зеркальное отражение

Вечерний воздух был теплым и густым, пах пылью острова и далеким дождем. Вики, откинувшись на старом скрипучем кресле, чувствовала себя островком тишины в бурлящем море толпы на улице. От нечего делать и томительной скуки ожидания её нога сама по себе отбивала назойливый ритм — попытку поймать ускользающий призрак мелодии. Руки водили по липкому воздуху, вырисовывая невидимые лады и струны, а в уголке рта дымилась сигарета. Едкий сероватый дым медленными кольцами уплывал в наступающие сумерки, растворяясь в безвоздушном пространстве балкона.

Она пыталась вспомнить. Не просто ноты, а то самое чувство — как гриф лежал в её руках тогда, в далекой юности, как дрожала струна под пальцем и отзывалась в груди вибрацией. Эту мелодию её научил друг, чье лицо теперь стерлось из памяти, оставив лишь смутное пятно света и ощущение тепла. Казалось, тело и мозг, предательски забывшие детали, должны были похоронить и это. Как можно помнить музыку, не помня того, кто её в тебя вдохнул?

Но тогда, в том заброшенном магазинчике, рядом с Голодом, от которого веяло холодом и древностью, память нахлынула внезапно и остро. Не мыслью, а самим нутром, мышечной памятью пальцев, спазмом в диафрагме на забытом аккорде. И теперь, сидя здесь, она цеплялась за это ощущение, как за спасательный круг. Каждый найденный звук был крошечной победой над забвением, попыткой собрать себя по крупицам из обрывков прошлого.

Взгляд её раз в несколько минут предательски скользил к большим настенным часам в гостиной. Стрелки ползли мучительно медленно. Вся её поза, расслабленная лишь напоказ, была напряжена в ожидании. Она ждала, когда Эрагон вернется с Ордена домой, и этот утомительный вечер наконец-то обретет смысл и точку отсчета. А пока — только дым сигареты, неуверенная мелодия в тишине и тиканье часов, отмеряющих время до его возвращения.

***

Вики была из тех, кто умел ждать. Искусству терпения, тягучего и безмолвного, ее научил Шепфамалум, и эти уроки въелись в плоть и кровь. Но когда дело касалось Эрагона, вся ее выдержка обращалась в прах. Время будто сходило с ума: секунды тянулись в часах, минуты — в целые дни. Каждый тик часов отзывался в висках назойливой, мучительной пульсацией. Нервы натянулись до предела, и вот она, не в силах больше выносить эту пытку ожиданием, резко поднялась с кресла. Пепел с сигареты осыпался, как серая снежная пыль. Несколько решительных шагов — и она с силой оттолкнулась от перил балкона, позволив могучим крыльям распахнуться и унести ее в прохладный вечерний воздух.

Она летела, подчиняясь внутреннему компасу, что неумолимо указывал на него. Ветер свистел в ушах, смывая остатки нетерпения, оставляя лишь чистое, обжигающее желание оказаться рядом. Вот его дом, вот балкон его спальни. Она приземлилась бесшумно, с грацией ночной тени, едва коснувшись ногами каменных плит.

Дверь была не заперта. Комната встретила ее тишиной, стерильной и безжизненной. Все лежало идеально ровно, подчеркнуто аккуратно, как в музее или на картинке из журнала. Такой чистота бывает только в местах, где нет жизни. И в этом был свой смысл — ведь в этой спальне он уже давно не спал.

Прошло больше недели с той ночи. Неделя странного танца вокруг друг друга: она целыми днями томилась в ожидании, когда он освободится от дел Ордена, а он, в свою очередь, ждал, когда она вернется с своих «тайных» советов у Ребекки. Их встречам предшествовало это томительное, полное недосказанности ожидание.

Их настоящим пристанищем стал тот самый дом из его воспоминаний. Именно там, в окружении призраков прошлого, они обрели что-то настоящее. Те ночи были лучшими за многие-многие годы. Они не произносили этого вслух — признания застревали в горле, разбиваясь о годы привычной защиты и одиночества. Они были слишком закрыты, слишком изранены, чтобы облекать такие чувства в слова.

Но говорили их тела. Говорили красноречивее любых клятв. Взгляд, который находил ее в полумраке, полный такого немого обожания, что перехватывало дыхание. Случайное, казалось бы, прикосновение к руке, которое длилось на секунду дольше положенного и говорило о том, как он по ней скучал. То, как он молча протягивал ей чашку кофе, уже зная, сколько она положит сахару. Как она, не спрашивая, поправляла воротник его плаща.

Они знали. Оба знали. Это понимание висело в воздухе между ними, плотное, теплое и живое. И это молчаливое соглашение, этот язык взглядов и прикосновений был куда искреннее и правдивее любых громких слов, которые они так и не могли себе позволить.

***

Сначала Вики просто лежала на его кровати, уткнувшись лицом в подушку. Она глубоко вдыхала, и ее грудь медленно поднималась и опускалась, наполняясь знакомым, сокровенным ароматом — терпковатым запахом его кожи, смешанным с легким шлейфом дорогого мыла и чего-то неуловимого, что было сущностно им. Это был запах безопасности, запах дома, которого у нее не было. Он проникал в самое нутро, согревая изнутри и заставляя сердце биться чуть тревожнее и громче.

Но лежать без дела было не в ее правилах, особенно когда любопытство щекотало разум острее иголок. Она поднялась и отправилась на тихую прогулку по его дому, превратившись в тень, жадно впитывающую каждую деталь. Ее пальцы скользили по корешкам книг на полках, останавливались на ручках шкафов, задерживались на поверхности стола. Она вглядывалась в картины на стенах. Если в кабинете в Ордене царили мрачные и величественные полотна с яростными демонами и торжествующими ангелами, то здесь, в его личной крепости, царил иной мир. Преобладали виды причудливой архитектуры незнакомых городов, улочки, утопающие в зелени, странные, почти сюрреалистичные здания, уходящие шпилями в небеса. Это было неожиданно — этот тихий, созерцательный вкус, любовь к красоте, созданной руками бессмертного, а не к хаосу божественных войн.

Она обнаружила кладовку, аккуратно заставленную контейнерами с Глифтом. Уголок губки Вики дрогнул в едва заметной улыбке. «Значит, все-таки есть у него слабости», — промелькнуло у нее в голове, и это открытие почему-то вызывало теплую волну нежности.

Потом она зашла в его кабинет. Воздух здесь пах старым деревом, воском для полировки и сухой бумагой. Она обвела комнату влажным взглядом, почувствовав себя чуть ли не взломщиком, нарушающим границы. С наслаждением опустилась в его массивное кожаное кресло, откинулась на спинку и закинула ноги в потрепанных ботинках на идеально чистый стол. Этот жест был одновременно вызовом и проявлением глубочайшей близкости — вот я здесь, на твоем месте, и мне это нравится.

Ее руки потянулись к ящикам стола. Она методично открывала их один за другим, перебирая содержимое с ловкостью опытного искателя секретов. Бумаги, перья, печати, ничего примечательного. Но Вики знала Эрагона слишком хорошо. Найти тайник оказалось проще, чем она думала — ложное дно в одном из нижних ящиков, сработанное небрежно, без обычной его изощренности.

Сердце на мгновение замерло в предвкушении разгадки — компромат, шифры, планы Ордена? Но внутри лежал лишь одинокий предмет. Старинный медальон, холодный на ощупь, покрытый сложной, но стертой временем резьбой. Вики взяла его в руки, повертела, поднесла к свету. Ни вспышек энергии, ни скрытых символов — просто кусок старого металла, безделушка.

«Странно...» — прошептала она сама себе, и в этом слове смешались разочарование и любопытство. Почему он хранил эту обыденную вещь в таком месте? Какая в ней ценность? Неужели сентиментальная? Эрагон?.. Мысль казалась невероятной.

С легким вздохом, почти с сожалением, она аккуратно положила медальон обратно, вернула на место ложное дно, привела ящик в идеальный порядок, стерев все следы своего присутствия. Но вопрос теперь витал в воздухе, еще одна ниточка в сложном, невидимом полотне, что связывало их.

***

Лунный свет струился сквозь высокие окна, окрашивая кабинет в серебристые тона. Вики дремала, сидя в кресле, когда легкое, почти невесомое прикосновение к ее щеке заставило ее пробудиться. Она узнала его сразу — по характерному движению, по запаху старого пергамента, дорогого глифта и чего-то неуловимого, что было присуще только ему.

Открыв глаза, она увидела его перед собой. Эрагон стоял, опершись о край массивного стола, его фигура казалась еще более монументальной в полумраке. Верхнюю одежду он уже снял, оставаясь в темных брюках и красной рубашке с закатанными до локтей рукавами, обнажающими сильные предплечья. Его взгляд был прикован к ней, в глубине темных зрачков плескалась усталая задумчивость, смешанная с едва уловимым беспокойством.

Он наклонил голову набок, и на его губах появилась та самая саркастичная, чуть уставшая улыбка, которую она знала так хорошо. — Знаешь, я не часто разрешаю Ребекке курить в своем кабинете, — произнес он, его голос был низким, немного хриплым от усталости. — Особенно над столом. А тут такое.

Вики закатила глаза, но в уголках ее губ дрогнула ответная улыбка. Она лениво переложила ноги со стола прямо ему на колени, чувствуя, как напряглись мышцы его бедер под весом ее ступней.

Эрагон рассмеялся — тихо, глухо, и в этом смехе прозвучала неожиданная нежность.

Ее взгляд скользнул к массивным напольным часам в углу комнаты. Стрелки показывали поздний час. — Ты задержался, — сказала она, и в ее голосе прозвучало не только недовольство, но и тревога, которую она тщательно скрывала.

Его улыбка мгновенно исчезла. Черты лица заострились, став серьезными, почти суровыми. — Прости. Были дела... — он провел рукой по лицу, и в этом жесте читалась беспомощность. — В особенности связанные с твоей матерью.

Вики недовольно выдохнула, и ее плечи напряглись. Она потянулась, выпрямляя спину, чувствуя, как усталость наваливается на нее с новой силой. — Она начала искать союзников среди других убежищ, — продолжил Эрагон, его голос стал жестче. — И каждый раз, когда мы видимся, она пытается выманить какую-то информацию о... наших встречах.

— Надеюсь, ты ей подробно рассказал все детали? — игриво парировала Вики, пытаясь разрядить напряжение.

Он лишь хмыкнул в ответ, но в его глазах не было веселья.

Она медленно опустила ноги с его колен — он инстинктивно придержал ее лодыжку, прежде чем отпустить, — и поднялась с кресла. Эрагон слегка приподнялся со стола, наблюдая за ее движениями с тем пристальным, изучающим вниманием, которое всегда заставляло ее кровь бежать быстрее.

Не говоря ни слова, она толкнула его в грудь. Он не сопротивлялся, позволив себе упасть в кресло, и смотрел на нее с молчаливым вопросом в глазах.

— Хватит с меня этих обсуждений, — ее голос прозвучал тихо, но твердо. — Нам двоим их хватает и на советах.

Она пристроилась сверху, удобно устроившись на его коленях, и обвила его шею руками. Их взгляды встретились — в ее был вызов, в его — усталая покорность и та самая, давно знакомая жажда.

— Иди сюда, — прошептала она, притягивая его к себе.

Их губы встретились в поцелуе, который был не столько страстным, сколько нужным — жестом утешения, молчаливым обещанием, что несмотря на войны, интриги и коварных матерей, здесь, в этой комнате, они нашли свое временное перемирие.

