Имя, что шепчет остров
james blake - retrograde
Раннее утро над портом Порт-Антонио начиналось с тяжёлого, свинцового света, едва пробивающегося сквозь серые клочья тумана. Воздух пах солью, ржавчиной и чем-то металлическим, застоявшимся между рядами стальных контейнеров. Где-то неподалёку стонали корабельные тросы, скрипела арматура, и над всем этим эхом раздавался крик чаек - пронзительный, будто насмешливый.
Вокруг ни души, только стена из грузов, влажный бетон после ночного ливня и замершее дыханье того, чье сердце бешено бьеться, зная, что совсем скоро остановиться. Альфа, лет сорока, чьи руки накрепко связаны за спиной веревкой, в который раз сплевывает кровь. Он хмурит густые брови, тяжело и прерывисто дышит, словно на его горло наступили. А оно так и было, наступил на его горло настоящий зверь, и не отпустит. Он сожрёт его заживо, и не подавиться.
Рядом слышны тихие всхлыпы, чередующиеся с криком чаек. Молодой омега, жизнь которого в какой-то момент пошла по наклонной, всего лишь из-за глупых поступков своей молодости. Он жаждал любви, не понимая, какой предательской она может быть. И на какие поступки может подтолкнуть. Омега так же был связан, с заклеяннымм скотчем на рту, дабы не мешать своими истериками и мольбами о спасении тому, чье сердце подобное никогда не трогает.
Альфа, на чьих коленях уже сдерта ткань штанов, испачканная в крови, в очередной раз получает удар по челюсти, тихо шипя, продолжая молчать, выводя из себя мужчину, который уже, казалось бы, сбил свои костяшки в мясо.
- Не молчи, тварь, говори, кто тебя подослал? - рычит, теряя терпение. Его глаза наливаются красным, словно буйвол, перед которым расстелили алое полотно.
Тот улыбается уголками губ, через боль, сжимая накрепко челюсти. Он и звука не издаст, не предаст хозяина, оставаясь верной шавкой, имя которого никто не вспомнит.
И снова удар. Оглушающий. Оставляющий звон в ушах.
Омега всхлипывает снова, дергаясь, жмурит глаза. А головы не поднимает. На него упал тяжелый взгляд соколиных глаз, который давит его к полу, медленно ломая его надежду, вслед за ней и кости.
- Джун, остынь, мне он нужен пока живым, - голос, словно из глубин бездны. Тяжелый, глубокий, приказывающий.
Этот голос звучит на каждой улице, шепотом ночью, этот голос несёт ветер, и определенные люди его слышат, словно зов. Этому голосу поклоняются сами пальмы, от этого голоса море становиться тише, этот голос правит всем островом, и без него он не имеет права издать лишний звук.
- Говори, сука, кто тебя послал, кто твой босс? - рычит Джун, вытирая кровь с шершавых костяшек.
Мексиканец сплевывает кровь на холодный бетон, ещё не прогревшийся пылким ямайским солнцем. Но на действия альфы только улыбается уголками губ, не воспринимает его слова, молчит, как и положено. Он солдат, который если посмеет открыть рот, тут же будет убит своими за предательство. Он солдат, обученный, и это видно. В его красных белках отражается верность, которую так просто не сломаешь.
Мексиканец поднимает голову, нахально закидывая подбородок, ни во что не ставя человека перед собой. Того, под которым находиться как весь этот остров, так и весь Карибский бассейн.
- Пока я жив, и когда буду мертв, все равно, - протяжно говорит, скалится. Мужчина задирает нагло подбородок, позволяя себе вольность посмотреть в глаза тому, кого здесь считают Богом. - Вам никогда не подобраться к босу. А пока вы здесь, он уже подгребает под себя Монтего.
Смеется.
Пешка вздумала смеяться в глаза королю, непростительная наглость.
Удар. Брызги крови летят в сторону омеги, на что последний еще больше дёргается, издавая заглушенный писк.
Альфа, с собранными в хвост длинными волосами, чьи руки испачканы в этой дрянной крови, вытирает тыльной стороной ладони капельки пота с лба. Он хмуриться, иногда поглядывая на своего босса, чье лицо словно немая статуя, не выражает ни единой эмоции. Этот альфа словно скала - высокая, сильная, твердая, ни единым мускулом лица не двинет. Веки не моргают, а дыхание тихое, спокойное, в его стойке читается полный штиль, словно перед бурей, что топит корабли. Этот альфа и есть сама буря, тот, кто топит своих врагов и предателей.
Бриз с моря усиливается, донося частички соли. Оно шепчет своему хозяину, только его принимая и уважая. Оно просит, чтобы того, кто решил отравить эту землю, справедливо наказали. Ветер пробираться через подолы белоснежной льняной рубашки, расстёгнутой на первые пуговицы. Проказливо ласкает обнаженные ключицы, раскрывая вид на крепкую грудь, с красующейся тату буквы "G" в готическом стиле, с чернильным кольцом вокруг. Прямо на левой груди, над сердцем, как знак принадлежности. Нет, как знак указывающий на того, для кого и есть его империя сердце. Волосы, отливающие холодным блондом, зачесаны назад, обнажая виски и взгляд. Холодный, в котором нет ни гнева, ни ненависти, только счет. Личный счет с тем, кто подослал этого мексиканца, дабы поставить в его Черный порт не тот товар.
Яд.
Яд не для людей. Для структуры. Для его репутации, имеющий свои последствия. Подстава, которую раскрыли ранее, чем она сумела разогреть конфликт с их союзниками, кубинцами.
Он подходит к мужчине, садясь перед ним на корточки. Альфа понимает, что методы его правой руки, Джуна, не работают. Чтобы раскрыть этот гнилой рот, нужно действовать иначе. Давить на то, что альфа не в силах спрятать. Защитить.
- Тебя зовут Луис, так? Мне сказали, ты любишь рисковать, - молчание, тишина, оглушающая сидящего на коленях.
Черные, застывшие во взгляде, как смола, глаза смотрят на того, кто так отчаянно хочет показаться бесстрашным. Который возомнил о себе слишком много, который думает, что у них руки связаны от его молчания. Но взгляд альфы опускаться вдруг на рядом сидящего омегу, того, на плече которого красуется его метка. Того, кто ему принадлежит. Ресницы омеги подрагивают от страха, голова опущена, а челюсти сжаты, дабы не издавать ни малейшего звука. Ведь он знает, кого нужно бояться, знает, кого нужно уважать. Но, как оказалось, он не знает, кого нельзя предавать.
