21 Глава. Прощение и приговор.
От лица Мехмеда.
Прошло две мучительных недели.
Назлы всё это время находилась в моих покоях под моим личным присмотром. Её состояние менялось — то улучшалось, то снова ухудшалось. Сознание к ней так и не возвращалось. Она оставалась безмолвной, неподвижной, как хрупкая фарфоровая статуэтка, которую страшно даже тронуть.
Каждую ночь я засыпал рядом с ней, положив голову на её грудь, чтобы слышать биение её сердца. Лишь это напоминало мне, что она всё ещё жива. Эта дрожащая, упрямая пульсация давала мне надежду, за которую я цеплялся, как утопающий за последнюю соломинку.
Таркан всё ещё находился в темнице. Я приказал никому не приближаться к нему — хотел лично допросить, пытать, узнать всю правду из его гнилого рта. Но пока не было сил. Сейчас весь мой мир вращался вокруг Назлы.
В покои зашёл лекарь. Он появлялся каждый день в одно и то же время. Обрабатывал рану, приносил какие-то сиропы, снадобья. Я всегда находился рядом. Следил за каждым его движением. Стоило бы ему хоть раз причинить ей боль — я бы на месте вырвал ему сердце.
Когда он закончил и, поклонившись, вышел, в покои вошла Валиде. Она подошла ко мне и мягко положила ладонь на моё плечо.
— Как она? — спросила тихо.
— Ничего не меняется, — ответил я хрипло, не поворачивая головы. — До сих пор не приходит в себя.
Я выглядел измождённым. За это время сильно похудел, глаза запали, а щеки осунулись. Мне не стыдно признаться — каждую ночь я плакал у неё на груди. Молился, чтобы она очнулась. Чтобы сказала хоть слово. Чтобы снова посмотрела на меня этими глазами, в которых был целый мир.
— Всё будет хорошо. Она так просто не сдаётся. Ты же знаешь её лучше всех, — мягко сказала Валиде, глядя на бледное лицо Назлы. — Я пришла поговорить о свадьбе Хандан и Таркана. Всё уже готово...
Я резко повернул к ней голову.
— Мама, — произнёс я с трудом, — свадьба моей сестры, которая, возможно, замешана в заговоре с этим мерзавцем, волнует меня меньше всего. И знайте, Валиде... Я не посмотрю на то, что она мне родная. Если окажется, что Хандан причастна — она последует за Тарканом.
Я прошипел эти слова, и сам не заметил, как сжал кулаки.
Хандан всё это время не покидала своих покоев. Да я и видеть её сейчас не желал. Отвращение и злость поселились у меня внутри. И если она действительно участвовала в этом предательстве, я не пощажу её.
— Ты сейчас на взводе, поэтому говоришь так, — строго ответила Валиде. — Скоро Назлы придёт в себя, и мы всё уладим.
— Не "мы", — отрезал я, — я буду решать судьбы тех, кто живёт во дворце. И за это, — я кивнул на Назлы, — никто не получит пощады. Уничтожу всех. А теперь уходите.
Она тяжело вздохнула. В её взгляде была боль, но спорить она не стала. Развернулась и вышла, не сказав ни слова.
Спустя несколько минут в покои стремительно вбежал Люций. Лишь сейчас он узнал правду. Не посмотрел даже в мою сторону — сразу бросился к дочери. Сел рядом, наклонился к ней и начал шептать что-то на римском, гладя её волосы, нежно касаясь щеки. Его глаза наполнились слезами, и он не стал их сдерживать. В отличие от меня.
Я не выдержал. Встал и вышел на балкон, распахнул двери, вдохнул прохладный воздух, пытаясь унять дрожь.
Всё было подстроено.
Змея никак не могла проникнуть в дом без чьей-то помощи. Очевидно, она вылезла из сундука, который принесла Нигяр-калфа. А та, по её словам, получила его "по приказу Валиде", переданному от Таркана. Но Валиде ничего не знала. Она бы не передала сундук, после всего что было.
Какой же я был идиот. Надо было сразу проверить почерк на той записке. Тогда бы всё стало ясно. И я бы давно казнил эту тварь.
Ничего. Пускай гниёт в темнице. Его конец уже близко.
А Хандан... Её ложь и клевета не останутся безнаказанными. Она тоже ответит. Все, кто причинил вред Назлы — заплатят сполна.
От лица Назлы-хатун.
Боль. Она разливалась по всему телу тяжёлой, вязкой тенью. Каждое движение — как сквозь воду. Глаза было тяжело открыть, словно на веках лежали каменные плиты.
