Сердце султана

Я проснулась в своих покоях. Рядом со мной были Нигяр-калфа и Айше.

— Госпожа, как вы? — с тревогой спросила Айше.

Голова кружилась, сил не было даже встать. Всё вокруг казалось размытым, как в тумане.

— Мой ребёнок... — прошептала я и посмотрела на них.

Они взглянули на меня с жалостью и печалью — мне не требовалось слов. Я всё поняла.

Слёзы подкатили сами по себе и медленно скатились по щекам. Айше села рядом и осторожно взяла меня за руку, её ладонь была тёплая и трясущаяся.

Вдруг дверь распахнулась, и в комнату вошла Фахрие-султан.

— Как ты? — с беспокойством спросила она.

Айше поднялась и сделала почтительный поклон. Фахрие села на свободное место у кровати и тоже взяла мою руку.

— Мне очень жаль, родная. Мехмед не оставит Хандан это с рук — после совещания ему об этом сообщат, — спокойно произнесла она. В её голосе пыталась жить уверенность, но глаза выдавали усталость.

Я молча уставилась в потолок; казалось, тело не чувствует боли, а только пустоту. Хочется исчезнуть — раствориться в воздухе, чтобы не слышать шёпотов, не видеть лиц, не ощущать этого острого, горького холода внутри.

Внезапно в покои вбежала Тарин-хатун, вся в смятении.

— Госпожи... — прошептала она, сдерживая слёзы; голос её дрожал.

В комнате повисло напряжение.

— Что случилось? — спросила Фахрие.

Мы все уставились на Тарин-хатун.

— Хандан-султан... — она замялась, руки её дрожали. — Хандан-султан спрыгнула с балкона.

На долю секунды все словно перестали дышать. Я же улыбнулась — холодной, почти безжалостной улыбкой. Внутри меня горело такое неутихающее пламя злобы, что мысль о том, чтобы убить её собственными руками, казалась естественной и справедливой: она лишила меня ребёнка. Но она выбрала лёгкий выход. Её смерть — мягкая, как подношение судьбе; и эта легкость раздражала меня ещё больше.

— Что ты несёшь? — возмутилась Фахрие. Она вскочила и, не в силах сдержать слёз, выбежала из покоев. Тарин-хатун поспешила за ней, склонив голову.

— О Аллах, что за беды в последние дни... — прошептала Нигяр-калфа; её голос дрожал так, будто сама мысль о происходящем ломала её изнутри.

Я медленно приподнялась на локтях и села, упёршись ладонями в простыню. Тело болело в каждой клетке — старые и новые раны отзывались, но боль была почти второстепенной. Главное — пустота и решимость, холодная, как сталь.

Сегодня я избавилась от всех. Остались только Гюльбахар и Балибей — и тогда я смогу жить. Я повторила эту мысль про себя, как заклинание, глушающий голос горя. Это был расчёт: убрать преграды, оставить тех, кто нужен — и отстроить новую жизнь на пепле прежнего.

— Оставь нас, Нигяр, — спокойно обратилась я к ней. 

Мне нужно прийти в себя. Я не могу стать слабой, когда на каждом шагу тебя ждёт смерть. Пусть мне и больно, пусть я потеряла частичку себя, но это положение не меняет: у меня есть двое прекрасных детей. Если так случилось... значит, судьба так распорядилась, а изменить её мы, смертные, не в силах. Может, это и к лучшему? Что я несу?

Я слышала, как слова мои звучали бессвязно, как будто я говорила не с собой, а наблюдала со стороны. Мысли то и дело путались, то вспыхивали как искры — жажда мести, усталость, пустота и желание жить ради тех, кто ещё остался.

Нигяр лишь кивнула и тихо вышла. В пустоте покоев остались лишь слабые звуки — шаги, отдалённый шёпот за дверью, и поставленный на пол сосуд с водой, в котором отражалось призрачное, искажённое моё лицо. Я снова закрыла глаза и услышала только собственное дыхание — ровное, тяжёлое и неумолимое.

Когда дверь за Нигяр-калфа закрылась, Айше тихо подошла и села возле меня, аккуратно сложив руки на коленях.

— Сегодня Повелитель узнает про Гюльбахар и Балибея, — прошипела я, не отрывая взгляда от одной точки на стене. Внутри всё кипело, но голос звучал холодно и ровно.

— Госпожа... — Айше заговорила уже спокойнее, осторожно подбирая слова. — Грета узнала кое-что очень интересное про эту пару.

Я перевела на неё непонимающий взгляд, в котором смешались усталость и недоверие.

— Гюльбахар-султан беременна от Балибея, — произнесла она тихо, почти шёпотом.

