Ты ещё не отошёл от всего, что случилось. Тебе нужен сон. Завтра утром я отвезу тебя в отель, обещаю.

Он говорил это так, словно ставил точку, не оставляя места для возражений. В его движениях было спокойствие хищника, который знает свою силу и не спешит. Галли подошёл к кровати, опустил руку на алый шёлк, расправляя складки, поправил покрывало, всё обыденные жесты, но в них чувствовалось что-то личное, его собственная жизнь, куда он не собирался никого впускать.

Тэхен стоял всё это время в дверях, словно нерешительный мальчишка, которому указали дорогу. Но ни одна клеточка в его теле не подчинялась приказу «уйти». Его сердце колотилось, горло пересохло, а мысли путались в тугой клубок, не давая покоя. Он медленно, почти неслышно притворил за собой дверь, и щелчок замка в тишине прозвучал слишком громко, слишком решительно. Омега вдохнул глубже, набираясь смелости, и сделал несколько шагов. Его босые ступни беззвучно скользили по ковру, он шёл будто в воду, где каждое движение даётся тяжелее, но назад пути уже нет.

Галли, всё ещё возившийся с постелью, не сразу заметил его приближение. И когда Тэхен оказался совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки, в груди омеги что-то оборвалось. Он протянулся вперёд и, прежде чем успел осознать смелость поступка, поднял голову и коснулся губ альфы.

Это был быстрый, резкий поцелуй, едва-едва касание, больше похожий на неуклюжий чмок, чем на что-то осознанное. Но для Тэхена в этот миг это было признанием, после которого он отступил на полшага, и голос его дрогнул, пытаясь не выдать напряжение в теле. Желание.

- Я… очень благодарен тебе за спасение. И… я даже не знаю, как смогу отблагодарить за всё.

Галли замер. Его тёмные глаза встретились с глазами омеги, и там вспыхнуло что-то непостижимое: не страсть, не удивление, а тихое, сдержанное тепло, которое было опаснее любых слов. Альфа на миг отвёл взгляд, будто боролся с собой, и сказал негромко, почти шёпотом:

- Мне хватает того, что ты здесь. Что ты цел… и невредим.

Эти простые слова пронзили Тэхена сильнее любого поцелуя. В груди что-то болезненно сжалось, и он вдруг понял, что не может остановиться. Или, не хочет останавливаться.

Он снова шагнул вперёд и снова коснулся его губ. На этот раз чуть дольше, чуть мягче, с ноткой смущённой просьбы. Его руки дрожали, но он поднял их и закинул на шею Галли, притянувшись ближе, обняв его так, будто боялся, что альфа растворится в воздухе, если отпустить. Губы встретились осторожно, но с каждой секундой Тэхен набирался смелости. Внутри пульсировало что-то горячее, как пламя, и он отдавался этому пламени без остатка. Его дыхание сбилось, стало резким и коротким, и с каждым мгновением он ощущал, как у альфы тоже затаивается дыхание, будто воздух в комнате стал слишком тяжёлым.

Галли не отвечал поспешно, но и не отстранился. Он позволил омеге этот шаг, эту смелость, эту жадную робость. И в тот миг всё вокруг - ночь за окнами, шелковая ткань под рукой, шрамы на его спине, которые ещё мгновение назад смотрели в лицо Тэхену, всё исчезло, оставив лишь тихий, но насыщенный поцелуй. Тэхен сжал плечи альфы крепче, прижимаясь ближе, растворяясь в этой близости, которая была для него одновременно запретной и самой желанной. Ему казалось, что он наконец нашёл дыхание, но и потерял его тут же, растворяясь в чужих губах, в чужом запахе, в чужой силе, которая теперь обнимала его невидимыми кольцами.

И когда их губы всё же разомкнулись, Тэхен остался так же близко, чувствуя, как тяжело и часто поднимается грудь Галли. Его взгляд метнулся к альфе, и в глазах, в этой черноте без дна, он прочёл то, чего сам боялся до дрожи - ответное чувство. Не громкое, не явное, но оттого ещё более опасное. Мир вокруг застыл и впервые за всё время Тэхен не жалел о собственной смелости.