Я ощущала чьи-то крепкие руки, обнимающие мою ладонь, и едва различимый шёпот, доносящийся будто издалека. С усилием я приоткрыла глаза. Всё плыло, мир был размыт, как под водой... Но со временем образы начали проясняться. Сквозь туман я различила лицо — родное, дорогое, наполненное слезами радости. Мой отец. Он искренне улыбался, а затем наклонился и нежно поцеловал меня в лоб, не стесняясь слёз.
Я слабо улыбнулась в ответ и снова закрыла глаза. Устала. Не могла говорить, не могла даже нормально дышать.
— Девочка моя... — шептал он. — Я здесь. Папа рядом. Всегда.
От этих слов стало немного легче. Теплее. Он — единственный, кто всегда был моим светом. Кто никогда не предавал. Кто всегда был рядом. Даже в аду, в который превратилась моя жизнь.
Я не могла вымолвить ни слова. Всё гудело, в ушах стоял звон. Губы пересохли, казалось, будто я не пила целую вечность. Я начала слегка шевелить ими, пытаясь дать понять, что хочу воды. Даже глаза открыть полностью не получалось.
И тут я почувствовала у губ холод стеклянного бокала.
— Попей, мой цветочек, — ласково сказал отец.
Он осторожно приподнял мою голову, поддерживая затылок рукой. Я сделала несколько крошечных глотков. В горле запершило, но стало немного легче. Воздух уже не казался таким тяжёлым.
Я немного полежала, и спустя какое-то время смогла приоткрыть глаза. Передо мной — его родное лицо. Уставшее, с отчётливыми морщинками у глаз, но полное любви. Он слабо улыбался.
— Всё хорошо. Всё будет хорошо. Я здесь. Никто тебя больше не тронет, даже пальцем, — шептал он, и голос его дрожал.
Я просто смотрела на него. Хотелось обнять, прижаться к груди, как в детстве, чтобы он унес меня отсюда, подальше от страха и боли.
Но внезапно, краем глаза, я заметила ещё одну фигуру. Сначала расплывчатую, как тень, но вот — она подошла ближе.
— Назлы... — прошептал Мехмед. Его голос был тихим, надломленным. Он опустился рядом и провёл рукой по моим волосам.
Я медленно подняла на него взгляд.
Он выглядел ужасно. Уставший, измождённый. Под глазами — тени бессонных ночей. Скулы обострились, он сильно похудел. Было видно — он страдал. Долго. Сильно. Искренне.
Он хотел что-то сказать, но не решался. Посмотрел на моего отца.
— Оставьте нас, — спокойно, но твёрдо сказал он.
Я с тревогой следила за их взглядами. Сердце сжалось — но в голосе Мехмеда не было злобы. Значит... правда раскрыта. Значит, он знает, что я ни в чём не виновата.
Отец выдержал его взгляд.
— Простите мою дерзость, но когда дело касается моей дочери — мне плевать на титулы и правила. И это я прошу вас выйти, — ответил он с достоинством.
Мехмед сжал кулаки. Напряжение между ними висело в воздухе, как гроза перед бурей. Каждый сдерживал себя, будто на последнем дыхании — только ради меня.
— Люций, всего на несколько минут. Это не просьба, а приказ. Я понимаю вашу боль. И терплю вашу наглость только потому, что знаю — вы правы. Но не усложняйте всё. Выйдите, — сказал Мехмед сухо, но без агрессии.
Отец знал, что спорить бессмысленно. Мы всё ещё были здесь, во дворце, под его властью. Он перевёл на меня обеспокоенный взгляд и, не сказав ни слова, медленно вышел, оставив нас наедине.
Мехмед осторожно опустился рядом и аккуратно взял мою ладонь. Пальцы его дрожали.
— Прости меня... — прошептал он. — Прости, что не уберёг. Что позволил всему этому случиться.
По щеке скатилась слеза. Не показная, не из жалости — настоящая, жгучая, полная раскаяния.
— Я виноват... Мне стыдно, что я не поверил тебе. Я должен был сразу всё проверить. Довериться тебе, твоим глазам, твоим слезам... — продолжал он, едва сдерживая голос.
Мне хотелось ответить. Хотелось сказать, что я простила его... но ни сил, ни слов не было. Только боль. И слёзы на его лице.
— Каждый, кто причастен, будет наказан. Самым жестоким образом. Но вот... — он замолчал, — как наказать самого себя?