- А еще, любишь этого парнишку, - кивает головой в сторону омеги.
Мужчина в легком смятении, его глаза забегали, сердце забилось быстрее. И каждый его стук был слышен тем, кто задает вопросы.
- Галли... - тихо, практически шепотом, как молитва дьяволу. Мексиканец смотрит в глаза альфе.
Змея зазналась, думая, что может противостоять льву.
Рука медленно потянулась назад, к коричневому кожаному ремню, к которому было прикреплено на пояснице оружие. Галли, не отводя глаз, подносит ствол ко лбу мексиканца, пытаясь увидеть в глазах того страх, отчаяние, но там читается только верность...
Верность своему боссу, верность своим принципам, и ему не страшно за это умереть. Какими бы врагами они не были, Галли уважает таких людей, ведь сам верен своим принципам, своему делу, и люди его окружают точно такие же.
Но всегда во всем есть исключения.
- Ты возомнил себя всемогущим, тем, кому принадлежит все! Но это не так, и мы исправим это беззаконие, - рычит мексиканец, после слов которого ему сразу же прилетает удар ноги в живот, заставляя в стонах согнуться вниз.
- Тварь, да вы, мелкие сошки, думаете все под себя забрать ? Да кто вы такие, вы всего лишь жуки, в свое время питаясь нашей падалью. А сейчас возомнили себя богами? - рычит Джун, хватая мужчину за волнистые длинные волосы, заставляя поднять голову и скривиться от боли.
Черные глаза дрогнули, постепенно мутнея. Он не позволит мелкой пешке так высказываться, так глупо предполагать, что он и есть беззаконие, что он и есть тот, кто приносит беды. Но ведь это они подсунули яд в его склады, пытаясь отравить не просто людей, а саму его империю. И, как полагается истинному королю, он объяснит глупцу, и покажет, насколько велика его власть.
Ведь его имя не просто шепчут люди, как молитву, его имя шуршит в листьях пальм, в волнах моря, бьющихся о золотой песок.
Галли....
- Думаешь, я защищаю этот остров, потому что жаден? - глубокий голос, словно из глубин бездны. Альфа наклоняется ближе, аккуратно поправляя зачесанные назад белоснежные волосы, закрывая за своей широкой спиной само восходящее солнце.
- Да... - рычит, сплевывая кровавую слюну.
- Нет, ответ не правильный, - улыбается, совсем слегка, уголками губ. - Я защищаю его потому что он мой. Он ест из моей руки, он дышит со мной. Ты пытался отравить его, а значит - пытался убить меня.
Резко, не сводя взгляда с мексиканца, который где-то внутри уже ждал своей смерти, ствол направляется в рядом тихо сидящего омегу, о котором альфа уже успел позабыть. Галли нажимает на курок, стреляя прямо в левое плече омеги, задевая татуировку. Звук выстрела оглушает все вокруг, спугивая чаек, что с крикам улетели в сторону моря. Мексиканец, открыв от страха закрытые глаза, понимает, что он все еще жив. Но вот омега с неожиданности отшатывается назад, со стоном боли рычит, не в силах схватится за место боли из-за связанных за спиной рук. Из глаз моментально выступают слезы, но пуля не осталась внутри, она лишь разорвала кожу на плече, упав где-то сзади на бетон. Чернила смешались с кровью, буква перестала быть четкой, ее грани нарушены.
Альфа дергается в сторону плачущего и воющего омеги, но Галли не позволяет, отталкивая того назад рукой.
- Зачем? Ты же не убиваешь своих, - в смятении спрашивает мексиканец. - Я его использовал...
Галли читает в его глазах смятение, теперь он смеётся, широко раскрывая уголки губ, обнажая белоснежные голливудские зубы.
- Это было не в тебя, это было в ложь, - возвращает ствол ко лбу альфы, на котором уже выступили капельки пота. Далеко не от поднимающегося все выше палящего солнца.
- Как нагло, подбираться ко мне, с помощью моих людей. Думаешь, я не убью его, только потому, что он еще юн и глуп? - вскидывает брови, шире распахивая черные глаза. - Или потому что я держу клятву оберегать верных мне людей? Тех, кто поверил в меня, тех, кого я никогда не передавал.
И снова выстрел. В этот раз все так же резко, переводя ствол на ногу омеги, пуля задела икроножную мышцу. Под дикий визг боли. Под не дрогнувший взгляд Галли, все так же направленный на Луиса.
- А теперь, поговорим о нашем. Кто подослал тебя разгружать эту дрянь в мою гавань? Кто хотел разметить мои контейнеры?
Луис сжимает губы, все так же крепко. Но и жмурится, не в силах слышать мычание боли, которое стихло, в следствии чего у омеги сорвался голос. Галли подымается, возвышаясь перед ними как скала, закрывающее утреннее солнце, что еще не печет. Он закрывает их словно от всего остального мира, оставляя только кровь, запах моря, и вкус неминуемой смерти
Луис пару месяцев назад прибыл с Веркуса, города, который принадлежит картелю «Las Huespedos». Прибыл вместе с одним из трех их лидеров, дабы уже многолетняя война между двумя большими нарко-имеприями наконец-то дала сдвиг. Они медленно отравляли территорию Галли, целясь в основном на туристический город Монтего-Бей, через который и идут все основные поставки во все острова в Карибском басейне. Мексиканцы давно жаждут получить контроль над этим городом, чтобы контролировать такой важный узел потсавки товаров во всем Карибском море. Ради этого им нужно было отобрать контроль города у наркоимперии, которая держит под собой не просто Монтего-Бей, а весь остров. Это крупнейшая сеть зоветься «Galli House», главой которой и есть сам Чон Галли, влиятельный наркобарон, имеющий свзи не только в этом басейне, а и за его пределами, как с некоторыми островами Тихого Океана, так и с Америкой.
Мексиканцы, что кормились так же с его руки, и были его партенрами, решили дейтсвовать по глупому, пытаясь отобрать лакомый кусочек. А Галли не прощает предателей, которые развязали против него войну. Он чувстовал, что в последние месяцы ситуация в Монтего-Бей изменилась, чувствал, как ветер нервно колышит пальмы, как море неспокйно бьеться о песок. Сам остров словно говорил с ним, рассказывая тайны. Ведь они - одно целое.