Я удивлённо посмотрела на Айше, а затем невольно улыбнулась — горько, мрачно. Отвела взгляд в сторону, будто перед глазами промелькнула чужая расплата, такая же сладкая, как яд.

— Я уже думала над этим, — продолжила Айше. — Гюльбахар-султан заплатила лекарю за молчание. Но вы ведь можете заплатить больше... и вместе с лекарем пойти к Повелителю. Пусть он сам услышит правду.

Я задумалась. Мысль витала в воздухе, манила, как искушение. Но сердце сжималось: сегодня Мехмед узнает о смерти сестры, и без того ослабленный после потери матери. Если он сейчас услышит о предательстве тех, кому доверял, его мир рухнет окончательно. Нет... ещё не время. Нужно выждать.

— Сегодня мы ничего делать не будем, — твёрдо сказала я, хотя голос прозвучал мягче, чем я ожидала. — Мехмеду нужна моя поддержка так же, как мне его. Я не хочу ранить его ещё больше. Завтра... после похорон, тогда поговорим.

Айше молча кивнула, принимая мои слова как приказ.

Я медленно откинулась назад и легла на подушки. Тело будто налилось свинцом, каждый вздох давался с трудом.

— Вам нужно отдохнуть, — тихо сказала Айше, накрывая меня одеялом.

Я не ответила. Просто закрыла глаза и позволила усталости взять верх. Мысли рвались наружу, путались, жалили сознание: что делать дальше? как выжить в этой кровавой игре, где каждый шаг — смертельная ловушка?

С этими мыслями я провалилась в сон — тяжёлый, тревожный, но единственное спасение от боли и мыслей, от которых невозможно было укрыться.

От лица Мехмеда.

После совещания я вернулся в свои покои. Усталость буквально разъедала меня изнутри, но больше всего мне хотелось провести время с семьёй, хотя бы ненадолго отдохнуть от тяжести власти и забот. Я позвал Касым-агу.

— Подготовьте карету. Пусть Назлы-султан вместе с нашими детьми готовится, поедем отдохнуть, — спокойно сказал я, уже предвкушая редкие минуты счастья рядом с ними.

— Повелитель... — голос Касыма дрогнул, он опустил голову.

Моё сердце болезненно сжалось.

— В чём дело? — уже суровее спросил я, чувствуя, как внутри начинает нарастать тревога.

— Хандан-султан с утра избила Назлы-султан... из-за этого Госпожа потеряла ребёнка, — произнёс он на одном дыхании, будто боялся, что слова убьют меня так же, как уже убили её.

Я замер. В ушах зазвенело. Что он несёт? Быть такого не может!

— Что ты сказал?.. — прошипел я, подходя к нему ближе.

— Простите, Повелитель, но это правда. Сейчас Назлы-султан отдыхает у себя... а вот Хандан-султан... — он снова замолчал.

— Хандан-султан немедленно в темницу! — рявкнул я, и в груди закипела ярость. — Как она посмела тронуть мою женщину?!

— Хандан-султан... спрыгнула с балкона, — тихо ответил он.

Я застыл, будто во мне всё оборвалось. Закрыл глаза и тяжело выдохнул. Аллах Всемогущий... когда это прекратится? Когда кончатся эти смерти?

— Где она сейчас? — глухо спросил я.

— С ней служанки... — начал он, но я перебил:

— Сегодня же похороните её возле Валиде. Нечего ждать.

Откуда во мне столько злости? Может, потому что я знал: Хандан всегда была против меня. Она не скрывала своей неприязни. Я узнал ещё в подростковом возрасте, что она любит сплетничать, унижать меня за спиной, вечно сеять раздоры. Нет, я не бесчувственный... но её смерть не вызывает во мне ни страдания, ни тоски. Она сама выбрала себе путь. Я понял: её рассудок давно был сломан, и конец был лишь вопросом времени. Сейчас меня волновала только Назлы.

Касым-ага молча склонил голову и вышел. Я же направился к ней.

Зайдя в её покои, я увидел Айше — её верную служанку. Она сидела рядом, но, завидев меня, тут же поднялась, сделала поклон и отступила от кровати, на которой лежала моя любимая.

— Как она? — спросил я тихо и сел рядом, бережно взяв её за руку.

— Слабая... но завтра станет лучше, — ответила Айше, не поднимая глаз.

Я коротко кивнул ей в сторону двери, и она, поклонившись, вышла.

Теперь мы остались вдвоём. Я осторожно убрал прядь волос с её лица. Моя жизнь... сколько же она натерпелась из-за всех этих дворцовых игр и ненависти? Как жаль, что я не могу просто взять её и увезти прочь, в мир, где не существует ни интриг, ни зависти, ни крови.

