Пустошь

Кладбище Живых. Пролог

"Maybe we're all insane
The way that we live
Reminiscing for the head game
What if we're all insane?
I'm feeling so damn hollow
Staring into the eyes of tomorrow
Coming around again
I'm feeling much better my friend
The doctor says
I'm sorry you must attend
To your little white room again
To my little white room"
Broken Iris – The eyes of tomorrow

«Возможно, мы все безумны.
В том, как мы живём,
Предаваясь воспоминаниями главной игры.
Что, если мы все безумны?
Я ощущаю такую пустоту,
Смотря в глаза завтрашнего дня.
Приходя в себя снова,
Я чувствую себя намного лучше, мой друг.
Доктор говорит:
Я сожалею, что ты должен посещать,
Свою небольшую белую комнату снова.
Мою небольшую белую комнату…»

  Как бы ты не старался забыть – не получится. Ты просто не сможешь, тебе не позволят чувства. Они вроде бы уже и не те, что раньше… всего лишь пустые калеки, оболочки ничего не значащих слов. Но… В груди всё ещё больно.
И ты стараешься забыть, пытаешься отпустить, не дав себе прочувствовать. Ты выстраиваешь внутри себя баррикады и веришь, что они выстоят, когда в очередной раз раздастся телефонный звонок, придёт смс с сухим текстом «Позвони мне».
Но ты хранишь молчание, словно погребённый заживо…
Песня на повторе играла вот уже в сотый раз. Губы бездумно повторяли каждое слово, в то время как взгляд был устремлён точно в стену. Жидкий полумрак комнаты, подсвеченный неоновой лампой, обнимал за плечи, накидывая на них призрачную накидку. Всё казалось таким нереальным, таким другим.
Узумаки сидел в своей комнате, как всегда после суетного дня, где он вынужден был становиться тем, старым Наруто. Улыбчивым парнем, готовым идти на всё, чтобы помочь ближнему.
А в груди этого улыбающегося сгустка солнечного света зияла чёрная дыра. Но
никто не видел, потому что он не позволял никому смотреть. Даже тени печали ни разу не отметили родители на его лице, ни намёка на старую боль.
Переезд затянулся, какие-то проблемы на фирме у матери, но Наруто не вникал. Песня пошла по сто первому кругу, и Узумаки протяжно вздохнул.
Время шло… он хранил молчание, словно сам похоронил себя заживо. В окно дул лёгкий летний ветерок, принёсший с собой запах ночной фиалки и сырой земли.
Недавно прошёл дождь…
Дисплей лежащего на столе телефона засветился, и Узумаки перевёл на него
взгляд.
– Чёрт тебя дери, – выдохнул Наруто, прикладывая руку к груди, где вновь
раздалась щемящая боль. Глаза напряжённо вглядывались в неизвестный номер, каждая цифра которого была выучена наизусть.
Саске звонил каждый вечер по несколько раз, слал смс. Но Наруто не мог ответить.
Это была даже не обида, не разочарование… это была какая-то пустота, затопившая душу блондина настолько сильно, что в ней не осталось места для других чувств. Безразличие…
Возможно, этим словом можно было описать всё его состояние в последние
месяцы, после того, как он узнал, что Саске жив… пусть и не в лучшей форме.
Он так и не сходил к нему, хотя смс приглашали.
Испытав боль потери однажды, трудно встать на ноги. Такие большие раны
быстро не заживают: они кровоточат и мучают, пока не выпьют всю радость,
весь блеск из глаз.
Телефон завибрировал вновь, и, схватив сотовый, Наруто со злостью запустил его в кровать. Хотелось кричать на бедный кусок пластмассы, хотелось высказать ему всё… но Наруто лишь закусил губу и осел в скрипнувшее кресло.
Он уронил лицо в ладони, упираясь локтями в согнутые колени, и клокочаще выдохнул. Боль была настолько реальной, что пару раз ему показалось, будто сердце пронизывают длинным раскалённым прутом.
– Я тебя ненавижу, – сорвалось с искусанных губ. – Почему ты поступил так?
Пальцы больно впились в волосы, заставляя отвлечься на реальную боль, но не выходило. Пришлось сжать зубы, стиснуть в горячие тиски ноющее сердце и вновь выдохнуть.
Беззвучный крик рвался из горла, раздирая его в ошмётки.
Наруто внезапно почувствовал, как по рукам стекает влага, и удивлённо
моргнул, а затем вовсе зажмурился, поняв, что всё же сорвался. Раньше он
никогда не плакал… лишь, когда узнал, что Саске больше нет. А сейчас накатило вновь. Второй раз за жизнь. Странные, злые слёзы, пополам с болью, выходили из глаз, катясь по рукам, между пальцев, пробегая мокрыми дорожками по щекам и теряясь где-то на шее. Дышать было тяжело, но Узумаки не мог позволить себе слишком громкий вздох, зная, что голос сорвётся, и тогда его услышат родители, что ходили за закрытой дверью. Он не мог показывать свои слёзы.
Куски развалившейся на осколки души.