А того, кто творит беспорядок на его улицах, драки, бойни с оружием, фальшивки, дрянь низшего качества, которая никак не пренадлежала Галли, побуждала внутренние конфликты, все никак не удавалось раскрыть. Эта фигура большая, умеет прятаться, умеет выходить сухой из воды. Как змея, как тотемное животное для Las Huespedos. И этот Луис, которого Джуну получилось поймать на горячем, вместе с кучей контнейнеров дряни, которая не пренадлежала их партнерам кубинцам, которые в основном поставляют им сырье. И он всего лишь пешка, но уже какая никакая зацепка.
- Кто твой босс?
- Думаешь, я вот так расскажу...
Выстрел перебивает альфу. В этот раз пуля попадает прямо в цель, в худощавую лодыжку, оголенную плетеными сандалями. Омегу выкручивает от боли, он стонет, уже не в сиоах выдержать боль, вот вот, и потеряет созанние от болевого шока.
Галли стоит ровно, только держит пистолет, направленный на омегу. Он смотрит на небольшую лужу крови, которая собирается в трещины бетона. Отмыть потом будет ее нелегко. Глаза моментально наполняються тьмой, поглощающий солнечный свет. Пистолет возвращаеться обратно за пояс. Он больше не нацелен стрелять. Пока что.
Легкий кивок, как знак, своему другу, который сразу же понимает, что Галли закончил. Ведь все верно, он не любит ждать.
- Чтобы вы не делали, я не скажу.
- А я итак уже все понял, - улыбаеться, рассматривая грязную татуировку змеи за шее, что словно обвила горло альфы. - Твой босс играет со мной в плохие игры, не стоит ему так поступать. Ведь что льву змея. Я раздавлю ее, пока она будет думать, куда меня укусить.
Джун бьет альфу в последний раз, со всей силы, что тот валиться без сознания на пол. А далее, все четко, как обычно. Отрезанный мизинец с золотой печаткой - подарок боссу, бочка, куда поместили живое тело, и бездна окана, принявшая Луиса в свои смертельные обьятья.
Теперь все внимание Галли обращено на омегу. Молодой мальчик, светлые янтарные глаза, загорелая от Ямайского солнца кожа. И пустота во взгляде красных от слех белков.
Он подходит к нему, все еще хрипло стонущему, срывает скотч, позволяя порывисто глотать ртом воздух.
- Джун, принеси с моего багажника аптечку, - приказывает, снова возвращая взгляд на омегу. - Я помогу тебе, а ты поможешь мне. Ведь такими отношения должны быть между своими?
Омега шипит, когда альфа перебинтовывает туго раны, но нежно касаясь пальцами молодой кожи. Он словно извиняется за раны, которые причинили ему столько боли. Ведь его просто использовали, как агента, сделав из него предателя того, кто предательств никогда не прощает. Но омега молит, чтобы в этот раз его простили.
- Ты передал ему, где будет товар. Откуда ты знал, где мои основные склады? - затягивая последний узел, говорит резко. Глазами выгрызает с омеги правду. Ведь никто его империя огромна, но каждый занимает свое место, нося в себе столько информации, сколько ему требуется. Об основных складах Галли знают только немногие, относящейся к высшей иерархии, как заложено в принип его империи. А значит, этот мальчика пронюхал все, и всунул нос туда, куда не следовало.
- Я не знал...я не думал...
- Я - король этого острова, - поднимаеться с корточек, вновь одаривая омегу холодом.
- Я знаю...
- А ты кто?
Молчание, давщие на альфу, доводящее его терпение до предела.
- Ты мой подчиненный. А что король делает с подчиненными, которые его предают? - в ответ снова тишина, только чайка кричит в далеке.
Глаза омеги вдруг поднимаються, в мольбе о прощении. Он просит, шепчет что-то синими губами, дрожащими от страха смерти.
- Ты знал, что он из Мексики. Знал, чьи это были контейнеры. Ты прекрасно знал, чье имя должно было быть опроченым.
Омега только кивал, непрерывно, глотая слезы. Ему незачем было теперь скрывать правду.
- Почему ты предал? Зачем ты выбрал другую сторону? - держит контакт с молящими о спасении глазами.
- Я не знал... Мне было страшно... Луис давил на меня, ну и я не думал...что вы смотрите вниз, на таких как я...
- Тоесть, - хмуриться, - Ты думал, что я больше не король?
- Я боялся за свою жизнь! - кричит в панике.
- А сейчас, не боишься? - наклоняется, ближе, на расстоянии горячего дыхания.
Омега смотрит в темные глаза, и понимает, что прощения в них совсем нет.
- Назови мне имя. Ты должен знать, кто отдавал приказы твоему любовнику. Имя взамен на твою жизнь.
- Клянётесь?
Галли хмурит брови, поправляя растрепанные волосы ветром назад, думает.
- Имя.
- Рафаэль. Я слышал, как Луис говорил с...
Пространство вокруг оглушает один выстрел. В само сердце. Омега отшатнулся, будто сам воздух ударил его в грудь. Упал на колени, потом на бок, без крика, бездыханно. Галли продолжал смотреть еще несколько секунд в открытые, уже безжизненно молящиеся о спасении, янтарные глаза.
- Ты продался жалкой подобии любви, потеряв самую дорогую награду - верность. - разворачиваясь, уходит в сторону стоящих джипов.
Галли не дает клятвы тем, кто его предал, не дает им и шанса на жизнь. В его личном кодексе предатели живут только один раз.
Столица Кингстон. То же позднее утро.
Город просыпается быстро, со спешкой. Не мягко - а скрипом, лязгом, криками и стуком мачете по железу. Не с чашкой кофе в руках- а с дымом из прогоревших шин и гудками забитых до невозможности маршруток. Солнце медленно вылезает из-за холмов, и на его фоне город кажется не столицей, а уродливым сыном вулкана - пыльным, раскалённым, дерущимся за жизнь.
Это Кингстон, настоящий. Не туристический, не обложенный идеалом, где умирающих от голода на дорогах больше, чем кричащих о клубах вывесок. Это тот город, что знает, как пахнет кровь под дождём и кто первым бросает камень, если ты обернёшься не в ту сторону. Районы здесь не носят названий на открытках: Ривертон, Пайн-Лэнд, Тиволи, Данхэм. Где за бетонными заборами живут не семьи, а выживание. Где дети учатся распознавать звук автоматной очереди раньше, чем читать. Стиранное бельё на верёвках, танцующее под дымом жарящихся бананов. Продавец орехов орёт в рупор, а женщина с золотыми зубами стрижёт мальчика прямо на крыльце. В одном дворе - церковь, в соседнем - оружейный склад.