Я наклонился и поцеловал её в лоб. Она пахла так знакомо и тепло, её аромат был для меня утешением, лекарством. Она моя. Только моя. И что может быть лучше этого?

Я долго смотрел на неё, впитывая каждую черту, будто боялся потерять её снова. Наконец, позволил себе лечь рядом и обнять её осторожно, чтобы не потревожить. Глаза сами собой начали закрываться. Вечером будут похороны, а значит, мне нужны силы.

Я позволил себе задремать рядом с ней, впервые за долгое время чувствуя не тяжесть власти, а хрупкое, но настоящее счастье.

Автор.

Гюльбахар-султан ходила по комнате из угла в угол, как загнанный зверь. Мысли метались, тревога не давала покоя. Она знала о случившемся, но подробностей так и не услышала, и от этого не могла найти себе места.

Вскоре дверь отворилась, и в комнату вошла Хюма.

— Ну что? — с нетерпением спросила Гюльбахар, хватая её глазами.

— Она потеряла ребёнка. А Хандан-султан мертва, — спокойно произнесла Хюма.

Гюльбахар на миг застыла, потом медленно выдохнула, будто тяжёлый груз свалился с плеч. Лицо её разгладилось — в этом выдохе было не горе, а облегчение.

— Гарем весь готовится к похоронам. Они будут вечером, — добавила Хюма.

Гюльбахар слегка удивилась такому поспешному решению, но сдержала язык и лишь кивнула.

Не успела она заговорить, как дверь вновь открылась, и в покои вошла Фахрие-султан. Её лицо было мрачным, взгляд — холодным, словно клинок. Она стояла прямо, властно, и излучала такую энергию, что воздух в комнате словно сгустился.

Гюльбахар и Хюма опустились в глубокий поклон.

Фахрие шагнула вперёд, остановилась напротив Гюльбахар и, сплетя руки перед собой, смерила её тяжёлым взглядом. Затем коротко кивнула Хюме на дверь. Та, не задавая лишних вопросов, сделала поклон и вышла, оставив их наедине.

Гюльбахар выпрямилась и, пытаясь скрыть волнение, натянула на лицо наигранную улыбку.

— Глаза опустила, — прошипела Фахрие, и в её голосе было столько яда, что у Гюльбахар внутри всё похолодело.

Она испуганно послушалась — никогда раньше не слышала, чтобы Госпожа говорила с ней таким тоном.

— Как ты посмела? — слова Фахрие прозвучали, как удар.

Руки Гюльбахар задрожали, пальцы вцепились в ткань платья, сердце колотилось так громко, что казалось — его можно услышать в тишине.

— Не понимаю, в чём моя вина перед вами, Госпожа... — прошептала она, надеясь смягчить её гнев.

— Не смей делать из себя дуру, Гюльбахар! — взорвалась Фахрие. — А то я прямо сейчас собственными руками придушу тебя!

Гюльбахар вздрогнула, глаза её наполнились слезами. Она пыталась держаться, но страх выдавал её.

Фахрие тяжело вздохнула, прижимая руку к животу. Последние дни были для неё сплошным испытанием. Ещё ночью она следила за своим мужем и своими глазами увидела, как он тайно встречается с женщиной, которую считала порядочной — матерью шехзаде, сестрой. Видела, как он целовал её. Её муж, которого она любила безумно, предал её.

Она молчала. Делала вид, что ничего не знает, что она слепая, глупая жена. Но знала всё. Она могла бы уже давно рассказать Мехмеду — и тогда Балибей с Гюльбахар были бы казнены. Но Фахрие не хотела делить месть ни с кем. Она сама уничтожит их. Она покажет, кто такая Фахрие-султан.

Внезапно резкая боль пронзила её живот. Она застонала, но сразу взяла себя в руки. Нет, держись... ради ребёнка. Даже если он — от предателя.

Фахрие сделала шаг вперёд, приблизилась к Гюльбахар почти вплотную.

— Сколько лет ты с Балибеем крутила всех вокруг пальца? — прошипела она, сжимая кулаки. — Ты хоть представляешь, что будет, если об этом узнает Мехмед?

На глазах Гюльбахар выступили слёзы. Она вдруг разрыдалась — слишком часто последнее время, гормоны не щадили её.

— Госпожа... — всхлипнула она и резко упала на колени. — Прошу вас... простите...

Фахрие посмотрела на неё с брезгливостью и отошла в сторону, едва удержавшись, чтобы не пнуть её ногой.