***

Саске отложил телефон в сторону, зло выдыхая горячий воздух.
Ему были непонятны мотивы поведения Наруто… он вообще мало что понимал в последнее время.
Когда мир вокруг тебя погрузился во тьму, то тебе не остаётся ничего другого,
как принять совершенно другие правила игры.
Не передвигаться без специальной трости, а лучше вообще не ходить, стараться не налетать на углы, людей и животных, не включать свет и не смотреть в зеркало. Казалось, что последняя ненужная шелуха сорвалась с него, и теперь её уносит ветром, который больно бьёт по оголившемуся мясу.
– Ты звонил ему.
А ещё приходилось учиться узнавать людей по голосам и… Саске в этом
преуспел.
– Итачи, – выдохнул он, машинально поворачиваясь к брату. Точнее – на звук его голоса и едва ощутимого чувства присутствия, которое слегка давит на тебя с той стороны, где стоит человек. Это парень научился различать на второй месяц в темноте.
– Зачем ты пытаешься связаться с ним?
В вопросе звучал какой-то глухой укор, и младший Учиха лишь усмехнулся,
опуская голову на руки. Левая до сих пор плохо слушалась, а правая почти не
двигалась, как и ноги. Приходилось иногда пересаживаться в инвалидное
кресло. «Иногда» – это четыре раза в неделю, когда врачи не пытались заставить его ноги работать при помощи какой-то глупой ходьбы в странном, слегка подвешенном состоянии.
– А зачем ты попытался оживить меня?
Этого вопроса Итачи ожидал. Парень закусил губу, радуясь, что младший не
видит его лица…
Зато он прекрасно видел то, что сидело в полупустой комнате напротив него и с
вызовом смотрело в пустоту. Саске изменился… Возможно, причиной тому были многочисленные лекарства, химиотерапия, которая добивала и без того убитое настроение брата, или же собственное состояние.
Брюнет мог жить, но не хотел. Он подолгу сидел в своей комнате и слушал
тишину, отголоски чужой жизни, пролетающей за окном. В их доме было
пугающе тихо, потому что он был мёртв.
Отец как всегда отсутствовал, Итачи же большую половину дня проводил у себя
в комнате или в гостиной, лишь изредка заходя проверить брата.
– Саске, ты ведь понимаешь, что то был единственный шанс.
– Шанс чего? – ощерился брюнет. – Шанс привязать меня к этому месту? Сделать
зависимым?
– Я просто хотел, чтобы ты жил.
– Только меня не спросил.
Тонкие и бледные губы исказила какая-то злая улыбка, и Итачи стало не по себе.
Эти большие чёрные глаза, совершенно слепые, но настолько пронзительные,
будто брат видел его душу, смотрел и прожигал.
– Ты был не в себе. Ты же знаешь, что болезнь сделала с твоим мозгом…
– Она до сих пор здесь, – хрипло засмеялся Саске, прикладывая руку к голове и зарываясь тонкими пальцами в короткие чёрные волосы. – До сих пор в моём черепе.
– Её удалили, – упрямо проговорил Итачи, стараясь не повышать голос. В
последнее время это становилось всё труднее и труднее.
– Ни хера! Ты слышал, что сказал Орочимару…
– Ему запретили тебя оперировать, – всё же сорвался Итачи. – И ты думаешь, что
он мог бы сказать правду?!
– Только он и мог!
Саске резко замолчал, губы его дрогнули, лицо побелело ещё сильнее, и Итачи в несколько шагов оказался рядом, поддерживая начавшего заваливаться набок парня.
– Руки свои убери, – тихо, но зло потребовал он, съёживаясь ещё больше от прикосновений.
– Тебе нужно отдохнуть.
– На хер твой отдых!
– Саске…
– Уйди отсюда!
Брюнет дёрнулся, вынуждая брата отпустить его.
– Ты сделал всё возможное, – ядовито прошипел Саске. – Теперь иди на хер,
братец.