***

Лунный свет заливал балкон, превращая его в островок тишины и серебра в безбрежном океане иллюзии. Вики, обнаженная, прикрытая лишь шелковым водопадом распущенных волос, опиралась о холодные перила. Тлеющая между пальцами сигарета была крошечным рубиновым глазком в ночи. Она затягивалась, наблюдая, как дым растворяется в неподвижном воздухе. Здесь, в этой ловушке памяти, мир казался бесконечным, но стоило протянуть руку — и пальцы упирались в невидимую, холодную стену. Свобода была призрачной, ограниченной стенами этого дома-воспоминания.

За спиной послышался тихий шорох простыней. Она не обернулась, лишь уголок ее губ дрогнул — он проснулся. Через мгновение его тепло обняло ее сзади. Голые тела соприкоснулись, и по ее коже пробежали мурашки. Он приник к ней, его сильные руки обвили ее талию, а губы коснулись макушки.

— Ты тоже это куришь, — его голос был низким, хриплым от сна. — Теперь понятно, почему мне иногда кажется, что от тебя пахнет, как от твоей матери. Та же сладковатая горечь.

Она фыркнула, но не стала отдаляться. — Это явно не то, чего мне хотелось бы слышать, но... мне нравится это делать. Успокаивает.

Она развернулась к нему в его объятиях. Эрагон, вместо того чтобы удержать ее, уперся ладонями в перила по обе стороны от нее, запер ее в клетке из своих рук. Вики, в свою очередь, откинулась на перила, чувствуя холод камня через волосы на спине, и смотрела на него с вызывающим интересом.

Она протянула ему сигарету. — Хочешь попробовать?

Эрагон брезгливо сморщился, его идеальные черты исказила гримаса отвращения. — Эти странные человеческие привычки мне не интересны.

Вики усмехнулась, и в ее глазах вспыхнул озорной огонек. — Называешь меня и Ребекку людьми?

«Милый, ты еще не знаешь, что к этому меня приучил один очень старый и испорченный Всадник.»

Она снова поднесла сигарету к его губам, настойчивее. — Ради меня.

Эрагон замер, его темный, пронзительный взгляд скользнул с ее насмешливого лица на тонкую папиросу, зажатую между ее пальцев. Он медленно наклонился и прикоснулся губами не к фильтру, а к ее костяшкам, оставив на коже обжигающий поцелуй.

— Попробую, — произнес он тихо, закрыв глаза, как бы принимая трудное решение. — Но с одним условием.

— Каким? — она выжидающе подняла бровь.

Он открыл глаза. Лунный свет упал в них, и они вспыхнули холодным серебром, показавшись ей на мгновение невыразимо прекрасными и бесконечно глубокими. — Покажешь мне место на Земле, которое дорого тебе. Камень показывает лишь то, каким оно было. Я же хочу увидеть его в реальности. Таким, каково оно сейчас. Услышать его звуки, почувствовать его запах.

Вики отвела взгляд, задумавшись. Просьба была неожиданной, слишком личной. Она смотрела в призрачную даль искусственного мира, ощущая его напряженное ожидание. Наконец она кивнула, коротко и четко. — Хорошо.

Эрагон резко, почти грубо развернул ее спиной к себе, снова прижав к перилам всем телом. Одной рукой он снова обвил ее за талию, прижимая к себе, а другой уперся в перила. Он склонил голову, положив ее на ее плечо, щека к щеке. Его дыхание обжигало ее шею.

— Давай, — прошептал он ей в ухо, и в его голосе прозвучала хриплая нетерпеливость.

Вики ухмыльнулась, чувствуя, как учащается ее пульс. Она поднесла сигарету к его губам. Эрагон сделал глубокую, неловкую затяжку и замер, словно прислушиваясь к новому ощущению. Затем он медленно, слишком медленно выдохнул. Плотная струйка дыма рассеялась прямо перед ее лицом, а его взгляд, темный и неотрывный, был прикован к ее глазам.

Эта картина — могущественный Серафим, покорно вдыхающий дым по ее прихоти, его сосредоточенное лицо, его покорность — странным образом возбудила ее сильнее любого прикосновения.

Не говоря ни слова, она резко повернула голову и поймала его губы своими. Теперь она могла почувствовать то, что чувствовал он — странный, горьковато-сладкий вкус табака, смешавшийся с теплом его рта, с привычным уже вкусом его самого. Это было отвратительно и пьяняще одновременно.

Сигарета выпала из ее ослабевших пальцев и угасла на каменном полу балкона, оставив после себя лишь маленькую темную точку.

Эрагон, не разрывая поцелуя, подхватил ее на руки. Она инстинктивно обвила его ногами за спину, вцепившись в него, и он понес ее прочь с балкона, вглубь комнаты, к огромной кровати, что ждала их в сумраке, как молчаливый свидетель их странного, болезненного и всепоглощающего союза.

Он не бросил ее на кровать, а опустил, как что-то хрупкое и ценное, в омут шелковых простыней, все еще холодных от отсутствия тел. Но эта прохлада была мгновенно сожжена жаром их кож. Эрагон, не разрывая поцелуя, в котором теперь смешались его холодная сладость, горький привкус табака и что-то новое — дикое, нетерпеливое, — навис над ней.

Лунный свет, преданный балкону, лишь робким серебряным бликом ложился на край кровати, выхватывая из мрака линию его скулы, изгиб ее бедра, сцепленные пальцы. Комната дышала тишиной, и каждый звук казался в ней святотатством: прерывистое дыхание Вики, шелест ткани, стук ее сердца в ушах.

Его руки, те самые — с тонкими шрамами, помнящими о битвах, о которых она могла только догадываться, скользили по ее телу не как завоеватель, а как картограф, заново открывающий каждую родинку, каждый рубец, каждую линию. Его губы повиновались тому же неутомимому исследованию: они обжигали теплом ее веки, следовали по линии челюсти, находили пульс на шее и заставляли его безумно колотиться.

— Снова дрожишь, — его голос был низким, вибрацией против ее кожи.

— От тебя, — выдохнула она, впиваясь пальцами в его волосы, сбивая с них остатки какой-то нездешней идеальности. — Всегда от тебя.

Это признание, вырванное страстью, казалось, сломало последние преграды. Его движение, когда он вошел в нее, было не стремительным натиском, а медленным, неумолимым погружением, от которого перехватило дыхание у них обоих. Он заполнил ее не просто физически, а всем своим существом — этой древней, непостижимой сущностью, которая сейчас была так же уязвима и пьяна от нее, как и она от него.

Он не закрывал глаза. Его взгляд, все так же темный и бездонный, но теперь пылающий изнутри тем самым жидким серебром, был прикован к ее лицу, ловя каждую гримасу наслаждения, каждую тень нахлынувшего чувства. Он двигался с первобытной, почти жестокой нежностью, каждый толчок — это и вопрос, и ответ, и клятва, произнесенная без слов.

Вики откинула голову, мир уплывал, оставляя только ощущения: вес его тела, вдавливающий ее в матрас; запах его кожи — озон и холодные звезды, теперь смешанные с дымом и ее духами; вкус его пота на ее губах. Она чувствовала, как где-то глубоко внутри закипает знакомое напряжение, но на этот раз оно было острее, невыносимее, потому что было связано с ним, с этим моментом, с его просьбой, которая висела между ними невысказанным обещанием.

— Смотри на меня, — приказал он хрипло, и она повиновалась.

И она позволила себе кончить, позволила волне накрыть ее с головой, крик сорвался с ее губ, заглушенный его губами. Ее тело сжалось вокруг него в судорожном объятии, и это стало его концом. Он издал низкий, сдавленный стон, и рухнул на нее, зарывшись лицом в ее шею, его собственное тело билось в последних спазмах наслаждения.

Тишина снова воцарилась в комнате, теперь густая, тяжелая, наполненная запахом секса и тихим свистом ветра за стеклом.

Он лежал на ней, не двигаясь, его вес стал внезапно утешительным, якорем, не дававшим ей уплыть в небытие. Его пальцы медленно вплелись в ее волосы.

— Завтра, — прошептал он наконец, и в его голосе не было привычной повелительности, только усталость и что-то похожее на благоговение. — Ты покажешь мне свое место.

Она провела рукой по его спине, чувствуя под ладонью мощные мышцы и тонкую сеть тех самых шрамов.

— Завтра, — просто согласилась она.

***

Холодный, пронизывающий ветер гулял среди руин некогда великого города, засыпанного саваном снега. Зима похоронила его под слоем инея и молчания. Среди этого безмолвия и разрухи стояли двое, закутанные в темные, плотные одежды, спасавшие от стужи, но не от внутреннего холода.

Когда Эрагон заговорил о месте, дорогом ее сердцу, в сознании Вики вспыхнул единственный образ — та самая галерея. Возвращаться в родной дом было страшно: она боялась увидеть уничтоженные стены, отца, призраки прошлого. Остальные же места стерлись из памяти, как старая фреска, растворившаяся под дождем времени.

Перед тем как переступить порог, Эрагон пристально взглянул на ее лицо, пытаясь прочесть в нем то, что она скрывала за маской спокойствия. Он не просто смотрел — он впитывал каждую деталь, каждый отблеск боли в ее глазах.

Внутри было еще хуже, чем прошлый раз. Стены, почерневшие от огня и копоти, облупившиеся обои, свисавшие клочьями. Картин на них почти не осталось — лишь пустые рамы, словно глазницы черепа. Разруха, усугубленная после их последнего визита с Голодом, дышала пустотой и забвением.

Молча, почти не дыша, Вики прошла к знакомой картине с одинокой бабочкой посередине. Словно в ритуале, она поправила ее, смахнула пыль с рамы. И тогда, глядя на хрупкое изображение, она начала рассказ. Голос ее звучал тихо, но четко, нарушая гнетущую тишину. Она говорила о годах учебы, о мечтах устроить здесь выставку, о болезни матери, перечеркнувшей все планы, о былом величии этой галереи, сиявшей когда-то яркими красками до того, как Апокалипсис окрасил мир в пепельные тона.

Эрагон все это время стоял за ее спиной, недвижимый, погруженный в ее слова. И когда голос Вики дрогнул на последней фразе, он внезапно приблизился. Его движение было стремительным и в то же время безмерно нежным. Он обнял ее за талию, притянул к себе, ощущая хрупкость ее стана сквозь толстую ткань одежды.

— Земля, все это место, люди... в конечном счете были созданиями Шепфамалума, а значит, и я была его творением с самого начала, — прошептала она, и в этих словах звучала тяжесть неизбежности, горькое прозрение.

— Шепфамалум сразу после создания людей стал к ним безразличен, — его голос прозвучал низко и убедительно прямо у ее уха. — Он сидит в темнице и не может сам ничего делать, только через таких... как ты. — Его пальцы мягко коснулись ее руки, там, где под перчаткой таилась метка. — Я избавлю тебя от его влияния, от его силы. Мы вместе это сделаем, победим всех. Шепф умер, и я стал свободен. И ты тоже станешь свободной. Ты веришь мне?

Вики нахмурилась, ее взгляд утонул в полумраке зала. Внутри нее боролись надежда и горький опыт. «Я хочу верить», — пронеслось в голове. Она сделала выбор.

— Верю.

Легкая, почти невидимая улыбна тронула губы Эрагона.

— Время в темнице текло так медленно... ужасно медленно. А здесь прошло всего десять лет. Даже раздражает, насколько по-разному.

— В мире Шепфа и Шепфамалума время течет одинаково. Я тоже удивлялся, когда возвращался от Шепфа, а на небесах проходили лишь мгновения, хотя во время учебы я проводил там годы, — ответил он.

— Интересно, все-таки, сколько лет я провела в той темнице.

Эрагон задумался, его взгляд стал отрешенным. Он достал из кармана маленькие серебряные часы на тонкой цепочке, щелкнул крышкой. Стрелки тикали едва слышно в гробовой тишине галереи.