Здесь родился Чон Галли.
Здесь он впервые воровал, впервые дрался, впервые держал в руке нож и чувствовал, как легко под ним рвётся кожа. А потом ушёл - чтобы однажды вернуться королём.
И возвращается, в бедные районы на окраинах Кингстона, но не как «Король острова», коим его прозвали местные, а как человек, что вышел из этих улиц и остался на связи с ними. Здесь он не ищет признание, это как место его памяти, спокойствия, восхищенных взглядов худощавых детей, в которых он вспоминает, почему стал тем, кем стал. Чтобы у них был всегда хлеб, и свет, и слово "завтра". Асфальт здесь не ровный, старые стены расписаны яркими граффити, а вывески потрепаны временем. Эти улицы пахнут углем, банановой кожурой, потом и пылью, вздымающейся от проезжающих мимо велосепедистов.
Эти улицы не дают золото, но рождают тех, кто умеет держать нож и слово.
Галли выходит из машины один, без охраны, в одной белоснежной футболке и темных джинсах, со свисающй на шее золотой цепью. Сейчас он не выглядит, как влиятельный наркобарон, без цепей власти, а словно тот, кто был на этих улицах еще до высших титулов. И его тут встречали радостно, словно сошедшее с небес божество, поклоняясь при встрече, распахивая окна и улыбаясь, с возгласами бегающих детей.
- Мама, смотри, это он!
- Галли снова здесь!
Доносилось с улицы, на что уголки губ альфы совсем слегка расплывались в улыбке. Он кивал им вслед, направляясь к зданию старой школы, реконструриванной недавно заново, финансированием чего занимался исключительно он сам. Когда-то Галли сам ходил в эту школу, дурачась с друзьями в ее дворе, и убегая от злых учителей, не желая учиться. Его родители не дали ему должного образования, чтобы он мог вырваться в иную жизнь. А здесь иной и не было: только два выбора, либо ты держишь нож и говоришь, либо покорно слушаешь, живя в страхе за свою жизнь. И в свое время Галли выбрал первое.
Подойдя к белоснежным стенам школы, альфа улыбнулся сильнее, наблюдая как дети увлеченно играют около ворот. Ему нравилось это место, как приятное возвращение в детство, не как романтика, а словно вкус прошлого, который перестал быть горьким. Детей было не много, один класс, все разные: кто с босыми ногами, кто в рубашках до колен, на несколько размеров больше. Но у всех глаза одмнаковы - зеркало, что отражает настоящую жизнь здесь. В них Галли видит себя, двадцать пять лет назад, так же бегающим, но не имеющим тогда за спиной ничего, а впереди - ни лучика из будущего. В те времена у таких детей не было будущего: каждый становился жертвой определенной уличной банды, либо частью ее. Выбора не было, на улицах царил ад, а детский смех можно было услышать только в светлое время суток, возле школы.
Тогда всех в страхе держала банда «Железный Клин», считаясь одной из самых влиятельных группировок в столице. Во главе - Грей Сэндс, старый шакал со шрамом на левой щеке. Он был тем ещё подонком, торговал молодыми омегами, детьми, продавал оружие копам и забирал последнее со старых районов столицы. Но в то время, когда денег не было, стать частью этой банды было не просто целью, а важным этапом, чтобы просто выжить. Когда Чону было четырнадцать, он стал самыи молодым шестеркой в банде, оставшись полным сиротой. Уже тогда, отличаясь своей хладнокровностью и верностью главарю, его ценили. Все, что Чону нужно было делать - так это толкание наркоты в своем бедном районе Моне. Ведь он ещё ребенок, полиция редко трогала детей, поэтому Железный Клин использовал их в качестве надёжных курьеров, пролезут туда, куда не смогут взрослые. И детьми легче манипулировать, только сейчас это понимая, Галли не ставит свою метку на детях.
У них должна быть жизнь, в не выживание.
Ближе к двадцатилетию альфы в столице стал меняться ветер. Смертность зашкаливала, вечные перестрелки на улицах, беспредел сущий, и никто не смотрит, уж тем более в такие бедные районы, как Моне, где вырос Чон. Он уже тогда курировал мелкий наркотрафик. Он уже тогда не боялся смотреть в глаза смерти, держа ее за глотку, диктуя свои правила. Грей Сэндс его уважал, видел в парне потенциал, но так и не смог разглядеть в нем опасность, доверяя слишком много.
Это была страшная ночь в Моне, реки крови текли по пыльным улочкам. Все жители тихо закрылись в своих домах, в страхе, с надеждой увидеть рассвет. Тогда Грей созвал всех своих доверенных лиц на старый склад, куда прибыла очередная поставка "черного льда", яд, что в последнее время травил людей, под что попадали и дети. Смертность от этой дешёвой дряни была велика, а полиция попросту закапывала тела, не пытаясь разбираться в такой тяжёлой ситуации. Им было выгодно, Грею было выгодно.
Но только не Чону.
- Грей, ты хоть знаешь сколько детей умерло от этой дряни? Ты хоть проверяй, что толкаешь.
- Ты пришел мне морали сюда читать, щенок?
- Я пришел закрыть твою лавку.
Грей потянулся к кобуре, но поздно. Его тело застыло, звук выстрела оглушил тесное помещение. Голова Грея рухнула на стол, кровь впиталась в мешковину с кокаином. Все находящиеся внутри затихли, бросив пугливый взгляд на Чона, словно увидели его впервые. Не просто мальчишку, что успел взобраться так далеко, а того, кто не боится перемен и сам готов менять.
- Кто со мной, тот пусть остаётся, кто нет - может выйти сейчас, живым, - не разворачиваясь, все ещё стоя у толпе широкой спиной.
Но никто не вышел. Времена меняются, а значит сейчас пришло его время и может быть, все думают, все идёт к лучшему.
Той ночью они сожгли всю дрянную поставку в диких джунглях. Той ночью Чон сам выкрасил стены склада в белый, скрытая брызги крови. Той ночью он углем на двери склада написал заветное:
«Теперь здесь Galli House. Мы не торгуем смертью, мы раздаем ее тем, кто ее выбрал сам.»