Он опустил глаза. Его голос дрогнул:
— Я готов принять всё. Любое наказание, любое испытание. Только скажи, что сможешь простить меня...
Я шевельнула губами. Хотела что-то сказать, но глаза снова начали закрываться. Сон подступал, тяжёлый, как ураган. Мехмед нежно убрал с моего лица прядь волос. Его лицо оказалось близко, совсем рядом. Он смотрел мне в глаза, как будто искал в них ответ.
Он медленно склонился, его губы коснулись моих — нежно, почти невесомо. Он ждал разрешения, и я дала ему его взглядом. Я была спокойна. Не злилась. Он это почувствовал.
Он медленно отстранился.
— Я люблю тебя... — прошептал он.
А я... я просто закрыла глаза и погрузилась в долгожданный сон, зная, что теперь рядом — любовь, защита и надежда.
От лица Мехмеда.
Она очнулась.
То, о чём я молил Аллаха каждую ночь на протяжении двух мучительных недель, наконец сбылось. Она открыла глаза. Позволила коснуться её. Позволила мне поцеловать её. И когда я почувствовал её губы — тёплые, живые — я впервые за долгое время расслабился.
Она не отвернулась. Не оттолкнула. Не заплакала.
Она... простила? Или хотя бы была готова это сделать?
Я смотрел, как она снова уснула. Дыхание стало ровным. Щёки приобрели лёгкий румянец. Она уже не выглядела той полумёртвой тенью, какой была всё это время. И в этом новом дыхании жизни — было всё. Надежда. Спасение. Смысл.
В покои вошёл её отец.
Я молча поднялся, давая ему возможность сесть рядом с дочерью.
— Она уснула, — предупредил я, чтобы он не испугался.
Он посмотрел на неё с болью и решимостью.
— Я заберу её. Хочешь ты того или нет, — сказал он сухо. — Ты не уберёг её. Не защитил от змей, кишащих в этом дворце. Она слишком хрупкая, чтобы оставаться в этом месте.
Я сдержал гнев. Не потому, что он был неправ — а потому, что мне самому было стыдно за всё, что произошло. Но даже так, его слова были словно нож.
— Это решит уже она, — ответил я, не отводя взгляда от её лица.
Уйдёт ли она, если я дам ей на это право?.. Сердце сжалось. Не верю, что останется, если будет хоть один шанс уйти. Но сейчас не время думать об этом. Главное — она пришла в себя.
Я тихо развернулся и направился к выходу.
На входе столкнулся с Хасаном.
Он был напряжён, но держался уверенно. Неделю назад, он рассказал, как приезжал к ней, как поддерживал, как отсосал яд. Не весь, за что сам себя корил. Он сожалел, что не спас её полностью. Но я не злился. Наоборот — был благодарен.
Он спас её. И, кажется, нашёл с ней общий язык.
— Что-то случилось? — спросил я спокойно, чувствуя, что он не просто так ищет встречи.
— Всё в порядке, господин. Я лишь хотел узнать, как Назлы-хатун, — ответил он сдержанно.
— Она открыла глаза. Уже лучше. Позови лекаря, пусть осмотрит её, — сказал я более строго.
Хасан кивнул, но не двигался. Опустил взгляд.
Я знал его слишком хорошо, чтобы не понять: что-то его тяготит.
— Говори. Что стряслось? — потребовал я.
Он глубоко вдохнул.
— Свадьбы Хандан-султан и Таркана, разумеется, не будет... Но всё к ней уже было готово. И... если вы позволите, я хочу жениться на ней.
Я удивлённо посмотрел на него.
— Что? Ты ведь сам всегда говорил, что не хочешь ни о каком браке и слышать! С чего вдруг?
Он опустил глаза, словно сам до конца не понимал.
— Госпожа любит меня. Она испугана, боится наказания за клевету. А может... может, её и правда заставили. Я не знаю. Но...
— Хватит, — прервал я его. — Я это как раз и иду выяснять. Скажи мне одно: я знаю, она любит тебя. А ты её — нет. Зачем тебе этот брак?
Он замолчал. Смотрел в пол, будто искал ответ внутри себя.
— Не знаю... Приглянулась. Что-то в ней есть. Конечно, если вы против...
— Я подумаю, — сказал я резко, не давая ему закончить.
Он кивнул и отошёл.
Я направился к покоям Хандан. Сейчас я должен был поговорить с ней. Услышать её правду. С ней, как ни странно, мне будет проще, чем с этим шакалом Тарканом. А потом — я решу. Судьбу каждого. И наказание. Или прощение.
Но для кого-то — только одно из двух.