— Я изучал течение времени в разных местах многие годы. И, учитывая, что на небесах прошло десять лет... — Он смотрел на циферблат, ведя безмолвные вычисления, цифры и формулы мелькали в глубине его зрачков. — В темнице ты пробыла приблизительно четыреста тридцать два года.

Вики замерла. Цифра прозвучала как приговор, оглушив ее своей чудовищной тяжестью. Четыре столетия. Не жизнь — существование в аду. «Я умерла и возродилась в той темнице, так что этой Вики сейчас четыреста тридцать два года». Осознание было ледяным ударом в самое сердце.

Они стояли, уставившись на картину, каждый погруженный в свои мысли. Тишина стала еще глубже, еще весомее.

Вдруг Эрагон вздрогнул, его тело напряглось, будто он уловил незримый сигнал. Он резко поднял руку и провел ею по воздуху, словно ощупывая невидимую нить, чуть прищурив глаза от концентрации.

— Ты уже бывала здесь ранее? Чувствую остатки твоей энергии на той картине. — Его голос стал жестче, настороженным.

Вики лишь молча кивнула.

Эрагон нахмурился еще сильнее, его черты заострились.

— И еще какая-то энергия... чужая. Сильная.

Он высвободился из объятий и повернулся к ней, его взгляд стал пронзительным и серьезным.

— Кто это был с тобой?

Вики поняла, что скрывать бесполезно. Она встретила его взгляд прямо, без страха и упрека.

— Голод.

— Всадник? Серьезно? — в его голосе прозвучало неподдельное удивление, смешанное с резкой тенью неодобрения.

Вики принялась рассеянно поправлять складки на своих перчатках, стараясь казаться спокойной. Она говорила о том, что Голод дал ей силу, но опустила все детали, все мучительные подробности их сделки.

— Ему было интересно посмотреть человеческие интересы. Это было частью соглашения по получению силы, — солгала она, и голос ее прозвучал ровно, но внутри все сжалось от напряжения.

Эрагон схватил ее за руку, его пальцы сомкнулись вокруг ее запястья не больно, но твердо, властно.

— Больше нет никаких сделок. Так ведь?

Она посмотрела в его глаза, в ту бездну решимости, что таилась в них.

— Да. Нет.

Он медленно, не отпуская ее руки, поднес ее к своим губам. Его поцелуй на ее перчатке был одновременно и клятвой, и печатью, и обещанием освобождения.

В той холодной, разрушенной галерее они провели целую вечность. Эрагон слушал истории ее человеческой жизни — о красках, мечтах, любви — не перебивая, и в его внимании была какая-то жадная, почти ненасытная искренность. Было ли ему действительно интересно, или в этом скрывался тонкий расчет? Или Вики, слишком привыкшая к тому, что она лишь средство для чужих целей, уже не могла поверить в бескорыстие? Но в тот миг ей было плевать.

***

Вики замерла на каменном пороге, ее пальцы бессознательно сжали край дверной рамы. Взгляд, устремленный вперед, был прикован к фигуре на балконе. На обледеневших перилах, черным силуэтом на фоне бледного вечернего неба, сидел ворон. Он не двигался, словно вырезанный из ночи и ошибочно оставленный здесь скульптором.

В горле у Вики пересохло. Она была уже полностью готова к выходу, и вот этот вестник. Ледяная струйка страха пробежала по позвоночнику.

«Черт. Черт. Черт.» — застучало в висках в такт учащенному сердцебиению.

Она стояла в нерешительности, разрываясь между долгом и желанием. Мысленно она уже бежала по ровным тропинкам к Эрагону, к его обещанию свободы. Но другая, более древняя и глубокая часть ее существа, цепенела перед зловещим посланником. Бежать? Игнорировать? Но игнорировать его волю — верная погибель.

Сдавленно, с раздражением выдохнув, Вики сделала шаг. Затем другой. Ее шаги по скрипучему балкону звучали оглушительно громко в мертвой тишине. Ворон повернул к ней голову, и два бусинных глаза, черные и бездонные, уставились на нее, не моргая.

Она резко, почти с вызовом, выхватила сверток из его клюва. Птица, словто дождавшись исполнения своей миссии, бесшумно расправила крылья и оттолкнулась от перил, растворившись в сумеречном небе через мгновение.

Пальцы в перчатках дрогнули, разворачивая знакомую восковую печать. Буквы, выведенные острым, уверенным почерком Мальбонте, жгли глаза. Приказ был краток и не терпел возражений: «Чума немедленно вызывает к себе. Тебя ждет и Смерть, чтобы познакомиться».

Вики замерла, превратившись в ледяную статую. Слова звенели в голове, парализуя волю. Чума. Смерть. Встреча, от которой не отказаться, не убежать, не спрятаться.

Взгляд ее поднялся к багровеющему закату. Где-то там, в наступающих сумерках, ее ждал Эрагон. Он будет смотреть на дверь, ждать ее шагов, и в его глазах сначала появится нетерпение, потом тревога, а затем — холодная тень разочарования.

«Прости, Эрагон, — прошептала она про себя, и слова эти были горькими на вкус. — Но я не могу иначе».

Скомкав письмо в кулаке, она швырнула его в сторону, где клочок бумаги тут же затерялся в её вещах. Без оглядки, с одним последним вздохом сожаления к несбывшемуся, она шагнула с балкона. Плащ взметнулся вокруг нее темными крыльями, и она улетела, оставляя остров, надежду и свое обещание в быстро сгущающихся сумерках.

***

Ледяной ветер рвал край плаща Вики, когда она ступила на заснеженный плацдарм перед цитаделью Чумы. Воздух звенел от мороза и скрытой угрозы. Ее встретил Мальбонте. Он стоял, прислонившись к черной базальтовой колонне, его фигура сливалась с наступающими сумерками. Ни насмешливой ухмылки, ни язвительного замечания — лишь ледяная маска безразличия на его лице.

— Явилась, — произнес он, и слова его повисли в воздухе, превратившись в облако пара. Голос был глухим, лишенным всяких эмоций, будто высеченным из самого льда.

— Меня прислали за тобой. Не заставляй меня ждать.

Он оттолкнулся от колонны и, не глядя на нее, двинулся к зияющему входу. Вики, стиснув зубы, последовала за ним. Внутри цитадели было не теплее, чем снаружи. Стены, покрытые инеем, отбрасывали призрачные блики от факелов в железных раструбах. Они шли молча, их шаги эхом отдавались в пустых, бесконечных коридорах.

Затем его рука, быстрая и неожиданная, сомкнулась на ее локте. Хватка была железной, не оставляющей пространства для споров.

— Что это значит? — прошипела Вики, пытаясь вырваться, но его пальцы впились в нее еще сильнее.

— Это значит, что сегодня ты идешь не как гостья, — сквозь зубы ответил он, не замедляя шага. — А как подсудимая. Или соискательница милости. Смотри сама. Но веди себя соответствующе.

Она почувствовала, как напряглись его мускулы, и поняла, что он тоже настороже. Странное утешение — знать, что даже он не чувствует себя в безопасности в этих стенах. Метка на ее руке молчала — Шепфамалум отступил, предоставив своего посланника самому себе.

Массивные двустворчатые двери из черного дерева и стали, украшенные резьбой с изображением страданий и мук, бесшумно распахнулись перед ними, словно пасть гигантского зверя.

Тронный зал был полон. Ангелы с подрезанными крыльями и демоны в поврежденных доспехах — те, кто сломался и присягнул новой власти, — стояли по обе стороны от длинной алой дорожки, ведущей к трону. Их шепот, полный ненависти, страха и любопытства, напоминал шипение змей. Сотни глаз проводили Вики оценивающим, голодным взглядом.

На костяном троне, венчающем несколько ступеней, восседала Чума. Она была величественна и прекрасна, как замороженная смерть. Изящно закинув ногу на ногу и подперев рукой подбородок, она смотрела на Вики с преувеличенной скукой.

По правую руку от нее, неподвижный, как скала, стоял Война, его доспехи все еще были испачканы пеплом и кровью недавних битв. По левую — возвышался Смерть. Его присутствие заставляло воздух сгущаться и вибрировать, а пламя факелов пригибалось к стенам, словно в страхе.

Взгляд Вики метнулся по залу, выискивая знакомую высокую фигуру в потрепанном плаще. Голода здесь не было.

Мальбонте отпустил ее локоть, отступив на шаг, но остался рядом, настороженный, как страж.

«Всю эту комедию организовал он, — прозвучал в ее сознании его голос, холодный и четкий. — Смерть. Не обманывайся его молчанием. Сегодня он главный судья. Одно неверное слово, один лишний взгляд — и даже я не смогу тебя вытащить. Если не глупа, то поймешь сама».

«Поняла, — мысленно парировала Вики, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Он что, собирается вершить суд здесь и сейчас?»

«Он собирается показать, кто здесь хозяин. И напомнить тебе о твоем долге. Молчи и слушай».

— Какая ты сегодня спокойная, птичка, — томным, сладким голосом нарушила тишину Чума. — Не то что в нашу последнюю встречу. Помнишь, как ты металась и пыталась кусаться? Мило.

Вики открыла рот, чтобы найти колкий ответ, но ее опередило движение Смерти.

Он сделал один шаг вперед. Просто шаг. Но весь зал замер, будто выдох застрял в сотнях глоток.

— Тебя позвал я, Вики Уокер, — его голос был тихим, но он резал слух, как скрежет стали по камню. Каждое слово падало с весом гири. В его руке, обтянутой перчаткой из самой тьмы, он держал свой меч — Покойник. Лезвие, поглощающее весь окружающий свет. — Чума говорит, что вся работа по возвращению Горна лежит на тебе. Это так?

Его бездонные глазницы, в которых мерцали далекие угасшие звезды, уставились на нее. Вики, преодолевая желание отвести взгляд, кивнула.

— Да.

— Как я уже говорил, — продолжил он, и на его лице, если это можно было так назвать, проступило нечто, отдаленно напоминающее улыбку, от которой кровь стыла в жилах, — я умею ждать.

Сердце Вики сжалось в комок боли. Он знал. Он прекрасно знал, что она вспомнит в этот момент. Белый свет его клинка. Искаженное ужасом лицо Мими. Бездонную пустоту и боль, последовавшие за этим. Он вонзал кинжал в самую свежую ее рану и холодно наблюдал за реакцией.

Она сделала глубокий вдох, заставляя свое лицо оставаться непроницаемой маской. — Я помню.

— Я умею ждать, — повторил Смерть, и его голос стал тише, но от этого лишь опаснее. — Но мое терпение не безгранично. Особенно когда речь идет о долге. О долге перед той, что дала нам всем жизнь.

Он сделал шаг к ней. Затем другой. С каждым его движением невидимая волна энергии накатывала на Вики, давя на грудь, сковывая легкие. Воздух стал густым, как смола. Он делал это намеренно, демонстрируя разницу в их силе, стирая ее волю.

— Пришло время внести и нам свою лепту. Мы растормошим этот дремлющий Орден, встряхнем его за шиворот. Может, это подстегнет тебя, и ты побыстрее вернешь то, что должно нам принадлежать по праву. Или... — он сделал паузу, давая словам просочиться в самое сознание каждого присутствующего, — мы сделаем это сами. Мы перевернем Ад и Небеса, вытряхнем из всех углов, не оставим камня на камне. Мы найдем Горн. Ценой всего.

Вики, превозмогая давление, заставила себя прищуриться. — И как вы это сделаете? Вы же не знаете, где он. Эрагон...Вы откроете печать.

Сразу же за его спиной раздался ликующий, серебряный смех. Чума захлопала в ладоши, словно дитя, которому показали фокус. — Видишь! Видишь! Я же говорила! — Она обернулась к Смерти, ее глаза сияли жестоким восторгом. — Я же просила, мою змейку пока не убивать. Она еще пригодится.