***

– Спасибо, приходите ещё, – улыбнулся Наруто, протягивая женщине пакет с её
покупками.
Улыбаться…
Такое привычное занятие, но… Наруто не мог больше терпеть этой пришитой
улыбки на своих губах, поэтому кусал их в кровь, а потом мучился от боли,
думая, что это хоть как-то поможет почувствовать себя живым.
Отец нашёл ему подработку на лето, чтобы сын не сидел дома и не грыз себя
мыслями. Ирука видел, что с блондином творится что-то неладное, что он
нервный, но отстранённый. Однажды, отец подозвал Наруто и серьёзно спросил у того, что он принимает. На что получил полный недоумения взгляд и заверения в том, что наркотики здесь ни при чём.
– А у вас есть шоколадные мишки? – улыбнулась подошедшая к стойке женщина, и Наруто выпал из своих мыслей, рассеянно смотря на неё.
– Простите?
– Мишки, – терпеливо пояснила женщина. – Я у тебя их вчера брала и позавчера.
И месяц назад. Забыл меня?
Узумаки скользнул по высокой блондинке с длинными волосами взглядом и широко улыбнулся. Так, на всякий случай. Не смотря на то, что женщина была уже в возрасте, на её лице это практически не отразилось, да и на фигуре, насколько мог судить Наруто.
– Вы Цунаде, – кивнул он.
– Молодец, скушай конфетку, – не зло усмехнулась она, протягивая деньги. –
Хотя у тебя на них уже аллергия, наверняка.
– Что… а-а-а, – Наруто почесал затылок. – Не, я люблю конфеты… просто не
хочется.
Он на пару секунд отошёл от кассы, насыпая в пакет шоколадных мишек и,
вернувшись, положил на весы.
– А зря! – неожиданно щёлкнула его по носу женщина. – Шоколад и сладкое
повышают уровень эндорфинов в крови. Это штука такая, что вызывает радость, желание жить. Понимаешь?
– Ну… что-то слышал, да, – пожал плечами Узумаки, протягивая женщине пакет и забирая деньги.
– А тебе нужны эндорфины. Всем нужны, – широко улыбнулась она, намекая, что у неё-то с этим проблем точно нет.
– Вы и так очень счастливая. Зачем вам шоколад? – со смущённой улыбкой
озвучил свою догадку Наруто.
– Не мне, – отмахнулась она, укладывая пакет в сумку. – Моему пациенту. Хмурый засранец.
– А-а-а, вы врач?
По спине прошлись мурашки, и холодок лёг на плечи. В последнее время всё, что
было связано с медициной, у Наруто вызывало оторопь и желание поскорее
оказаться как можно дальше.
– Психолог, – вновь просияла женщина. – Ну, до встречи, Наруто. Кушай сладкое.
Она махнула ему рукой и поспешила на выход. Колокольчики над дверью
звякнули, вновь погружая небольшой зал кондитерской в гробовую тишину.
Разве что, только радио тихо-тихо бормотало какие-то новости или песни… Узумаки не прислушивался.
Он вновь «выключился», потеряв смысл улыбаться. Пусть и искусственной
улыбкой.