Той ночью и начался его путь. Не просто с выбора, с огня. Галли не захватил власть, он сам стал властью.
Неожиданно альфу с воспоминаний выбил маленький альфочка, лет шести. Он подбежал к нему близко, не боясь, вскинул голову, смотря своими глазами горошинами в чужие черные.
- Мистер Галли, я вот когда выросту, стану таким как вы, - и улыбается, показывая ямочки на загорелых щечках.
Галли наклонился к нему, положив тяжёлую руку на маленькое плече. Глаза у него были не мягкие, честные, готовые раскрыть все тайны.
- Увы малыш, но король может быть только один, - пауза, но потом он добавил уже тише: - но ты можешь стать тем, кому король будет доверять.
- Галли, это ты? Ты пришел, - вдруг спереди раздался хриплый тяжёлый голос.
Впереди вышел старик, уже со сгорбленной спиной, низкого роста. Его мягкие глаза засветились, увидев мужчину в белой футболке. Галли тоже, вдруг потеплев, выпрямляясь, растягивая губы в лёгкой улыбке.
- Энди, беги играй с остальными, - говорил старик малышу, на что то резво убегает в бок, оставляя двух взрослых вдвоем.
- Учитель Райт, - ухмыльнулся Галли, широко растягивая уголки губ.
- Я слышал, ты стал большим человеком, - учитель улыбается, мягко, без тени страха на лице. - Не думал, что ты сюда ещё вернёшься.
- Эта школа меня кормила, иногда - буквально.
- Ты всегда был голодным, - хрипло смеётся. - Не только о еде, в и том, что буквально вывело тебя отсюда. Столько лет прошло, с чего решил вернуться к нам, беднякам?
- Папа говорил, что голод - это единственное что нельзя утолить навсегда, - говорит тихо, спокойно, рассматривая старика.
- Помню его, он был сильнее многих альф.
- Вот я и здесь.
«Утолить свой очередной голод.»
- Проходи, мы всегда будем рады тебе здесь. Ведь нам известно, кто принес смех на наши улицы и избавил детей от страха, - шершавая ладонь коснулась крепкого плеча, учитель протянул вторую руку приглашая Галли войти внутрь школы.
- А я был рад вас увидеть, учитель Райт. Но мне пора, - прощально улыбается, слегка опуская подбородок.
- Конечно, я понимаю, занятой ты теперь человек, - смеётся, отходя от альфы, складывая руки сзади в замок. - Но ты почаще навещай нас, а то и забуду вовсе, как ты выглядишь, - смеётся, машет на прощание и скрывается в белом дверном проёме.
Солнце в зените, но ветер с залива приносит прохладу. Между кривых надгробий кладбища на окраине района Моне вьётся пыльная тропинка. Тут нет ухоженных аллей - трава в колено, на камнях мох, а надписи давно потускнели от дождей.
Галли идёт медленно, в руках - маленький бумажный пакет. Внутри - бутылка рома и несколько стеблей гибискуса. Останавливается перед низким камнем, на котором едва читается:
"Марлон Грант, 1968-2001."
Он опускается на корточки. Пальцы медленно проходят по выбитым буквам, а внутри неожиданно колотит сердце.
- Я пришёл, пап, - тихо говорит Галли.
Марлон был простым человеком, омега с руками, которые пахли травами и ромом. Он был местным врачом, умелым, лечил всегда травами, к нему многие шли после перестрелок. Но в последние годы жизни омега начал много пить, слишком, чтобы его истощенный организм смог выдержать. Они жили в нищете, денег всегда не хватало, а когда влияние банды Железный Клин стало большим, они забрали у них последнее. С тех пор жизнь Галли и его папы пошла под откос. Чон помнит его голос, чуть хриплый, и смех, который заполнял их крошечную комнату, когда он приносил домой хоть что-то вкусное. И как он, пьяный, всё равно тянулся обнять сына, даже когда ноги путались.
- Ты говорил, что мир всегда бьёт по тем, кто мягче, - альфа тяжело выдыхает. - Я стал твёрдым. Может, слишком.
Он открывает бутылку, наливает немного на землю.
- За тебя. За всё, что было. За то, что не успел.
В глазах щиплет, но он моргает быстро, не давая слезам выйти. В памяти - все ещё четко стоит тот последний день.
Папа лежит на кровати, глаза мутные, кожа желтоватая. А он, четырнадцатилетний, стоит в дверях и думает, что не может быть конца. Только не в их семье, только не у него забирают единственное. И никто им не помог, все местные лекари, знакомые Чону, разводили руками. Папа умирал на глазах своего сына медленно, ежедневно, с мальчик не мог никак на это повлиять. В войны со смертью пришлось играть уже после, когда последняя груда земли упала на могилу, навсегда разлучая сына с папой.
- Если бы ты видел, кем я стал, - он горько усмехается. - Ты бы, наверное, гордился... или проклял.
Галли ставит гибискусы к камню. Поднимается, бросает последний взгляд на могилу. Ветер, гуляющий среди низких могил шевелит его рубашку, и он уходит, как всегда, не оглядываясь. Лишь с приятным облегчением, что спустя многие годы ему удалось найти время повидать могилку папы.
Неровная дорога за пределами столицы вела внедорожник Галли всё выше и выше. Мандевиль - город, спрятанный в центральных горах Ямайки, словно в ладонях, сжатых облаками. Воздух здесь другой: не солёный, как у побережья, а густой, влажный, с запахом мокрой земли, гнилых листьев и тропических цветов, которые распускаются, едва коснувшись утреннего солнца.
Сквозь джунгли тянется узкая пыльная дорога, а по обе стороны - хаос зелени. Лианы, толщиной с руку, обвивают вековые деревья. Где-то в тени сверкает река, а оттуда тянет прохладой. Но между этой дикой красотой то и дело попадаются аккуратные участки - выровненные поля с кустами, ровными рядами уходящими к горизонту. С виду - фермерские владения: кофе, сахарный тростник, немного цитрусовых. На деле - идеальная маскировка.