Смерть медленно кивнул, его взгляд скользнул по Вики, став абсолютно пустым, как будто она уже перестала существовать. — Печать откроется. И Эрагону придется несладко. Он будет вынужден показаться. Или быть вышвырнутым из своего укрытия. Как, впрочем, и тебе, — он бросил на нее последний взгляд. — Игра изменилась. Правила диктую я.

Он развернулся и пошел прочь от трона, его плащ развевался за ним, как знамя ночи. Его уход был сигналом — зал снова ожил, наполнившись гулким, встревоженным шепотом.

И именно в этот момент Вики заметила его. Люцифер. Он стоял в толпе приспешников, немного в стороне, его осанка, полная привычного высокомерия, казалась натянутой. Их взгляды встретились — мгновенная, ослепительная вспышка ненависти, вины и странного, искривленного понимания. Они были связаны кровью — кровью их отцов, пролитой по их вине. Он ненавидел ее. Но он также не мог полностью примкнуть к Всадникам. Это было бы преданием всего, что он когда-либо знал. Его тонкие губы плотно сжались, и он первым отвел глаза, погрузившись в наблюдение за узорами на холодном полу.

Собрав всю свою волю, Вики повернулась к трону. Чума снова развалилась на своем сиденье, наблюдая за ней с ленивым интересом.

— Я могу идти? — голос Вики прозвучал ровно, удивительно спокойно для того, что творилось у нее внутри.

Чума медленно кивнула, затем ленивым жестом пальца указала на Мальбонте. — Проводи нашу гостью. И... проследи, чтобы она никуда не заблудилась по дороге.

Пальцы Мальбонте снова впились в ее локоть, на этот раз почти болезненно, и он потащил ее прочь из зала, от толпы, от давящих взглядов.

Они молча прошли по длинным коридорам, вырвались на холодный воздух и лишь тогда он отпустил ее, отшатнувшись, будто обжегшись.

— Что все это значит, Маль? — выдохнула Вики, потирая занемевшую руку.

Мальбонте не смотрел на нее. Его взгляд был устремлен на мрачные башни цитадели, его лицо было искажено холодной яростью. — Это значит ровно то, что он сказал. Ему надоело ждать. Он видит, что Эрагон неуловим, а ты... — он резко обернулся к ней, — ты слишком поглощена своей личной войной и своими призраками. Он считает, что проще убрать с доски все фигуры, которые кажутся ему ненадежными. Начать с Эрагона. А там и до нас с тобой дойдет.

— Но это же безумие! Эрагон... он как тень! Его не найти, если он того не захочет! — Есть способы выкурить лису из норы, — мрачно парировал Мальбонте. — Открытие новой Печати... это не шутки. Это всколыхнет сами основы мироздания. Затронет даже его.

— Но Чума... она, кажется, не в восторге от этой идеи. Она защищала меня там.

— Чума боится его, — прошипел Мальбонте, и в его глазах вспыхнуло знакомое зеленое пламя. — Она играет в свои игры, но когда Смерть говорит, она слушается. И он... — Мальбонте сцепил зубы, и Вики впервые увидела в нем не расчетливого манипулятора, а загнанного в угол зверя. — Он хочет избавиться ото всех, кто связан со Старыми Владыками. От меня. От тебя. Мы для него — гвозди, которые торчат и мешают. Наш план — единственное, что держит нас живыми. Если мы не доведем его до конца, если ты не достанешь этот проклятый Горн... мы умрем. Обоим нам вынесут приговор. Ты поняла меня, Вики? Это не игра больше.

Он резко выдохнул, отступил на шаг и указал рукой в сторону, прочь от цитадели. — Теперь иди. Иди и делай то, что должна.

Не дав ей сказать ни слова в ответ, он развернулся и скрылся в темном проеме ворот, оставив ее одну в наступающей зимней ночи. Вики стояла, смотря ему вслед, а ветер трепал ее волосы, нашептывая о надвигающейся буре, остановить которую могла только она.

Начал идти дождь , тихий и мелкий бил по крышам , и падал на Вики из-за чего её волосы намокли.

Холодный дождь омывал улицы, превращая их в блестящие черные зеркала. Вики стояла неподвижно, вперившись взглядом в туманную даль, уже чувствуя знакомое присутствие за спиной. Она не обернулась, лишь замерла, позволив каплям дождя стекать по ее лицу, словно слезам, которых она не могла пролить. Темные пряди волос прилипли ко лбу и щекам, холодная влага проникала под воротник.

Через мгновение на ее плечи легло тяжелое теплое пальто, согревая промокшую спину. Чужие, но удивительно знакомые пальцы аккуратно откинули мокрые пряди с ее лица, прикосновение было неожиданно нежным. Голод встал по правую сторону от нее, теперь одетый лишь в мокрую насквозь рубашку, которая почти сливалась с бледностью его кожи. Его собственные волосы потемнели от воды, струйки дождя стекали по высоким скулам.

Вики медленно повернула голову, заглядывая ему в лицо. Его же взгляд был прикован к темной улице, где растворилась фигура Мальбонте. На ее губах появилась слабая, усталая улыбка.

— А вот дождь я люблю, — прошептала она, прикрывая глаза и позволяя каплям омывать веки. Теперь от нее пахло им — дымом, старыми книгами и чем-то неуловимо чужим, что осталось на пальто.

— Давно ты ко мне не наведывалась... — его голос прозвучал низко, почти заглушаемый шумом дождя. Он хмыкнул, — Впрочем, сегодняшний день, похоже, не исключение.

Вики виновато опустила глаза, лихорадочно соображая, как оправдать свое долгое отсутствие. Но Голод просто взял ее холодную, мокрую руку в свою. Его пальцы были удивительно теплыми.

— Пойдем под навес, — сказал он мягко, но твердо уводя ее за собой.

Они устроились на старой деревянной скамье под чугунным навесом, с которого стекали целые потоки воды. Перед ними открывалась картина — ливень хлестал по поблекшей осенней траве и последним уцелевшим цветам, сгибая их стебли к земле.

Вики поджала под себя ноги, стараясь согреться, и устремила взгляд на Голода. Тот не сводил глаз с дождя, его лицо было задумчивым и отстраненным.

— У меня было много дел, прости, — наконец выдохнула она, отвечая на его невысказанный вопрос.

Голод лишь усмехнулся уголком губ, не глядя на нее. — И каких же?

Вики глубоко вздохнула, чувствуя, как ком подкатывает к горлу. Не могу же я сказать ему, что избегаю его, потому что каждый раз вспоминаю слова Шепфамалума, приказывающего убить его.

— Прости, — повторила она тише, понимая, что оправданий нет.

Голод, казалось, понял все без лишних слов. Он всегда понимал. — Я же вроде твой друг? Или уже нет? — спросил он, и в его голосе прозвучала редкая нота уязвимости.

Вики замотала головой и прислонилась к его плечу, ища тепла и опоры. — Друг. Всадник. Друг... просто... все сложно.

— Если тебе есть что мне сказать, то говори.

— Есть вещи, которые я бы хотела сказать, но не могу.

— Если это может мне навредить, то я с удовольствием послушаю, — его губы тронула тень улыбки. — Таков ведь был наш уговор.

Вики нахмурилась. В голове снова зазвучал навязчивый, холодный голос Шепфамалума.

— Ты была недавно на Земле, да? — сменил он тему, и Вики почувствовала легкое облегчение. — Я чувствовал твою энергию неподалеку от того места с моим энергетическим блоком.

Вики лишь кивнула, прижимаясь к нему еще сильнее, следя за тем, как дождь за стеной воды становился все сильнее.

— И что ты там делала? Решила старых друзей наведать?

И снова в памяти всплыл тот самый друг с Земли. Образ его улыбки, давно угасшей, боль от которой все еще была острой.

— Он говорил, что у всего есть душа. Даже у камней. Смешно, — прошептала она, и голос ее дрогнул.

Голод сидел неподвижно, его темный силуэт резко выделялся на фоне затянутого дождем пейзажа. Казалось, холод исходил не от промозглого воздуха, а от него самого.

— Ничто не смешно, если это чья-то истина, — произнес он, и слова его были лишены осуждения, просто констатация факта, как падающий дождь.

— Легко говорить об истине, когда твоя душа на месте, — Вики провела рукой по мокрой поверхности скамьи рядом с собой. Вода стекала с ее пальцев, оставляя темные следы на выцветшем дереве. — Мое тело... это просто оболочка. Пустая и холодная. А душу выскоблили. Дочиста. Оставили только функции. Дышать. Подчиняться. Чувствовать боль. Иногда мне кажется, я просто смотрю на мир через забрызганное грязью окно. И все, что я чувствую — это отголоски чужой воли.

Она сжала пальцы, ощущая, как влага впитывается в ткань ее перчаток, делая их тяжелее.

— Видишь это? — она обвела рукой пространство перед собой, указывая на хлещущий ливень и пустынные улицы. — Это и есть я. Холод. Пустота. Ничего своего.

Голод медленно повернул к ней голову. Его лицо было бледным и непроницаемым в полумгле, словно высеченным из мрамора.

— Ты ошибаешься. Я видел пустоту. Истинный голод, который не оставляет даже воспоминаний о том, что было. То, что ты описываешь... это не пустота. Это рана.

Ветер рванул с новой силой, принеся с собой завесу из брызг. Прядь ее мокрых волен хлестнула ее по лицу. Она не стала ее убирать.

— Тот, кто забрал бы твою душу, не оставил бы после себя ничего. Но ты помнишь музыку. Ты помнишь друга. Ты ненавидишь зиму за бабочек. Разве пустота может ненавидеть? Или помнить? Нет. Пустота просто поглощает.

Он сделал едва заметное движение, и его плечо, на котором она лежала, слегка напряглось.

— Твоя душа не украдена. Она в оковах. И она бьется в них. Каждый твой шаг, каждое дыхание — это удар изнутри по стенкам той тюрьмы.

— Какой шаг? — ее голос сорвался, в нем прозвучала усталая, накопленная ярость. — Убить или быть убитой? Служить одному палачу или другому? Это не выбор. Это инстинкт выживания.

— Нет, — его отрицание было плоским и окончательным, как удар клинка. — Выбор — это решить, кому будет принадлежать твоя душа завтра. Даже если сегодня она не твоя. Они могут пытаться сломать ее. Присвоить. Но последнее слово — всегда за тобой. Признать свою душу чьей-то собственностью — это самый простой способ перестать за нее сражаться.

Вики замолчала. Она ощутила ледяную влагу, просачивающуюся сквозь ткань, почувствовала, как холодный ветер обжигает кожу лица. Эти простые, тактильные ощущения вдруг показались ей невыносимо острыми и реальными. Она всегда думала о себе как о пустоте, вещи. Идея о том, что внутри все еще есть что-то, что можно спасти, что можно выбрать... была чужой и пугающей.

— А если я уже не слышу ее? — ее шепот едва долетал сквозь шум ливня. — Если мне проще притворяться, что ее нет?

— Тогда начни слушать тишину, — сказал Голод, и его голос прозвучал почти как сам этот дождь — монотонно и успокаивающе. — В ней тоже есть душа. И она ждет.

Они сидели так еще долго, пока дождь не начал стихать, превращаясь из ливня в мелкую, почти невесомую изморось. И в этой новой тишине, под мерный стук капель по навесу, Вики впервые за долгое время прислушалась не к голосам в своей голове, а к тому, что скрывалось за ними.

***

Как только Вики, промокшая до нитки и продрогшая, ступила на камни Острова посреди ночи, первой ее мыслью был он. Эрагон. Тяжесть вины и жгучее желание объясниться гнали ее вперед по пустынным, омытым дождем коридорам цитадели.