***

Цунаде редко ходила медленно. В стремительной, будто летящей походке
многие разглядывали её порывистый характер, железную упёртость и стойкость, которой мог позавидовать любой.
И только эта вечно спокойная и иногда тепло улыбающаяся женщина знала, чего на самом деле стоит такая маска.
Ведь так или иначе мы их покупаем, отдавая взамен что-то. Внутреннее
спокойствие, близких или… личную жизнь. Невозможно жить в двух мирах,
когда одна часть тебя вынуждена быть строгим, но справедливым доктором,
спасающим чужие разумы, а вторая часть – тихой и примерной женой.
Цунаде выбрала то, к чему стремилась её душа. И не жалела… разве что
зимними вечерами что-то дрогнет в её сердце под бокал красного вина, но затем пройдёт, будто и не бывало.
Женщина забежала в автобус и уселась на первое же свободное место. Она
принципиально не пользовалась личным транспортом, хотя давно стала
владелицей небольшой серой машины и прав на оную. Не любила быть подолгу наедине со своими мыслями. А здесь, в шумном салоне автобуса, всё кажется таким далёким. Все проблемы отступают на время, поделённое остановками.

***

Саске услышал её сразу. Как-то по-особому скрипнула калитка, быстрые шаги, голос, и вот двери его комнаты открылись с тихим скрипом, впуская в серое логово ту самую женщину, что приходила пару раз в неделю и пыталась вытащить из него что-то. Наверное, ей хотелось услышать, что на самом деле чувствовал молчаливый брюнет.
Учиха усмехнулся. Она зря тратила своё время.
Внутри давно поселилась темнота и холодная пустота словно выросла из семян безразличия ко всему. Что может чувствовать труп? А именно им себя Саске и считал. Жизнь закончилась там, в небольшой общажной комнатке.
Женщина что-то говорила, но Учиха не слушал, погрузившись слишком глубоко в себя.
Тогда, несколько месяцев назад, ему показалось, что он действительно умер…
Ночью, в подобии сна, к нему часто приходили картинки из прошлого. Столько времени гадая, как это – умирать, Саске так и не почувствовал этого. Просто в какой-то миг, когда он сидел в машине Итачи, сознание начало расплываться, и он почувствовал себя ужасно уставшим. Настолько уставшим, что прикрыл глаза, а очнулся спустя несколько дней… в темноте и обездвиженности.
Тогда он понял, что жив. Мёртвым так херово не бывает.
– Саске, – позвала женщина. Кажется, она провела рукой у него перед глазами,
потому что кожа почувствовала едва тёплое дуновение ветра.
Брюнет дёрнулся, презрительно скривив тонкую линию губ, словно это она здесь была слепой, а не он.
– Я же говорил, чтобы вы не приходили.
– А я пришла, – упрямый бархатный голос оповестил парня, что Цунаде
находится рядом. Слишком. Учиха зацепился пальцами за колёса кресла-каталки и отъехал чуть назад. Присутствие людей в его тёмном мирке воспринималось, как нечто чужеродное, ненужное и совершенно отвратительное.
– Зачем?
– Хочу помочь тебе.
Почему все хотят ему помогать? Разве он просил…
– Я не нуждаюсь…
– Да-да-да, – устало повторила женщина. – Я это уже запомнила. Ты не
нуждаешься в моей помощи, но…
Шелест целлофанового пакета, скрип паркета, и Учиха удивлённо почувствовал лёгкий тычок пальцем в левую руку.
– Это шоколад.
– Мне плевать.
– Съешь хотя бы одну конфету.
– Я не голоден, я же сказал!
– А люди едят только чтобы утолить голод? – усмехнулась женщина, и, судя по всему, сама съела отвергнутую конфету. – Я думала, что многие из нас едят, чтобы почувствовать вкус, радость. Знаешь ли, для многих это настоящая проблема, Саске.
– Я не чувствую ни вкуса…
Он осёкся, замолкая и прикусывая нижнюю губу. Она всегда так, эта Цунаде. Бесполезная болтовня, а на самом деле вытягивает из него информацию по
крупинкам, ниточкам.
– Ни радости, – совершенно серьёзно закончила за него женщина, и пакет вновь зашелестел.
Кажется, она отошла, усаживаясь где-то неподалёку, потому что близкое
присутствие Саске прекратил ощущать, но чужой человек всё ещё заставлял
волоски на руках вставать дыбом от раздражения. Не ушла, значит. Смотрит…
– Хватит на меня пялиться.
– Откуда ты знаешь, что я пялюсь?
– Я чувствую.
– О, ты поразительно чувствительный парень, Саске, – смешок. – Скажи мне,
почему ты чувствуешь всё, кроме радости?
– А зачем мне радость?
– А зачем мы дышим?
– Действительно.
Саске опустил голову, прикасаясь пальцами левой руки к переносице. Хотелось успокоить роившиеся в голове мысли, которые после долгой тишины в черепе были практически болезненными.
– Ты не хочешь дышать?
Саске усмехнулся невесело:
– Если я не захочу дышать – меня подключат к аппарату искусственной
вентиляции лёгких. Если не захочу есть – введут питательный раствор. Если не
захочу жить – подключат к аппарату жизнеобеспечения.
Тишина.
– К аппарату радости тебя не смогут подключить. Нет такого…
Пакет зашелестел вновь.
– Поэтому ты должен захотеть сам, Саске. Со временем… ты поймёшь
необходимость этого чувства.
Брюнет покачал головой, теряя интерес к этой беседе. Так или иначе, отец
платил Цунаде, чтобы та вела с ним эти разговоры.
Они были пустыми и вынужденными. Для галочки.
Хотя большего Учиха не хотел.

