тишина, которая шепчет
С утра в доме у Оли пахло молоком и грушами. Она возилась на кухне, а я сидела за её столом с распечаткой карты Москвы, на которой были аккуратно нанесены новые маршруты: фальшивые поставки, вымышленные встречи, подставные переговорщики. Всё, что могло вывести нас на спящую фигуру.
— Не перегни, — пробормотала Оля, подливая мне чаю. — Ты вся на нервах. У тебя не только за себя голова должна болеть теперь.
Я положила руку на живот, почти машинально. Никакого живота пока не было видно, но я уже его чувствовала. Малыш был как тихий ток — живой, едва уловимый, но изменивший всё.
— Я аккуратно. Клянусь. Только... Шахматист говорит, что тот, кого мы ищем, реагирует быстро. И точно. Он получает информацию почти мгновенно. А значит — близко. Очень близко.
Мы начали операцию днём ранее. Первым была подставная сделка — якобы по линии Восточной Европы. Переговоры вели нанятые люди, голоса были изменены, маршрут продуман так, чтобы его невозможно было случайно перехватить. Через 24 часа информация уже «всплыла» — а значит, кто-то слушал. Опять.
— Тебя не отпускает письмо? — Оля посмотрела на меня исподлобья.
— Не могу понять. Папа жив. Он мог позвонить. Он всегда звонил. Даже когда был на грани. А тут — письмо. Причём через чёрт знает кого, через подругу матери. Что за театр?
— Может, он не мог. Или не был уверен, что ты одна. Или рядом кто-то...
— ...кого нельзя было посвящать, — закончила я за неё и сжала кулаки.
Мне казалось, что я снова что-то упускаю. Отец предупреждал про "спящего", но он мог и сам ошибиться. Или... оставить мне не сообщение, а маршрут. След. Мы с Шахматистом решили выстроить три параллельные ветки движения. Каждая была приманкой. Через день одна из них сработала.
— Ушли на север, — Шахматист сидел в машине напротив моего временного штаба, пальцы постукивали по рулю. — И, как по учебнику, — на тебя начали выходить балканцы. Причём именно те, которых ты «неофициально» выбрала для связи.
— Значит, слушают внутри. Значит, «фигура» всё ещё рядом, — я посмотрела на его отражение в зеркале. — Но кто?
Он не ответил.
⸻
Тем временем я продолжала мотаться между домом Оли и нашим новым домом с Витей. Детская комната медленно приобретала очертания: на стенах уже был нежный оливковый оттенок, кроватка стояла собранной, шторы ждали глажки. Я приезжала раз в два дня — проверяла розетки, просила охрану не оставлять дом без людей, расписывала, где что должно быть.
— Всё должно быть идеально, — говорила я прорабу. — Он не знает. Я хочу, чтобы он зашёл и увидел всё сразу. Чтобы понял — здесь его мир.
Я скучала по нему. По Вите. До боли. Иногда ночами я лежала на диване у Оли и прижимала его футболку к лицу. Он писал каждый день, слал фото. Они там были с отцом, Белым, Космосом и Филом — решали поставки, занимались легализацией новых маршрутов, подключали американских партнёров.
Но я знала: как бы хорошо ни было там — наша шахматная доска здесь.
И враг — рядом.
⸻
Вечером я вернулась к Оле поздно. Сигнализация моргнула зелёным, дом был тихим. Она уже спала. Я сняла пальто, зашла в гостиную... и увидела это.
На кресле лежала игрушка. Маленький плюшевый медведь с красной лентой.
Я замерла.
Оля никогда не покупала таких. И я — тем более. Его не было здесь утром. Я подошла. Медведь был новым, без пыли. Рядом — не было упаковки, ни пакета, ничего. Просто игрушка. Чистая. Слишком.
Я осторожно подняла его. Внутри что-то щёлкнуло.
— черт , — прошептала я и резко опустила игрушку на стол.
Через десять минут в доме были наши. В перчатках. Один из охранников аккуратно распорол шов. Внутри был миниатюрный диктофон и записка.
«Ты не слушаешь. Ты пробуешь играть.
Но ты не игрок. Ты — просто будущая мать.
Следующий ход — по тебе.»
Я сжала пальцы до боли. Смотрела на плюшевого медведя, на его круглые невинные глаза — и вдруг ощутила, как что-то внутри меня встаёт. Это уже не только про власть. Не про деньги. Не про контроль.
Это — война за моё будущее.
За нашего ребёнка.
И я её не проиграю.