Она замерла перед массивной дубовой дверью его покоев, рука замерла в воздухе, так и не решившись постучать. Сердце бешено колотилось, в висках стучало: «А он ждал? Наверняка ждал, мы же договорились... Неужели не лег, сидел и ждал? О чем он думал, когда я не пришла? Он в ярости?» Холодный ком страха сдавил горло. На мгновение она даже развернулась, готовая бежать, затеряться в лабиринте знакомых улиц. Но тяга к нему, потребность увидеть его лицо, оказалась сильнее страха.

Собрав всю волю в кулак, Вики все-таки постучала. Дверь открыл стражник, и его реакция была красноречивее любых слов. Он не удивился, не пошел докладывать — лишь молча отступил, пропуская ее внутрь. Похоже, Эрагон отдал категоричный приказ: доставить ее немедленно.

Дверь в кабинет распахнулась. Эрагон сидел в кресле у потухающего камина, но стоило ей переступить порог, как он резко вскочил. Он не бросился к ней — он вознесся, как грозовая туча, заполняя собой все пространство. Его фигура в темном камзоле, подсвеченная дрожащим огнем очага, казалась огромной и подавляющей.

— Где ты была? — его голос был обманчиво спокоен, но в этой тишине сквозил стальной холод.

— Эрагон... я все объясню, — выдохнула она, чувствуя, как подкашиваются ноги.

— Я уже на это надеюсь. Сначала я подумал, что ты просто передумала. Что я тебе наскучил. Решил проверить — отправил стражника. Ты не открыла. Тогда я пошел сам. Твой дом был пуст. Так что повторяю свой вопрос. Где. Ты. Былa?

Вики бессильно выдохнула, пытаясь собрать разбегающиеся мысли.

Он приблизился вплотную, и она почувствовала исходящее от него тепло и едва сдерживаемую ярость. Его пронзительный взгляд, казалось, видел ее насквозь. Он был серьезен и страшен в своем холодном гневе. Его рука резко дернулась, и Вики инстинктивно отпрянула, ожидая грубого захвата или даже удара. Но вместо этого его пальцы, на удивление нежные, коснулись ее лица. Он мягко откинул с ее щеки тяжелые мокрые пряди волос, а затем легким движением поднял ее подбородок, заставляя встретиться с его взглядом. Этот контраст — ожидаемая грубость и непонятная ласка — свел ее с ума.

— Чье это пальто на тебе? — его голос прорезал тишину, как лезвие. — Оно велико тебе. Не твое. Он сдернул с нее чужую одежду и с отвращением швырнул на стоявший неподалеку сундук. Его ладонь скользнула по мокрой от дождя ткани ее рубашки, и он сузил глаза, чувствуя ледяную влагу. В его прикосновении читалось и беспокойство, и ревность.

И ей, о боги, как безумно нравилось это чувство — быть всего лишь хрупкой девушкой в сильных руках могущественного воина. Чувствовать его силу и свою собственную слабость. Ей захотелось продлить этот миг, этот опасный, пьянящий танец. И потому правда застряла в горле.

— Я виделась с Голодом.

Глаза Эрагона расширились от неподдельного шока. Он отшатнулся, словно ее слова были физическим ударом, вглядываясь в ее лицо в поисках следов лжи или безумия.

— Мне не послышалось? Ты виделась... с Всадником? — его голос потерял всю свою твердость, в нем теперь звучало лишь недоумение.

— Он не поддерживает Чуму или Смерть. Как и Орден. Ему плевать на эту войну.

— Тогда зачем? — в его вопросе прорвалось все накопленное напряжение.

— Мы... мы общаемся. Иногда.

— Общаешься? — он произнес это слово с таким ядовитым изумлением, будто она сказала, что летает по ночам. — С Всадником Апокалипсиса?

— Да. Гуляем. Беседуем на разные темы. Это не имеет отношения к войне. Все началось после того, как он даровал мне силу. Мы... нашли общий язык, — она слышала, как слабо и неубедительно это звучало.

Губы Эрагона болезненно дрогнули. В его глазах погас последний проблеск надежды, сменившись горьким разочарованием.

— И ты, — прошептал он с ледяной тишиной, куда страшнее любого крика, — вместо того чтобы прийти ко мне, как была договорено, ушла на... посиделки... с Всадником Голода?

Вики не выдержала его взгляда и опустила глаза, сгорая от стыда. — Прости.

Эрагон зажмурился, как будто пытаясь стереть с глаз ее образ. Мускулы на его скулах напряглись. Он резко развернулся к ней спиной, скрестив руки на груди в попытке взять себя в руки. Она видела, как тяжело вздымалась его спина под темной тканью камзола.

Затем он порывисто подошел к резному шкафу, достал оттуда простые сухие штаны и мягкую рубашку из льна. Грубо сунул ей в руки.

— Переоденься. Ты вся мокрая, — его тон не допускал возражений. Это был приказ командира, а не просьба возлюбленного.

Вики лишь молча кивнула. Спорить не было смысла. Он был прав.

Не видя иного выхода, она начала снимать промокшую одежду. И тогда с ней произошло нечто удивительное: Эрагон резко, почти выстрелом, развернулся к ней спиной. Этот жест внезапной, старомодной учтивости, когда в его глазах еще секунду назад бушевала буря, тронул ее больше, чем любая страсть. Он отошел к столу, уставившись в темное окно, за которым струился дождь, давая ей уединение.

Переодевшись в его одежду, утопая в слишком широких для нее вещах, пропитанных знакомым запахом, она аккуратно сложила свою мокрую одежду поверх брошенного пальто. — Я все.

Он обернулся. Взгляд его, тяжелый и оценивающий, медленно скользнул по ней, задерживаясь на рукавах, засученных в несколько раз, на слишком свободном вороте. Он молча кивнул, словно констатируя факт: задача выполнена.

Затем он подошел к своему массивному дубовому столу и сел в кресло , снова скрестив руки на груди. Эта поза отстраненности больно ранила.

— Я прикажу стражникам проводить тебя до дома. Можешь идти.

Вики непроизвольно выгнула брови в недоумении и сделала шаг к столу, к нему. — Но... я пришла к тебе. Зачем мне идти домой?

Эрагон упорно смотрел куда-то мимо нее, в угол, где танцевали тени. — У меня сейчас нет настроения для разговоров.

Боль от этих слов была острее любого клинка. Вики нахмурилась, подошла вплотную к столу и положила ладони на прохладное дерево, наклоняясь к нему, пытаясь поймать его взгляд, вернуть его к себе.

— Эрагон, пожалуйста... — в ее голосе прозвучала мольба, смешанная с упрямством. — Выгони меня, кричи на меня, но не отворачивайся. Не замыкайся в себе. Ты злишься? Все из-за Голода? — ее голос прозвучал приглушенно,

— Да, — выдохнул он, и в этом одном слове было столько сдавленной ярости, что по коже побежали мурашки. — Я чертовски зол. И потому могу наговорить лишнего, о чем потом пожалею. Уйди, Вики. Оставь меня одного. Пока я могу себя контролировать.

Вики лишь упрямо покачала головой, не отрываясь от него. — Нет. Лучше скажи всё. Выплесни всё, что кипит внутри. Кричи, ругайся, но не прогоняй меня, Эрагон. Я не уйду.

Воцарилась тягучая, гнетущая тишина, нарушаемая лишь треском поленьев в камине и их неровным дыханием. Напряжение витало в воздухе, густое и осязаемое. Лицо Эрагона, искаженное внутренней борьбой, понемногу начинало смягчаться. Он так и не посмотрел на нее, но его взгляд, тяжелый и усталый, опустился вниз, уставившись в пол.

— Вики... прошу тебя, — в его голосе прозвучала не мольба, а последнее предупреждение, обреченное на провал.

— Посмотри на меня... — ее просьба была похожа на шепот, полный боли и надежды. — Эрагон, пожалуйста, посмотри на меня.

Но он оставался непреклонен, словно высеченный из гранита утес.

Боль сжала ее сердце ледяным кольцом. Она сжала кулаки, чувствуя, как отчаяние сменяется решимостью. Резким движением она обошла стол и встала перед его креслом. Не говоря ни слова, она опустилась на колени на холодный каменный пол.

Глаза Эрагона расширились от шока. Он замер, не в силах отвести взгляд от картины, что разворачивалась перед ним: Вики, эта дерзкая, непокорная, смертельно опасная девчонка, прислужница тьмы, сейчас стояла на коленях, словно кающаяся грешница. Она, как ласковая кошка, положила руки ему на колени, а затем прильнула щекой к его правому бедру, посмотрев на него снизу вверх с такой кроткой, почти незнакомой ему улыбкой.

— Наконец-то ты на меня посмотрел.

— Вики... — его голос сорвался на хриплый, сдавленный шепот. Имя на его губах звучало как заклинание и проклятие одновременно.

— Прости меня, Эрагон. Пожалуйста, прости, — ее взгляд был горячим и искренним.

Ее пальцы, будто движимые собственной волей, начали скользить вверх по грубой ткани его штанов, к пряжке пояса.

— Не могу... — прошептал он, но в его голосе уже не было прежней твердости, лишь хриплая борьба с самим собой.

И тогда Вики наклонилась еще ниже. Ее теплые, мягкие губы коснулись его бедра через ткань, и она принялась нежно целовать его, двигаясь все выше, к застежке его брюк. Эрагон вздрогнул, как от удара током.

— Что ты делаешь?! — его рука инстинктивно впилась в ее влажные волосы, резко оттягивая ее голову назад, заставляя встретиться с его горящим взглядом. Но он тут же замер, парализованный открывшимся зрелищем. Картина была одновременно шокирующей и пьяняще соблазнительной: она, могущественная и жестокая, теперь полностью отдавалась ему, ища не просто прощения, а чего-то большего.

— Ты доставил мне так удовольствие... теперь и я хочу попробовать, — ее голос был низким, хриплым от желания, а во взгляде читалась дерзкая решимость, смешанная с неподдельным любопытством.

Эрагон судорожно сглотнул, прикусив до боли свою нижнюю губу. Его тело внезапно обмякло, сдаваясь под натиском ее настойчивости. Из его груди вырвался тихий, прерывистый стон, когда пальцы Вики нашли его и ласково сжали через одежду напряженную плоть.

— Позволишь мне? — ее вопрос повис в воздухе, густой и сладкий, как мед.

Эрагон сдался. Его хватка в ее волосах ослабла, но ладонь так и осталась лежать на ее макушке, больше не удерживая, а лишь направляя. Его пальцы непроизвольно вплелись в пряди, и в этом жесте было больше нежности, чем он хотел бы показать.

Дрожащими, но уверенными пальцами Вики расстегнула ширинку, высвобождая его напряженный, горячий член. Ее глаза загорелись азартом и робким восхищением.

— Правда... ты-то, наверное, стал опытным за столько лет жизни, — она с наигранной задумчивостью провела кончиком пальца по его длине, заставляя его снова содрогнуться. — Но для меня это впервые. Научишь меня?

Ее невинный, но исполненный сладостного порока вопрос добил его окончательно. Волна жгучего возбуждения смыла последние остатки рассудка. Его щеки пылали, дыхание стало частым и прерывистым.

Эрагон молча кивнул, уже не в силах вымолвить ни слова. Его рука на ее голове мягко подтолкнула ее вперед, давая молчаливое, но безоговорочное разрешение.

Тишину в кабинете нарушал лишь треск поленьев в камине да сдавленное, неровное дыхание Эрагона. Его пальцы, вплетенные в еще влажные пряди волос Вики, не сжимались больше в порыве гнева. Теперь они лишь лежали там, тяжелые и теплые, их легкая дрожь выдавала внутреннюю бурю, которую он более не мог — да и не желал — скрывать.