Галли уже давно сделал ставку на этот город. Мандевиль не примечателен для туристов, но он - стратегическая точка: далеко от портов, но в паре часов езды от Кингстона, с множеством дорог, где можно затеряться. Здесь легко спрятать целые комплексы. Джип, пыльный после дикой тропы, выехал на гравийную дорогу между высокими рядами кофейных деревьев и папайи. Для постороннего это выглядело как обычные латифундии - богатые фермерские владения семьи Джеймисон. Но каждый ряд, каждая теплица были прикрытием.
Семья Джеймисон - надёжные люди. Латифундисты в третьем поколении, но в подпольных делах дисциплинированы, как военные. Сегодня Галли приехал к ним не ради дружеского визита - после подставы мексиканцев в Чёрном порту каждая партия требовала личного контроля.
Лаборатории прячутся под видом перерабатывающих складов. За забором, где висят облезлые таблички "Фермерское кооперативное хозяйство Джеймисон", стоят ряды ангаров с белой жестяной крышей. Официально здесь сушат кофе и упаковывают сахар. Неофициально - кокаин от кубинцев проходит тонкую очистку и нарезается в брикеты для отправки по всему Карибскому архипелагу.
Сегодня Галли приехал сюда не просто для проверки. После подставы, где мексиканцы слили партию грязной продукции, репутация могла пошатнуться. Кубинцы не любят, когда в цепочке поставок случается сбой. Нужно было лично убедиться, что в Мандевиле всё под контролем - и показать Джеймисонам, что он следит за каждым движением.
Ворота открываются. Его встречает Томас Джеймисон - высокий, крепкий альфа лет сорока, с лицом, загрубевшим от солнца. Его семья управляет землями ещё с колониальных времён, и теперь она - часть империи Галли.
- Босс, - Томас снимает шляпу, поднимает взгляд. - Всё идёт по плану. Кубинцы уже прислали новую партию. Чистая, как утренний дождь.
- Я хочу её видеть, - спокойно говорит Галли.
Они идут через поля. Рабочие - одни альфы, другие омеги - молча делают своё дело: мешки, ящики, ленты. Здесь все знают: меньше смотри по сторонам - меньше живёшь в страхе. На ферме нет посторонних глаз - только те, кто клянётся верностью.
- Как поля? - спросил Галли, окидывая взглядом плантации.
- Чисто, босс. Люди работают, мусор - под контролем. Но слухи о той партии из Порт-Антонио уже дошли сюда. Мексиканцы пробуют шатать цену.
- Пусть пробуют. - Галли прищурился. - Сегодня проверим всё, что ушло на рынок за последние две недели. Любая дрянь - уничтожить.
Они проходят в ангар, внутри холодный, пахнет химией и тростниковым сахаром. На длинных столах - оборудование: пресс, фильтры, сушильные камеры. В углу, под брезентом, аккуратно сложены брикеты - плотно обмотанные, с меткой в виде чёрного льва.
- Сколько уже готово? - спрашивает Галли, не отрывая взгляда от упаковок.
К ним подбегает молодой парень, Эван, сын Томаса. В рабочей одежде, со взъерошенными черными волосами и большими карими глазами, в которых читается лёгкое восхищение.
- Три партии. Четвёртая - через неделю, - Эван на секунду задерживается, будто решаясь добавить: - мы слышали, что в порту были проблемы...
Галли медленно поворачивает к нему голову.
- Проблемы бывают у тех, кто слабее нас. У нас их нет. Понял?
Эван кивает быстро, понимая намёк.
FKA twigs - two weeks
На обратном пути Галли выходит на пригородок. Отсюда Мандевиль выглядит как зелёный океан, из которого торчат крыши домов и церковные шпили. Здесь спокойно, создаётся иллюзия безопасности. Это не шумный Кингстон и не Порт-Антонио с их грязью и опасностью. Здесь его власть тише, но глубже, как корни баньяна, уходящие в землю на метры. Мандевиль всегда казался Галли другим миром - не таким душным и рваным, как центральные города Ямайки, но и не таким сладким, как курортные побережья. Здесь воздух был плотный, тягучий, пахнущий мокрой землёй, спелыми фруктами и чем-то металлическим, скрытым в тени. Джунгли обнимали город, и в их глубине можно было спрятать целую империю. Что, собственно, Галли и сделал.
Солнце уже клонилось к горизонту, когда джип Галли вышел на трассу к побережью. Дорога из Мандевиля петляла вниз, сквозь холмы и заросли бамбука, пока вдруг впереди не показалось море — ровная, лазурная гладь, в которой уже отражались длинные тени облаков. Воздух становился всё более влажным, солёным, с лёгким привкусом водорослей и нагретого песка.
Монтего-Бей встречал его шумом вечерних улиц. Где-то гремела музыка, смех смешивался с голосами зазывал, дети гоняли мяч в пыль между лавками. Он любил этот город — в нём всегда было что-то от пульса живого сердца, и в то же время здесь он мог спрятаться, раствориться в шуме туристов и криках чаек.
Его вилла стояла чуть в стороне от шумного центра отеля Half Moon, ближе к частным пляжам. Белоснежные стены, плоская крыша с террасой, низкие пальмы по периметру. Перед домом — узкая дорожка, ведущая прямо к полосе мягкого, как мука, песка. Дом был спроектирован так, что с любой его комнаты можно было видеть море: стеклянные двери, выходящие на веранду, где всегда лежали тени от бамбуковых штор.
Слева, чуть дальше по берегу, тянулись аккуратные ряды отельных домиков — светлые, с деревянными балконами и лёгкими занавесками, которые колыхались на вечернем ветру. Туристы там сидели с коктейлями, смеялись, кто-то уже спускался к воде.
Внутри виллы всё было просто, но дорого: тёмное дерево, бежевые стены, резные маски на стенах, пара картин местных художников. Запах — смесь морской соли, табака и чуть уловимого аромата лайма. Вдоль стены стоял шкаф с виниловыми пластинками — старые и редкие ямайские джазовые записи.
На террасе, где Галли любил сидеть вечерами, стояли два глубоких кресла и низкий столик, на котором всегда лежала пепельница и бутылка выдержанного рома. Отсюда море казалось близким настолько, что волны могли дотянуться до босых ног, а шум прибоя перекрывал любые мысли.
На второй этаж виллы вела широкая, слегка изогнутая лестница из тёмного дерева. Здесь, наверху, воздух был чуть теплее — не от погоды, а от тишины, густой, как тёмный ром. Спальня занимала почти весь этаж: просторная, с высокими потолками, сдвинутыми в сторону дверями на балкон, за которыми начиналось море. Сквозь занавески проникал мягкий свет заката, ложась золотой полосой на пол.