— Я за эти дни столько уже натерпелась, что с меня хватит! — её голос звенел от ярости. — Я хотела сама уничтожить вас. Но не хочу пачкать руки о таких ничтожных тварей. Сейчас же об этом узнает Мехмед, и будешь объясняться перед ним!

Фахрие резко развернулась и направилась к двери.

Но Гюльбахар, словно безумная, вскочила и схватила её за волосы, бросив на пол.

— Нет! Я не умру! Ты ничего не расскажешь! — прошипела она, и её голос дрожал от отчаянной злобы.

Она со всей силы пнула Фахрие в живот.

Фахрие закричала от боли, её глаза метали ярость. Когда Гюльбахар замахнулась для нового удара, Фахрие успела схватить её за ногу и сжала так сильно, что Гюльбахар вскрикнула от боли, корчась, пытаясь вырваться из её хватки.

Воздух в комнате был пропитан ненавистью и страхом. Две женщины, каждая со своей правдой и своей болью, сцепились в смертельной игре, где не могло быть ни победителей, ни прощения.

Гюльбахар нагнулась, чтобы отдернуть её руки, но Фахрие вцепилась в волосы и потянула вниз — Гюльбахар с криком упала рядом. Несмотря на острую режущую боль в животе, Фахрие с трудом поднялась и снова схватила Гюльбахар за волосы, подтянув её голову к себе.

— Как ты смеешь поднимать на меня руку?! — воскликнула она. — Ты пожалеешь, что родилась на свет, тварь!

После этих слов последовал шлёпок — резкий, звонкий звук пощёчины разнёсся по всей комнате, как предвестник удара грома.

Вдруг дверь распахнулась, и на пороге появились Хюма и Тарин-хатун, обе в панике.

— Госпожа... — в голосе Тарин-хатун дрожала испуганная вежливость.

Фахрие гордо поднялась, но тут же скривилась: боль в животе стала невыносимой. Тарин-хатун поспешила к ней с тревогой на лице, в то время как Хюма пригнулась и помогла подняться Гюльбахар.

— Бросить её в темницу, — прошипела Фахрие, бросив косой, наполненный ненавистью взгляд на Гюльбахар. Но в глазах её вдруг начало темнеть; тело предательски ушло в слабость, и она потеряла сознание, обмякла и рухнула на руки испуганной Тарин-хатун.

Комната наполнилась сумятицей: шорохи тканей, быстрые шаги, тихие вздохи и взволнованные шёпоты. Казалось, что в этом дворце не прекращается череда несчастий — слишком много страданий, слишком много смерти. К чему это всё идёт? Никто не знает, и все боятся узнать ответ.

От лица Назлы-султан.

Я гуляла по саду вместе с Михримах — она скакала по камешкам, как беззаботная птица. Солнце уже клонилось к закату; я проспала почти весь день, но теперь чувствовала, что немного окрепла. Похороны Хандан-султан должны были состояться через несколько часов, и во дворце всё суетливо готовилось, чтобы успеть до захода солнца.

— Михримах, аккуратно, — крикнула я, заметив, как она чуть не споткнулась. Она улыбнулась мне, поправила платье и побежала дальше, лёгкая и радостная. Я остановилась и задумалась: кем она станет, когда вырастет — как я или как Мехмед? Или унаследует от него что-то иное?

Вдруг ко мне подбежала Айше. Её лицо было серьёзным, она оглядывалась по сторонам и говорила мало — по её виду я поняла, что новости не из приятных.

— Грета, проследи за Михримах, — приказала я Грете, стоявшей рядом. Она тут же поклонилась и поспешила за ребёнком.

— В чём дело? — спросила я, когда Айше подошла ближе.

— Фахрие-султан... — Айше сделала паузу, и я сразу напряглась. — Она сильно поссорилась с Гюльбахар-султан, была драка. Гюльбахар сейчас в темнице, а Фахрие у себя — рядом с ней лекарь, говорят, что она потеряла ребёнка.

Я застыла. Неужели Фахрие узнала о связи Балибея и Гюльбахар? Мысль плотно вцепилась в горло.

— Она пришла в себя? — спросила я тихо.

— Пришла, но молчит и никого не хочет видеть, даже мужа, — ответила Айше. — Повелитель сейчас не во дворце.

— Где он? — насторожилась я.

— Не знаю, но постараюсь выяснить, — спокойно сказала Айше.

Я кивнула и быстрым шагом направилась к покоям Фахрие-султан, но по дороге мысли всё время возвращались к одному: куда поехал Мехмед? Ведь похороны начнутся совсем скоро. Эта мысль не давала мне покоя, тянула за собой тревогу и холодок в груди.