Их дыхания переплелись, смешиваясь в горячем, слишком плотном воздухе спальни, где каждая тень казалась живой, где каждая тягучая секунда растягивалась в вечность. Тэхен не отводил взгляда, губы его ещё дрожали и горели от недавнего поцелуя, а сердце гулко билось, словно пытаясь вырваться наружу и спрятаться в груди у того, кто стоял напротив. Руки Галли, до этого сдержанные, словно прикованные к бокам, наконец поднялись и легли на талию омеги. Его ладони были тёплыми, широкими, и они обняли Тэхена так уверенно, будто знали это место лучше самого омеги, будто именно здесь им и было суждено лежать всегда. Но не было ни грубости, ни жёсткого давления. Это прикосновение было скорее утверждением: ты здесь, рядом, я держу тебя, и пока мои руки на твоём теле - никто тебя не тронет.

Тэхен не выдержал и зарылся пальцами в его влажные волосы. Белые пряди были ещё немного прохладными после душа, мягкими, но под ними ощущалась сила, та самая, которая держала весь этот остров в страхе. И сейчас вся эта сила принадлежала лишь ему. Его пальцы скользнули глубже, цепляясь, почти дрожа от того, что эта близость - реальна, а не плод его воображения.

Галли чуть наклонился, их лбы соприкоснулись, дыхания спутались в единый ритм, словно два сердца искали путь друг к другу, чтобы в конце концов биться в унисон.

И вдруг альфа отстранился. Не резко, нет, медленно, будто вырывал себя из чар, но всё же решительно. Он посмотрел прямо в глаза Тэхену, серьёзно, тяжело, с какой-то усталой нежностью, в которой сквозила опасная глубина. Его голос, низкий и хрипловатый, прозвучал так тихо, что казался почти шёпотом:

- Если ты не хочешь… - он сделал паузу, пальцы на талии омеги чуть дрогнули, но не сжались. - Если всё это только благодарность, лучше остановись сейчас. Я не возьму то, что ты не готов отдать.

Эти слова пронзили Тэхена сильнее любого прикосновения. Он видел, как альфа сдерживает себя, как держит в узде свою силу, своё желание, свою натуру. И именно это сделало его поступок ещё более решительным. Тэхен поднял руку, тонкую, дрожащую, и приложил палец к губам Галли, мягко касаясь их, заставляя замолчать. Его глаза, до этого смущённые, вдруг наполнились уверенностью, и голос прозвучал тихо, но твёрдо:

- Я хочу.

Он сделал короткую паузу, вдохнул глубже и добавил, уже почти шёпотом, словно тайну, которую нельзя доверять никому, кроме него:

- Я сам хочу отдаться тебе. Быть в твоих руках. Не потому что должен, а потому что иначе больше не могу.

В комнате снова воцарилась тишина, но это была уже иная тишина, не неловкая, а предвещающая. Она дышала жаром, наполняла пространство невидимым током, от которого по коже пробегали мурашки. Галли смотрел на него ещё миг - пристально, как будто искал в его словах хоть крупицу сомнения. Но не нашёл. И тогда уголки его губ чуть дрогнули, не в усмешке, а в том редком выражении, когда хищник впервые позволяет себе довериться добыче.

Он снова притянул омегу ближе, и в этот раз их поцелуй был уже не робким, не резким: он был настоящим, глубоким, долгим, словно двое наконец нашли общий язык без слов. Их дыхания снова спутались, но теперь это было дыхание одного существа, в котором два сердца били уже нераздельно. Тэхен чувствовал, как крепкие руки сжали его талию чуть сильнее, но не причиняя боли, а утверждая его место рядом. Его пальцы снова скользнули в белые пряди, и он сжал их, словно боялся, что альфа исчезнет, растворится в этой ночи.

Альфа отвечал на его желание, но всё ещё осторожно, будто в нём боролись два начала: зверь, жаждущий подчинить, и человек, готовый беречь. Эта борьба лишь сильнее разжигала пламя, которое росло между ними. Комната вокруг будто исчезла, оставив только их двоих и этот огонь, и этот поцелуй, и эту точку невозврата.

И когда они снова разомкнули губы, Тэхен остался так же близко, его дыхание было сбивчивым, щеки горели румянцем, а глаза сияли странным, новым светом, светом выбора, который он сделал сам. Галли провёл ладонью по его щеке, большим пальцем едва коснувшись губ, где ещё жила жара их поцелуев, и тихо выдохнул, почти как клятву самому себе:

- Тогда останься.

Эти слова не были приказом. Это была просьба, тихая и жгучая, от которой у Тэхена внутри всё перевернулось.

Омега кивнул, не отводя взгляда, и этого было достаточно. Ночь только начиналась, и она обещала быть долгой.