братва рвется к власти
Я стояла у окна и смотрела, как снег ложится на подоконник. Москва зимой — будто город-призрак. Всё гаснет, замедляется, и только внутри — как обычно: тревога, планы, разрывы мыслей. Маша спала в своей комнате, обнимая медведя, которого Витя выиграл в какой-то испанской забегаловке. Он теперь всегда рядом. Как и страх за неё.
Саша начал кампанию.
Политика. Грязь. Пули — теперь метафорические, но не менее опасные. Белов идёт в Госдуму, а Каверин — в зону. Только не ту, что за решёткой, а ту, где маскировка — белый воротничок и улыбка в три пальца.
Мы с Витей слушали радио — ораторы, лозунги, новости.
«Братва рвётся к власти» — пестрили листовки на стенах. А через два дня типография, что печатала их, сгорела. Кто-то «поиграл в деструктив».
— Тебе не кажется, что мы опять в воронке? — спросила я Витю, когда он молча курил у окна.
— Нет. Мы и есть воронка, Катя, — ответил он. — Только теперь она официальная.
⸻
воспоминания 1997 год
Фила выписали.
Он похудел, постарел на десять лет, но в глазах — жизнь. Саша держал его за плечо, как брата, вернувшегося с фронта.
— Я вам должен, — сказал Фил, когда мы с Витей зашли к ним домой. — За всё. За больницу. За то, что не дали умереть.
— Ты никому ничего не должен, — тихо ответил Белов. — Просто живи.
Фил опустил взгляд:
— Я не хочу больше крови. Но если понадобится — дай знать.
⸻
зима 1999
Вечером я обнаружила конверт на лобовом стекле. Без имени. Внутри — обрывок письма и два слова на обороте: «Играй вслепую».
Стиль почерка был знакомым.
Я показала записку Шахматисту — он, как всегда, появился в полутени, с глазами, в которых жили формулы и страх.
— Это не угроза. Это ход, — сказал он, разглядывая бумагу. — Кто-то хочет открыть архив. Про Литвинова. Про старое. Возможно, про мать. Возможно — хуже.
— В смысле — хуже?
Он молчал.
⸻
На следующее утро няня пошла гулять с Машей не вышла на связь.
Витя был в бешенстве. Я носилась по дому как безумная, пока он, не дожидаясь охраны, выскочил на улицу.
Нашли Машу через три часа — в кафе на Сретенке, с неизвестной женщиной, якобы «подругой мамы». Няню позже нашли в гараже — с наркотиками в крови. Подстава.
— Я их всех сожгу, — сказал Витя. — Всех до последнего.
Я не ответила. Я просто села рядом с Машей и прижала её к себе так, как будто могла остановить весь этот ужас одной только ладонью на её волосах.
⸻
Белый пытался вернуть Олю. Расстался с Анютой.
Я не слышала, о чём они говорили, но видела, как он вёз её за город, на ту самую дачу, где когда-то всё начиналось.
— Это не про прощение, — тихо сказала Оля, когда я заглянула к ней позже. — Это про то, кто ты есть, когда остаёшься один. Он — всё ещё мой. Даже если весь этот ад между нами.
⸻
На дебатах Белову готовили подставу — хотели включить плёнку с компроматом. Но его люди подменили кассету, и вместо грязи на экране появился «Крёстный отец». Люди сначала ахнули, потом засмеялись. Аплодисменты были настоящими.
— Нам не нужен крестный отец, нам нужен живой человек, — сказал Белов в финале. — Я был тем, кем вы боитесь стать. Я ошибался. Но теперь я хочу дать будущее тем, кто ещё не потерян.
Он выиграл.
Вечером Витя смотрел на экран и сказал:
— У него есть шанс. У нас — нет.
⸻
А потом в Москву прилетел человек, которого раньше знали только по прозвищу. Один из теневых людей Бека. Теперь у него была новая фамилия, новый паспорт и новый план.
— Пора вскрыть доску, — сказал он, появившись в офисе бывшего союзника. — Все фигуры готовы.
⸻
Я сидела на подоконнике. Витя тихо вошёл, взял в охапку.
— Не хочу снова терять, — сказал он.
— Тогда не отдавай. Ни меня. Ни Машу. Ни себя.
Снег продолжал идти. Только теперь он был не про зиму. Он был про перемены.