Не торопись, — прошептал он, и его голос звучал как шелест бархата по обнаженной коже. — Учись чувствовать...

Вики послушалась. Ее движения, прежде робкие, теперь обрели новую, медлительную уверенность. Она исследовала его не как ученица, выполняющая задание, а как любопытная первооткрывательница, с благоговением изучающая новую, запретную территорию. Ее губы, мягкие и влажные, скользили по его длине, оставляя на коже мокрый, горячий след, мгновенно холодеющий на воздухе и заставлявший его вздрагивать. Кончиком языка она обвела чувствительный узелок на самом кончике, и он резко откинул голову, обнажив мощную линию горла, на которой напряглись сухожилия.

— Да... именно так... — его одобрение было больше похоже на стон.

Другая рука скользнула выше, под рубашку, натянутую на его мощном торсе. Ее пальцы впились в твердые мышцы его живота, чувствуя, как они судорожно вздрагивают под каждым прикосновением ее губ.

Она взяла его в рот глубже, преодолевая легкий рвотный рефлекс, и Эрагон не смог сдержать низкий, хриплый стон. Его бедра непроизвольно подались навстречу, но он тут же замер, сжавшись всем телом в титаническом усилии сохранить хоть тень самообладания. Каждая мышца его тела была напряжена до предела, он был как лук, тетива которого вот-вот лопнет.

Вики чувствовала его мощь, его сдерживаемую силу, и это сводило ее с ума. Ее собственное тело отвечало горячей, влажной пульсацией, сконцентрированной глубоко внутри. Она двигала головой, находя свой, интуитивный ритм, и с каждым движением контроль Эрагона таял, как воск у огня.

Он смотрел на нее сквозь полуприкрытые веки. Картина была сюрреалистичной и невероятно эротичной: его темная, испещренная шрамами кожа на фоне бледного, почти фарфорового лица Вики; ее длинные ресницы, отбрасывающие тени на щеки; ее губы, обхватившие его плоть, алые и влажные.

— Довольно... — наконец выдохнул он, и его голос звучал чужим, перекореженным страстью. — Вики, я не выдержу...

Но она лишь посмотрела на него снизу вверх, ее взгляд был мутным от желания и полной самоотдачи. Она не остановилась. Напротив, ее движения стали быстрее, настойчивее, ее пальцы впились в его бедра, прижимая его к креслу.

Эрагон сдался. С тихим, сдавленным стоном его руки снова вцепились в ее волосы, уже не направляя, а полностью принимая и отдаваясь. Его тело напряглось в предвкушении кульминации, каждая жилка, каждый нерв пели от нарастающего наслаждения.

Его оргазм накатил с сокрушительной, почти болезненной силой. Волна за волной жаркого наслаждения вырывалась из него, заставляя его выгнуться в дугу и глухо застонать. Он чувствовал, как ее горло сглатывает, принимая его, и это осознание, животное и первобытное, довершило его полное уничтожение.

Когда последние спазмы отпустили его тело, он рухнул на спинку кресла, полностью опустошенный. Его дыхание было тяжелым и хрипящим. Руки, все еще вплетенные в ее волосы, дрожали. Он мягко потянул ее за собой, не давая отстраниться, прижимая ее щеку к своему еще пульсирующему бедру. Его пальцы нежно гладили ее волосы, ее разгоряченную щеку.

Он смотрел на нее — на ее запрокинутое лицо, на полуприкрытые, блестящие глаза, на губы, запятнанные им. И в этот миг не осталось ни гнева, ни ревности, ни обид. Осталось только это пьянящее, всепоглощающее чувство обладания и полной, тотальной принадлежности.

— Безумная девчонка... — прошептал он, и в его голосе звучало нечто большее, чем изнеможение. Это было обожание, смешанное с легким ужасом перед той силой, которую она над ним имела. — Моя прекрасная, безумная девчонка...

Он наклонился, с трудом преодолевая тяжесть в мышцах, и притянул ее к себе, целуя в губы. Это был медленный, глубокий, бесконечно нежный поцелуй, в котором она могла почувствовать его полное, безоговорочное прощение. Его большая рука легла на ее щеку, большой палец провел по ее скуле.

Он притянул Вики к себе, стягивая то, что лишь недавно велел ей надеть.

***

Дым от ее сигареты вился в воздухе ленивыми, бархатистыми кольцами, растворяясь в тусклом свете камина и единственной лампы, что осталась нетронутой на своем месте. Вики лежала на краю массивного дубового стола, обнаженная, ее кожа, покрытая легкой испариной, отливала перламутром в полумраке. Один изогнутый локоть поддерживал ее, другая рука с зажатой между длинными пальцами тонкой сигаретой была безвольно опущена. Она затянулась, медленно и глубоко, наблюдая, как дым устремляется к потолку, к темным резным балкам, хранившим вековые тайны.

Эрагон, откинувшись в своем кресле, тоже обнаженный, был похож на уставшего, но довольного льва. Его длинные белые волосы серебрились в полутьме, а взгляд, тяжелый и томный, скользил по линиям ее тела — от изгиба щиколотки до талии, от округлости бедра к упругим грудям и дальше, к ее лицу, на котором застыла смесь сарказма и блаженной усталости.

Они и правда не заметили, когда со стола исчезли все бумаги, карты и безделушки, сметенные на пол в порыве страсти. Теперь они лежали в живописном хаосе, перемешавшись с их одеждой — его темным камзолом, ее простой рубашкой, брошенными сапогами.

— Какой ужасный бардак, — с насмешливой нежностью произнесла Вики, бросив короткий взгляд на пол, прежде чем снова устремить глаза в потолок и сделать новую затяжку.

Эрагон лениво провел рукой по своим волосам, откидывая их со лба, и окинул комнату рассеянным взглядом. — Плевать. Позже уберусь, — его голос был низким, глухим от усталости и насыщения, слова произносились в полсилы, почти лениво.

Он протянул руку и провел пальцами по ее волосам — они уже успели высохнуть и были мягкими и шелковистыми. Его прикосновение было обладающим, но бесконечно нежным.

Эрагон следил за ее губами, сомкнутыми вокруг мундштука. Он замер, дожидаясь, пока она откроет их, чтобы выпустить дым. И в тот самый миг, когда ее губы разомкнулись, он резко наклонился и поймал их своими. Поцелуй был стремительным и властным, в нем смешался ее вкус, его вкус и горьковатый, обжигающий привкус табака. Он отпрянул так же резко, как и начал, и под ее удивленный, слегка расширившийся взгляд выдохнул тонкую струйку дыма.

— Завтра Ребекка собирает совет, — произнес он, его голос вновь обрел привычную твердость, хотя в углах губ играла усмешка.

Вики закатила глаза, снова затягиваясь, чтобы скрыть легкое смущение от его внезапной атаки. — Да, меня уже предупредили.

— Ты пойдешь? — его пальцы снова легли на ее кожу, на этот раз рисуя медленные, задумчивые круги на ее плече.

Вики махнула головой, отчего пепел с сигареты осыпался на темное дерево стола. — Нет. Они из совета в совет обсуждают одно и то же. Мне смертельно скучно просиживать там по несколько часов, — она бросила на него искоса лукавый взгляд. — Да и к тебе потом опаздываю.

Эрагон усмехнулся, и его рука скользнула вниз — от плеча, по чувствительной линии шеи, мимо ключицы, к изгибу талии. Его пальцы были прохладными, и от их прикосновения по ее коже побежали мурашки. — Сходи. Уверяю тебя, на этот раз будет крайне интересно.

Вики перевернулась на бок, чтобы смотреть на него прямо. Ее волосы упали на лицо, и она отбросила их назад легким движением головы. — Знаешь, о чем будут говорить на еще не состоявшемся совете, а мне не рассказываешь? — в ее голосе заплясали игривые нотки.

— Хочу сохранить интригу, — он улыбнулся, широко и открыто, что бывало с ним редко. Он наклонил голову, подперев ее кулаком, и его белая грива спала на руку. — И посмотреть на твое лицо.

— Кто тебе все это докладывает? — прищурилась Вики, делая последнюю затяжку и туша острие о стол. — Это ведь кто-то очень близкий к Ребекке?

— Ты скоро сама все узнаешь, — его улыбка стала загадочной, почти хитрой. — Вряд ли тебе понравится ответ... Или... — он внезапно двинулся вперед, его рука обвила ее талию и притянула к самому краю стола, ближе к его креслу. Его лицо оказалось в сантиметрах от ее. — ...тебе это слишком понравится. Что, впрочем, может быть еще хуже.

Она рассмеялась, коротко и тихо, и позволила ему притянуть себя еще ближе, пока их лбы не соприкоснулись. — Ладно, уговорил. Схожу я на твой дурацкий совет.

— Я знал, что ты не устоишь, — прошептал он, целуя ее в основание шеи, прямо там, где стучит пульс. — Перед любопытством ты не устоишь никогда, моя безумная девчонка.

Его дыхание выровнялось, став глубоким и мерным. Рука, тяжелая и теплая, все так же лежала на ее бедре. Лицо Эрагона, обычно закованное в броню холодной сдержанности или искаженное гримасой страсти, теперь было размягчено и безмятежно. Уголки губ были чуть приподняты — не улыбкой, а выражением глубочайшего, животного удовлетворения. Он выглядел умиротворенным, почти уязвимым, и это зрелище было редким и пьянящим.

Вики лежала, прижавшись щекой к его плечу, и наблюдала за ним сквозь опущенные ресницы. Внутри нее, вслед за физической усталостью, накатила тихая, глубокая задумчивость.

«О чем ты сейчас думаешь, Эрагон?» — пронеслось в ее голове. «Видишь ли ты простые сны? Или в твоем сознании, даже отдыхая, продолжают строиться стратегии, плестись интриги?»

Его покой был таким абсолютным, что казалось, он достиг всего, чего хотел. И в этом был ключ к ее следующей, горьковатой мысли.

«Скажешь ли ты мне правду, если спрошу? Или... секс — это единственный язык, на котором мы способны говорить без лжи? Единственное, что нас по-настоящему объединяет?»

Она мысленно провела пальцами по шрамам на его спине — молчаливым свидетельствам битв, о которых он никогда не рассказывал. Их влечение было магнитизмом двух раненых зверей, находивших в объятиях друг друга временное забвение. Ее — от хаоса и тьмы, что она несла в себе. Его — от бремени власти и одиночества, длиною в жизнь.

«Интерес к телам друг друга и... твое желание предотвратить во мне то, что ты не смог усмирить в себе. Физические потребности заменяют ментальные. Мы лишь изредка, в полунамеках, даем себе рискнуть прикоснуться к больным для нас обоих темам. Но сможем ли мы когда-нибудь по-настоящему открыться?»

Это был самый страшный вопрос. Открыться — значит обнажить не кожу, а душу. Показать те самые слабости, которые они оба так яростно скрывали от всего мира. Рискнуть быть не просто любовниками, связанными порочной страстью, а... кем-то большим.

«Может, тогда я пойму, кому принадлежит моя душа?»

Вопросы кружились в голове, смешиваясь с остатками удовольствия и запахом его кожи — кожи, которая сейчас пахла только ею и дымом. Ее тяжелеющие веки медленно закрывались, а последнее, что она видела перед тем, как сознание погрузилось в пучину сна, было его спокойное, довольное лицо. Выражение человека, который получил то, что хотел. И она задавалась вопросом, хватит ли ей смелости когда-нибудь захотеть большего.

***

Каменная стена за спиной была холодной и шероховатой, но Вики почти не чувствовала этого. Ее голова тяжело откинулась назад, и лишь раз в несколько минут она с усилием приподнимала ее, чтобы сделать глоток из потертой металлической фляги с «Глифтом», которую стащила из кабинета Мамона по пути на этот бесконечный совет.