***

Наруто возвращался домой привычной дорогой, через кленовую аллею. Здесь
всегда пахло чем-то сырым, словно всегда шёл дождь, хотя жара сегодня
поднялась просто невозможная.
Блондин в очередной раз вытер лоб, смахивая с лица отросшие светлые волосы и выдыхая. До дома было ещё далеко, а впереди ждала поездка на автобусе, где сумасшедшие дачники с их корзинами, саженцами и прочей садовой утварью, так и норовят выколоть ему глаз или долбануть черенком от лопаты.
Обыденность постепенно затягивала, не оставляя времени на лишний вздох. И
вот эта узкая аллея с раздолбанным асфальтом становилась единственным
местом, где Наруто мог перевести дух.
Только легче дышать от этого пьянящего вздоха свободы не становилось. Он горчил и резал горло на лоскуты, а руки привычно сжимали чужую зажигалку в кармане. Выбросить её он так и не смог. Это был очередной кол, который он вбивал себе в грудь каждый день.
Странно… ведь человек живой, даже связаться с ним пытается, а в голове будто замкнуло. Будто Саске больше нет… и это уже другая реальность. Или даже не реальность, а что-то после, что-то серое и холодное даже в сорокаградусную жару.

***

Саске терпеливо ждал, пока женщина покинет его комнату. Он даже отвечал на некоторые её вопросы, поддерживая никому ненужную беседу. А потом она всё же ушла, пообещав заглянуть на следующей неделе.
Словно она была ему другом.
Учиха выразительно фыркнул, опуская голову и прикасаясь рукой к холодному
лбу. Ещё недавно на нём можно было почувствовать шершавые бинты, а теперь простая гладкая кожа, кажущаяся мраморной на ощупь.
Неживой…
В голове начали вращаться воспоминания – единственный источник цветных картинок для парня в последние дни. И всё чаще и чаще на внутреннем экране появлялось почти забытое, стёршееся из памяти лицо. Лишь светлые волосы да яркие глаза. Улыбающиеся, искрящиеся жизнью, которой он так завидовал.
Позвонить опять? Услышать пустые гудки и сбросить звонок?
Всё было предельно ясно: Саске стал овощем, а Наруто… испугался, предпочёл забыть и оборвать все концы.
Но почему тогда до сих пор не избавился от симки? Мстит за исчезновение?
Пальцы скользнули по гладкому корпусу телефона, прошелестели клавишами.
Он помнил сколько нажатий клавиши надо, чтобы долистать до нужного номера, благо, их было не так уж много.
Саске поднёс трубку к уху, ни на что не надеясь.
Гудки… гудки…
– Да? – раздалось на том конце.