Белые простыни на широкой кровати были свежие, хрустящие, с лёгким ароматом стиранного хлопка и соли. В них лежал омега - неподвижный, как часть этой картины, с кожей, чуть блестящей после душа. Он был здесь не для разговоров, и он это знал. Его дыхание было размеренным, а поза — подчёркнуто расслабленной, словно он сам был ещё одним дорогим аксессуаром в комнате. Рядом с ним на прикроватной тумба из темного дуба стояла небольшая корзинка с фруктами, виноград, бананы, прочие тропические сладости. Все как нужно для одного вечера.
Все, как нравится Галли.
Альфа стоял у балкона, одной рукой придерживая приоткрытую створку, в другой — сигарета. Дым стелился в сторону моря, растворяясь в вечернем ветре. Он смотрел не на омегу, а на волны, тёмные и тяжёлые, и в их ритме было что-то такое, что совпадало с его дыханием.
Отсюда, с верхнего этажа, был виден и дальний угол соседней территории — аккуратные корпуса отеля Half Moon, подсвеченные мягким жёлтым светом. Этот отель принадлежит ему уже больше десяти лет. Когда-то он стоял полузаброшенным, с выцветшей вывеской и облупившейся краской на балконах, пережёванный временем и штормами. Тогда Галли купил его целиком — не ради отдыхающих, а ради земли, расположенной в выгодной бухте. Но постепенно он перестроил его, вложив деньги в рестораны, поля для гольфа, пристань для яхт.
Half Moon стал именем, которое произносили туристы из Европы, Америки и Азии, бронируя номера за месяцы вперёд. И, как бы ни улыбался персонал, как бы ни сверкали бокалы в барах — всё это оставалось частью его мира, управляемого по его правилам. Каждый камень, каждая тень пальмы здесь напоминала о том, кто хозяин.
Внизу, за пределами виллы, шумел курорт — смех, музыка, звон бутылок. А здесь, на втором этаже, в этой белой, безмятежной комнате, всё было тихо. Омега едва шевелился в постели. Галли сделал затяжку, выдохнул в сторону открытого балкона и прикрыл глаза, будто вдыхал вместе с табачным дымом соль моря и тяжёлую сладость кусочков манго в руках омеги.
Галли затушил сигарету в тяжёлой керамической пепельнице, но не ушёл с балкона. Внизу продолжали шептаться волны, и этот глухой шум словно подталкивал воспоминания, которые он обычно держал под замком.
Он никогда не умел и не хотел привязываться. В молодости было иначе: Чон мог загореться, увлечься кем-то до дрожи в руках, до бессонных ночей. Но это всегда проходило. Он знал, что чувства — это верёвка на шее, и чем дольше её носишь, тем сильнее она тянет вниз.
Его империя была ревнивой любовницей, требующей всего без остатка. Галли строил её, камень за камнем, сделка за сделкой, и слишком хорошо понимал: стоит отвлечься — и всё рухнет.
Отношений у него никогда не было. Были ночи, тела, голоса в темноте, но ни одного утра, когда хотелось бы остаться. С кем бы хотелось остаться на завтрак. Чон уходил всегда первым: не из жестокости, а из привычки - люди приходят и уходят, а работа остаётся. Его мир был опасным, и он не собирался впускать в него никого, кого мог бы по-настоящему потерять.
Но мечта всё же была. Не о любви — о наследнике. Кровь, которая пойдёт дальше, имя, которое не растворится в тропическом ветре. Он представлял это редко, но в такие моменты видел ребёнка — альфу или омегу, неважно, с упрямыми глазами, с тем же стремлением идти вперёд, что было в нём самом. Наследник был бы не просто символом его власти, но и тем, кто когда-то продолжит держать этот остров в своих руках.
Галли повернулся к комнате. Белые простыни чуть смялись, омега на кровати перевернулся на бок, прикрыв веки, тихо посапывая. Всё было по-прежнему тихо, но в тишине этой ночи мелькнула странная мысль, что, может быть, где-то на этом острове уже есть то, что сможет вырвать его из привычного одиночества. Он просто пока не знал, в каком облике это придёт.
Галли уже собирался вернуться в кровать. Снаружи ночь уже легла на Монтего-Бей бархатным покрывалом — без ветра, без резких звуков. Лишь море за окнами тихо дышало, перекатываясь в тёмной глубине. Снизу доносились голоса и смех — в одном из ресторанов отеля уже собирались к юбилейной вечеринке.
В комнате на белых простынях омега лениво протянул руку, его тело в полумраке светилось тёплыми линиями, и взгляд Галли скользнул по ним машинально. Всё это он видел сотни раз: мягкая кожа, влажные губы, обещание удовольствия в каждом движении.
Чон сделал шаг...и замер.
В воздухе вдруг разлилось что-то сладкое. Не просто запах — ощущение, будто к венам приложили ледяной бокал и по ним побежал лимонад. Маракуйя — тёплая, терпкая, сладкая, с примесью свежей мяты и льда, как капля дождя на раскалённом камне.
Альфа оглянулся, в фруктовой корзине маракуйи нет, вино в бокалах — виноградное, а омега и вовсе пах ванилью. Но запах не исчезал, усиливаясь, исходя где-то снаружи. Где то внизу, либо на пляже, либо в садах отеля, либо только в него зашёл.
Этот аромат не просто манил - он впивался в сознание, оттесняя всё остальное, оставляя после себя лёгкое, почти болезненное головокружение.
Галли застыл, как зверь, почуявший добычу. Но это не было похоже на обычное желание - в нём не было привычной лени и холодного расчёта. Вместо этого в груди что-то сжалось, как будто он на миг забыл, как дышать. Сердце пропустило удар. Маракуйя и что-то ещё, тонкое, прозрачное, как первый вдох после шторма.
Чон не знал, что это значит. Но знал, что должен найти источник. Немедленно, словно без этого ему не сделать было глоток воздуха.
Тихо, пока омега спал, перекатываясь с бока на бок, Галли уже одевался - быстро, без лишних движений. Белая рубашка, запах сигар, взгляд, в котором застывала цель. Он спустится вниз, быстрым ходом покидая виллу. Этот запах вел, а альфа шел словно околдованный по его следу, с ощущением, что на него набросили поводок и тянут. Тянут так сильно, что нет желания остановиться. Это не просто сладкая маракуйя, а Галли не десять лет, чтобы понимать, что так пахнет омега. Он не думал, что сможет вот так, столько лет живя на острове, одним обычным вечером не выходя из виллы встретить своего истинного.