Она надеялась, что пропажу заметят уже после всего. Эта мысль, хоть и пустяковая, была единственной отдушиной в царящей здесь удушающей атмосфере. Заседание тянулось мучительно долго. Дино, к ее удивлению, оказался не тихим слушателем, а активным участником, яростно поддерживая каждую их идею, каждую цель. Мамон и Элиза были непросты: их привычная мудрость и холодный ум тонули в мутных волнах слепой ярости, вызванной потерей дочери. Ребекки, лидера этого шабаша, не было уже долгое время, и ее отсутствие висело в воздухе зияющей пустотой.

Вики вяло скользила взглядом по собравшимся, пытаясь угадать, кто же здесь предатель, тот самый  о котором намекал Эрагон. Но вскоре это ей наскучило. «Какая скукотища», — пронеслось в голове, и она снова откинулась на стену, уставившись на потолок, где причудливые тени плясали в такт пламени свечей.

Она потянулась за флягой, чтобы заглушить скуку новым глотком обжигающей жидкости, как вдруг из темного прохода коридора, ведущего в зал, раздался четкий, холодный голос, разрезавший тягучее молчание:

— Завтра вечером мы убьем Эрагона.

В дверном проеме, опершись плечом о косяк, стояла Ребекка. Она выглядела изможденной. Шрам над ее губой казался глубже и резче в неровном свете, темные мешки под глазами придавали лицу суровое, почти жестокое выражение.

В зале воцарилась гробовая тишина, которую взорвал резкий, спазматический кашель Вики. Она подавилась «Глифтом», и громкий, хриплый звук прозвучал как выстрел в этой тишине. Все взгляды, полные шока и недоумения, устремились на нее. Она чувствовала, как кровь отливает от лица, а сердце начинает колотиться с бешеной скоростью, громко стуча в ушах.

Ребекка, не обращая на кашель особого внимания, медленно подошла к голове стола и с привычным движением закурила сигарету.

— У нас уже есть бессмертные, есть план и есть цель. И нам нужно осуществить это.

— Мы уже готовы к нападению! — внезапно громогласно заявил Дино, ударив кулаком по столу. Теперь стало очевидно — он знал об этом задолго до других. — Соберем всех воинов из других убежищ, что примкнули к нам, и нападем резко и неожиданно. Либо Эрагон отдаст нам Горн, либо умрет. И тогда мы найдем его сами.

Вики не сводила глаз с Ребекки. Та замолчала, ее взгляд, тяжелый и невыносимо усталый, медленно скользнул по присутствующим и на мгновение остановился на дочери. И в этом взгляде, в этой молчаливой паузе, Вики прочитала беззвучный приказ, знакомый до боли, тот самый, что она уже видела: «Пора и нам внести свою лепту».

Ее пальцы судорожно сжали холодный металл фляги. Скука испарилась без следа, сменясь леденящим ужасом и жгучим, мгновенным осознанием. Она сидела в эпицентре заговора убийства человека, который всего несколько часов назад держал ее в своих объятиях.

***

Дверь в кабинет Эрагона с грохотом распахнулась, впуская вихрь из взъерошенных волос. Не успел он сделать и шага навстречу, как Вики врезалась в него, вцепившись в складки его камзола, и прижалась губами к его губам. Поцелуй был не нежным, а отчаянным, испуганным, полным немого вопроса и потребности в подтверждении, что он здесь, что он реальный.

Эрагон на мгновение замер от неожиданности, но его руки тут же поднялись, обняв ее. Одной ладонью он прижал ее затылок, углубляя поцелуй, другой провел по ее щеке, пытаясь успокоить дрожь, которую чувствовал даже сквозь кожу.

— Что за внезапный порыв? — спросил он, едва оторвавшись, его голос был низким и слегка хриплым от внезапности.

Вики отстранилась, ее глаза горели. Вместо ответа она стукнула его кулаком в грудь — не сильно, но с отчаянной злостью.

— Ты действительно знал, о чем будут говорить на совете! — выдохнула она. — Как ты можешь быть таким спокойным?!

Он наклонил голову набок, изучая ее лицо, считывая каждый мускул, каждую эмоцию. — Если говорили о горячем желании увидеть мое лицо на пике, значит, я не ошибся в своих догадках, — произнес он с ледяным спокойствием.

— И тебе плевать?! — ее голос сорвался на высокую ноту.

Эрагон, все еще не выпуская ее из объятий, откинулся на край массивного стола позади себя и легко подтянул ее к себе, заставив встать между его расставленных ног. — Ты слишком напряжена.

— Потому что я вижу наперед, что ты собираешься делать! — она почти кричала, вцепившись пальцами в его плечи.

— Им к нам не подобраться, — его ответ прозвучал поразительно мягко, почти убаюкивающе.

Вики резко выгнула бровь, ловя его на слове. — К нам?

На его губах промелькнула та самая хитрая, знающая ухмылка. — Если они решат напасть ночью, то в тот самый момент ты будешь находиться в моей постели. Под моей защитой. Где же еще тебе быть?

— Тебе нужно к бою готовиться, а не со мной кувыркаться! — попыталась она возразить, но ее протест уже терял силу.

— Я к бою всегда готов, — он провел большим пальцем по ее нижней губе, и в его глазах вспыхнул знакомый опасный огонь. — Даже сейчас.

Он поправил ее волосы, откидывая непослушные пряди с ее разгоряченного лица. — Мне придется убить пару человек, чтобы вставить некоторым мозги на место. Чего мне, признаться, очень не хочется. Но Ребекка не оставляет мне выбора. А потом она снова приползет ко мне, вымаливая прощение. Вот и всё. Я ведь не впервые бунты подавляю. Знаю, чем они заканчиваются.

— Ты же не забыл, что я участница этих самых советов? — напомнила она.

— Да... — он притворно вздохнул. — Придется спрятать тебя под кровать на время. Чтобы не смущать моих гостей, — он тихо рассмеялся, глухим, бархатным смехом.

И прежде чем она успела что-то ответить, он резко поднял ее на руки. Она инстинктивно обвила его ногами за талию, а руками вцепилась в плечи. Он пронес ее через комнату к старому резному шкафу, на котором лежал темный, отполированный до зеркального блеска камень — артефакт, хранящий силу воспоминаний.

— Прошу вас, мисс Уокер, сейчас подумать о чем-то другом, — его голос приобрел церемонный, почти театральный оттенок, но в глубине глаз плясали чертики. — Потому что последующие несколько часов вы будете думать исключительно о том, о чем я вам прикажу думать.

Он коснулся камня, и мир вокруг поплыл, закрутился вихрем красок и ощущений. Последнее, что она почувствовала, прежде чем сознание унеслось в прошлое, — это его твердые руки, крепко держащие ее, и его губы, прижатые к ее виску.

***

Эрагон стоял за спиной Вики, его пальцы, привыкшие сжимать рукоять меча, теперь с невероятной, почти болезненной нежностью помогали ей справиться с застежками платья. Его прикосновения были аккуратны и элегантны, каждый жест — полный скрытого смысла и обретенного покоя. Он поправил кружевной воротник, позволив себе на мгновение коснуться теплой кожи у нее на шее, а затем осторожно отодвинул прядь ее волос, чтобы она не мешала. В его движениях была тихая, почти священная ритуальность — так прикасаются к чему-то хрупкому и бесконечно дорогому.

Он развернул ее к себе. Сам он остался лишь в простых штанах, его торс, испещренный старыми шрамами дышал ровно и спокойно. Его брошенная блузка белела на полу, как призрак обыденности, навсегда оставшейся за порогом этой комнаты.

Он увидел ее лицо — задумчивое, с тенью далекой печали в глазах. Вопрос «о чем ты думаешь ?» уже готов был сорваться с его губ, но он сдержался, предпочитая читать ее молчание, как открытую книгу.

Вики тихо выдохнула, и в этом выдохе слышалось смирение и надежда одновременно. — У нас ведь все получится, да? Выстоять против Шепфамалума, бороться с его тьмой... Все получится. — Голос ее дрогнул, выдав внутреннюю борьбу. И затем, еще тише, словно признаваясь в самом сокровенном: — С тобой я впервые поверила, что это возможно.

Он не стал сыпать пустыми обещаниями. Просто кивнул, и его темные глаза смягчились. Он наклонился и коснулся ее лба своим лбом — древний жест единения, доверия и передачи силы. Они закрыли глаза, и в этой тишине родился новый обет, крепкий, как сталь. Их дыхание смешалось.

— Все получится, — его баритон прозвучал не громче шепота, но с такой несокрушимой уверенностью, что казалось, само мироздание замерло в ожидании.

И в этот миг тишину разорвал оглушительный грохот, будто небесная твердь дала трещину. Звук был настолько реальным, тактильным, что сомнений не оставалось — это не из памяти. Вики и Эрагон резко подняли головы, уставившись в потолок, а затем переглянулись. В их взгляде читалось одно: иллюзия разрушена. Реальность взывала к ним громом войны.

Эрагон двинулся с места с молниеносной, отработанной веками быстротой. Он натянул рубашку, и ткань скрыла историю его ран. — Ты понимаешь, что происходит? — спросила Вики, уже зная ответ, но нуждаясь в его голосе как в якоре.

— По всей территории стоит мой энергетический купол. Я уже чувствую их энергию — колючую, ядовитую. Так что да, понимаю, — его слова были кратки, лицо стало маской собранности и холодной ярости.

Вики, не говоря ни слова, подошла и ловко помогла ему застегнуть пуговицы на мундире. Ее пальцы, только что дрожавшие от нежности, теперь не подвели. Она посмотрела на него — своего светлого титана, свою крепость.

— Доверься мне mea ineptia — прошептал он, и в этих двух словах заключалось целое море: просьба, приказ, оберег. Прежде чем она успела кивнуть, мир поплыл, и их резко выдернуло из уединения обратно, в пыльный кабинет с тяжелыми книгами и запахом старого дерева.

Воздух здесь вибрировал от низкого, зловещего гула. За окном небо пылало багровым заревом, будто его подожгли. Глухой, нарастающий рев толпы пробивался сквозь стекла. И тут же, словно отсчитав секунды, раздался нарочито вежливый, но торопливый стук в дверь.

Вики метнула на Эрагона быстрый взгляд — он ответил почти незаметным кивком. Не было времени на прощания. Она, пригнувшись, юркнула в огромный дубовый шкаф для документов. Внутри пахло пылью, пергаментом и старой кожей. Было тесно, темно, и сквозь щели в резных дверцах пробивался лишь узкий лучик света. Но здесь ее никто не видел.

Шаги за дверью смолкли после того, как Эрагон бросил спокойное, властное: — Входите.

Дверь отворилась, и в кабинет вошел человек. Вики затаила дыхание, прильнув к щелке. Бессмертный, вошедший в кабинет, начал доклад, его голос был низкий и наполненный фальшивой почтительностью.

— Ребекка решила всех удивить, — почти с восхищением произнес гость. — Объявила, что ударит завтра вечером, специально для твоих докладчиков... а сама решила напасть сегодня. Мне она ничего не сказала, Эрагон. Там десятки бессмертных, которые жаждут твоей смерти.

Эрагон лишь хмыкнул, и в этом звуке слышалось презрение, выкованное тысячелетиями. — Знаешь, сколько бессмертных хотели убить меня за всю мою жизнь? И где они сейчас? Я даже имен их не помню. Слишком ты нервный, Винчесто.

«Винчесто?» Мысль Вики пронеслась с быстротой молнии. «Единственный, кому Ребекка по-настоящему доверяла... По крайней мере, мне так казалось. Ирония судьбы поистине ядовита.»

Они обменялись еще несколькими ничего не значащими фразами, и шаги затихли за дверью.