Многие запах омег его могли дурманить, многие Чон помнит до сих пор, но этот. Что-то в нем другое, особенное, но до жути притягательное. Возможно, это приезжий турист, для Галли это не впервые разделить постель на ночь с иностранцем. И в этот раз, он снова найдет, заберёт и заполнит до конца свои лёгкие этим запахом.
Но каждый альфа знает, учуяв своего омегу, он не сможет его отпустить. Никогда.
Сад за главным корпусом отеля был заполнен музыкой и смехом. Толпы туристов в ярких цветастых нарядах, с солнцем на коже, расходились по дорожкам, направляясь к залу ресторана, сторону лестницы, ведущей на второй этаж. Галли легко в молочной льняной рубашке и темных брюках теряется между туристов. Никто его не знает, никто и не догадывается, кто идёт среди них. Даже персонал отеля не весь знает, как выглядит Галли в лицо. Альфа показывается только приближенным людям, тем, кому доверяешь, а остальные знать на знают, как он может выглядеть. Его империя большая, и не имеет смысла видеться с каждым, кто рвется стать его человеком. Для этого есть другие люди, которые уже напрямую связаны с альфой. Это давало ему особую власть, смотреть и наблюдать из далека, но в то же время находясь совсем близко.
Мягкий свет фонарей под пальмами падает на Чона, подчёркивая его смуглую кожу, так, что идущие впереди омеги с интересом поворачиваюся. Не стояла бы перед Галли иная цель - он бы сам им подморгнул, вовсе и стараться не нужно.
И снова, резкий всплеск, словно фонтан: маракуйя, мята, лёд. Внутри все взрывается, заставляя на долю секунды остановиться и шире распахнуть грудь. И вдруг Галли видит, прямо перед собой, в трёх метрах возле лестницы ярко красную макушку.
Спиной к нему, в светлой одежде, отличающейся от остальных. Красная макушка под фонарем вспыхнула огнем, словно тлеющим на угле. И смотря на него, для альфы незнакомец ощущался не как чужой, в как ритм, который ты так ждал в песне. Галли подошёл, сокращая дистанцию между ними, не вплотную. Достаточно, чтобы горячий воздух между ними стал личным. Галли дышал им, смотрел, на затылок, узкие худощавые плечи, лопатки выпирающие слегка под рубашкой. Его запах стал сильнее, куда ярче, чем все, которые он когда либо помнил. Омега слегка дёрнулся, резко остановившись, словно почувствовав, что кто-то смотрит. Но взгляд Галли был непоколебим, направленный четко на омегу, который в растерянности коснулся затылка и обернулся. Он не увидел его в толпе, то тоже почувствовал.
В этот момент между ними возникла связующая красная нить, словно теперь ни один ни второй не смогут отойти друг от друга дальше нужного расстояния. И Галли все сильнее его между ними сокращал, следуя за омегой в ресторан. К собственному удивлению, альфа не планировал сегодня вечером затащить этого туриста в постель. Сегодня он наблюдатель, сегодня он хочет познакомиться с этим омегой из тени, наблюдая за его плавными движениями, за тонкими изящными конечностями, за огненным блеском волос под светом ламп, и за точенным, словно из мрамора - профилем лица.
Когда омега скрылся в проеме ресторана, Галли не торопился заходить. Он стоял чуть в стороне, оперевшись ладонью о кованые перила, и наблюдал. Изнутри до него снова и снова долетал этот запах — сладкий, как маракуйя, и в то же время свежий, почти прохладный. Он тянул его, как призыв, ломал концентрацию, вытесняя привычную холодность.
На середине зала, в свете золотых ламп, двигался этот омега. Красные волосы, яркие, будто отблеск заката, выделялись на фоне белых рубашек и лёгких платьев гостей. Танец был лёгкий, живой — не выверенный, не выученный, а такой, каким может танцевать только тот, кто пьян от жизни или от свободы. Изящное тело скользило в ритме музыки, и каждый поворот, каждый жест оставлял за собой шлейф того самого аромата, от которого у Галли сжималась грудь.
Он смотрел — и не мог отвести взгляд.
Омега не был таким, каких Галли привык видеть рядом. Не искусно обученный, не послушный, не уложенный в рамки. В нём было что-то дикое, упрямое, и именно это выделяло его из сотни других. Словно сама Ямайка, только что рождённая в теле: солнце на коже, пламя в волосах, свобода в каждом движении.
Галли впервые за много лет ощутил — не желание, не похоть, — а нечто глубже. То, что нельзя купить, заставить или сломать.
Он чуть сильнее сжал перила под рукой, удерживая себя на месте.
Его империю можно было разрушить предательством, войной, ошибкой. Но этот омега... Альфе на секунду показалось, что он сможет разрушить его самого изнутри.
Омега закружился в танце, смеясь и словно не замечая никого вокруг. Но вдруг его движение изменилось. Он остановился на полушаге, резко выпрямился — словно почувствовал, как взгляд прожигает ему спину. Галли замер, едва заметно сдвинувшись в тень лестницы.
Красные волосы вспыхнули в свете ламп, когда омега повернул голову, будто ища глазами того, кто смотрит на него слишком пристально. Но его взгляд скользнул мимо — и ни на секунду не зацепился за фигуру в темноте.
Галли ощутил, как внутри кольнуло что-то острое, почти болезненное.
Слишком близко. Слишком опасно.
Он отступил, спускаясь вниз, растворяясь в тени, оставляя за собой только дым от сигареты, запах табака и тропиков. Внизу шумело море, сверху музыка всё ещё держала зал в своей власти.
А омега… он сорвался с места и направился к выходу, быстрым шагом, как будто спасаясь от чужого взгляда. Галли ещё мгновение следил за ним, прежде чем развернуться и уйти в другую сторону, в ночную прохладу.
Он никогда не позволял себе слабости. Никогда не держался за тех, кого хотел. Но этот омега был другим.
Галли знал: это не конец.
Он найдёт его. Узнает, кто он и откуда. И когда придёт время — оставит у его двери знак, простой, но ясный. Но пока он исчезал в темноте, как и подобает человеку, что сам давно стал легендой острова.