Вики выскользнула из шкафа, ее глаза дрожали от напряжения и тесноты. «И что же? Просто стоять здесь?» — пронеслось в голове.

Она подкралась к окну, отодвинула тяжелую портьеру и заглянула наружу. Картина, открывшаяся ей, была одновременно ужасающей и величественной. Площадь перед цитаделью кипела морем вооруженных фигур. И впереди всех, как алое знамя ненависти, стояла она — Ребекка, ее мать, в своем грозном боевом облачении, с обнаженным мечом в руке. Ее лицо, искаженное фанатичной решимостью, было обращено к окну кабинета.

В груди Вики что-то екнуло — странная смесь страха, восхищения и горькой иронии. «Восхитительно. Мама сейчас кажется ненормальней меня. Так яро идти против самого света Эрагона...» Уголок ее губ дрогнул в подобии улыбки. «Что ж, это и вправду будет увлекательно. Всадники отправили меня сюда с изначальной целью — уничтожить Орден изнутри. Но, похоже, они и сами прекрасно справляются».

Винчесто, должно быть, растворился в лабиринте потайных ходов, как крыса, почуявшая опасность. Эрагон же вышел иначе — через парадный вход, величественно и медленно, словно выходя на сцену под аплодисменты. Он раскинул руки в широком, почти театральном жесте.

— Друзья мои, — голос его прозвучал громко, спокойно и с легкой насмешкой, — что за балаган вы устроили у моего порога?

— Сейчас не время для твоих шуток, Эрагон, — прорычал Мамон, его массивная фигура напряглась, как у готового к броску зверя.

— Или ты отдаешь Горн нам, — холодно, отчеканивая каждое слово, произнесла Ребекка. Ее меч с мерцающим лезвием был неподвижно направлен на него, как обвинительный перст, — или умрешь. Выбор за тобой.

Шутливый свет в глазах Эрагона угас, словно его задули. Он опустил руки, и вся его поза изменилась — из позера он в мгновение ока превратился в древнего хищника, почуявшего угрозу своей стае. Вики, наблюдавшая из окна, была абсолютно уверена: его взгляд стал тяжелым и серьезным, как свинец.

Он больше не разговаривал. Он действовал. Словно по мановению невидимой руки, его сила активировалась — невидимая волна энергии исходила от него, заставляя воздух трепетать и вибрировать. Он резко поднялся в небо, парил в багровом мареве, возвышаясь над всеми, как живой бог, чтобы каждый из восставших мог его видеть.

— Вы хоть понимаете, кому ставите ультиматум? — его голос, усиленный могучей силой, прокатился по всему Острову, входя в каждую щель, достигая каждого уха. Он звучал не как крик, а как низкий раскат грома, исходящий из самой груди мира. — Глупцы, каких свет не ведал! Посмотрите в мои глаза! И скажите, что вы видите? А? Силу бога!

Эхо многократно повторяло его слова, нарастая и сливаясь в угрожающий гул.

— Если вы сейчас приклоните колено и попросите прощения, я забуду об этом инциденте. На первый раз. Но во второй... не обещаю.

В ответ раздался хриплый, почти истерический смех Ребекки. В нем слышались и безумие, и отчаяние, и непоколебимая решимость.

— Значит, это твой ответ? Да? Что ж... ты сам выбрал смерть.

И она, не раздумывая, со всей силы метнула в него свой меч. Клинок, летевший с смертоносной скоростью, завис в воздухе в метре от Эрагона, будто уперся в невидимую стену. На мгновение он задрожал, а затем рассыпался на тысячи мелких блестящих осколков, словно сделанный из хрусталя, а не из стали.

— Я так и думала, — тихо, почти с удовлетворением, прошептала она, глядя на дождь из сверкающей пыли.

Потом она резко развернулась к толпе своих бессмертных. Ее лицо исказила гримаса ярости и одержимости. Она вскинула руку, и со всей силы, сорвав голос, пронзительно закричала:

— НАПАДАЙТЕ!

Толпа взревела в ответ. Десятки рук взметнулись вверх, и в следующее мгновение в Эрагона полетел сокрушительный ливень из сфер чистой энергии — ослепительных, шипящих, рвущих воздух. Они сшибались в воздухе , сливались в один мощный поток и с оглушительным грохотом разбивались о его нерушимый энергетический купол, рассыпаясь на миллионы безвредных искр, озарявших его непоколебимое лицо короткими, яростными вспышками. Он парил в эпицентре бури, неприступный и спокойный, как скала посреди урагана.

Ребекка, увидев первую брешь, не стала медлить. Ее собственная энергия вспыхнула вокруг нее ослепительным золотистым сиянием, таким теплым и, казалось бы, благодатным, но несущим лишь уничтожение. Она сконцентрировала его в тонкий, смертоносный луч и направила прямиком в трещину, словно хирург, вонзающий скальпель в открытую рану.

Эрагон сжал кулаки, и жилы на его руках вздулись от напряжения. Он чувствовал, как его щит трещит по швам под объединенным натиском. Воздух вокруг него гудел, как раскаленная струна, готовая лопнуть.

И тогда в небо взмыл Мамон. Его тело преобразилось, стало больше, массивнее, покрылось трещинами, из которых сочилась необузданная сила. С низким рыком, больше похожим на скрежет камней, он выпустил два сгустка чудовищной энергии. Они ударили в то же самое место, и треск, наконец, стал слышимым. В сияющем куполе, как паутинка на стекле, зияла небольшая, но однозначная трещина. Эрагон лишь наклонил голову, наблюдая за ней с холодным, почти научным интересом, но в глубине его глаз плескалась усталость.

Внутри цитадели Вики до боли впилась ногтями в подоконник, оставляя на древнем дереве царапины. Она видела, как он сдерживается, как он сознательно гасит в себе ту бушующую силу, что прячется за меткой. Он боялся ее, боялся, что, выпустив ее на волю, уже не сможет остановиться и поглотит всех, кого должен был защитить.

«Была бы я на его месте, я бы уже давно активировала энергию полностью!» — пронеслось в ее голове отчаянной, яростной мыслью. Ее собственная сила рвалась наружу, отвечая на его боль.

Мамон обрушил новый удар. Разрыв стал больше, опаснее. Сердце Вики бешено заколотилось. «Нет, сейчас ты не можешь умереть, Эрагон. Ты мне еще обещал...»

И тут Ребекка, поймав момент, рванулась вперед. Она поднялась в воздух и стремительно приблизилась к зияющей бреши. Дино, словно верный оруженосец, вложил ей в руку кинжал — не простой, а пропитанный его собственной, ядовито-лиловой энергией, созданный для одного-единственного удара. Лезвие жаждало крови бога. Ребекка нацелилась, ее глаза горели предвкушением конца, который был всего в сантиметре от ее врага.

Казалось, само время замерло, затаив дыхание. Все взгляды были прикованы к кончику кинжала. Победа висела на волоске.

Но лезвие не достигло цели.

В последнее мгновение между Эрагоном и острием возникла она. Вики. Ее движение было столь быстрым, что его почти никто не увидел. Она перехватила запястье Ребекки с такой силой, что кости хрустнули, и вырвала кинжал, отшвырнув его прочь. Она встала грудью на защиту того, кто защищал всех, приняв позу готовности к бою.

Их взгляды встретились. Полые ярости глаза Вики впились в пораженные, знакомые глаза ее матери. В них читался шок, непонимание и щемящая боль.

«Почему?» — словно крикнул безмолвный взгляд Ребекки. «Почему ты защищаешь того, кто отнял у нас все?»

Эрагон, на миг отпустив напряжение, позволил себе едва заметную, одобрительную улыбку, уголки его губ дрогнули. Он видел ее — свою ярость, свою защитницу.

Казалось, мир замер в этом хрупком равновесии. Судьба всего острова колебалась на лезвии того самого отброшенного кинжала.

И в эту звенящую тишину ворвался оглушительный, всепоглощающий взрыв где-то у подножия острова. Звук был таким чудовищным, что эхо прокатилось по всему острову, заставляя содрогнуться самые основания цитадели. А затем земля ушла из-под ног, затряслась, закачалась, и началось землетрясение, сметающее все на своем пути. Битва была забыта. Наступил хаос.

Метка на теле Вики вспыхнула ослепительным, почти невыносимым жаром, будто раскаленное железо вдавили ей в кожу. Она едва сдержала стон. И сквозь грохот рушащегося мира, сквозь крики людей и треск ломающихся камней в ее сознании пронесся ликующий, шипящий шепот — голос тьмы, пьянеющий от хаоса и страха, что наполнял воздух. Он торжествовал.

Все вокруг, забыв о битве, в ужасе попадали на землю, цепляясь за трескающуюся почву. Остров с оглушительным скрежетом, похожим на стон гиганта, разрывался надвое, и в образовавшуюся пропасть хлынули клубы пыли и пара. А с неба, сквозь багровую дымку, на них хмуро взирали стройные ряды солдат — безмолвные и чужие.

— Это не наши, — прошептала Ребекка, и в ее голосе впервые прозвучало нечто, кроме ненависти — холодное недоумение и страх перед лицом неизвестного врага.

Эрагон отпустил щит. Сияние вокруг него погасло, и он предстал просто бессмертным, уставшим и сосредоточенным. Он поднял голову и посмотрел на захватчиков ясными, но бездонно серьезными глазами.

— Новая печать открыта, — произнес он тихо, но так, что слова достигли каждого. И в его тоне была тяжесть неизбежности.

«Я не думала, что это произойдет так быстро», — пронеслось в голове у Вики, и холодная полоса страха пробежала по спине.

Эрагон сцепил зубы. В его взгляде загорелась решимость, от которой становилось и спокойно, и жутко. — Придется задействовать мою энергию полностью. Нужно устроить эвакуацию. Ты, Ребекка, проследишь, чтобы все долетели до южного бункера. Каждый бессмертный с Острова. Без исключений.

— Но... — она хотела возразить, привести аргументы, но слова застряли в горле.

— Тебе ясно? — его голос стал стальным, не терпящим пререканий. — Решим наши разногласия позже. Если будет позже.

Ребекка замерла. В ее глазах бушевала внутренняя буря: годами копившаяся ненависть и сиюминутный, животный инстинкт выживания, ответственность за своих. Наконец, сцепив зубы так, что скулы побелели, она резко кивнула. Она развернулась к растерянной толпе, и ее голос, снова обретя командирскую твердость, прорезал хаос: — Эвакуируемся! Обойти каждый дом! Чтобы каждая женщина, каждый ребенок, каждый старик ушли! Никого не оставлять! Собираемся на площади!

Толпа ожила, засуетилась, люди бросились выполнять приказы, объединенные новой, общей бедой.

Ребекка повернулась к Эрагону. В ее взгляде теперь читалось сложное чувство — вынужденное доверие к врагу. — А что будешь делать ты?

Он тяжело выдохнул, и его рука непроизвольно потянулась к боку, к скрытой под одеждой метке — источнику его силы и его проклятия. — Придется выложиться по полной.

Вики, тем временем, окончательно поднялась на ноги, озираясь. Ее взгляд встретился с взглядом Дино. Он смотрел на нее с немым вопросом.

— Тебе... помощь? Пойти домой, собрать вещи? — предложил он, крича почти через шум.

Она резко мотнула головой. — Сама справлюсь!

Ей нужно было домой. Не ради вещей — ради одной-единственной картины, последнего напоминания о другой жизни. Она уже сделала шаг, но вдруг чья-то сильная рука перехватила ее за локоть и мягко, но настойчиственно развернула. Эрагон. Его лицо было серьезным, а в глазах плескалась беспокойная тревога — не за остров, не за себя, а именно за нее. Он коснулся ее щеки, и его пальцы были удивительно теплыми на ее холодной коже.

— Ты в порядке?

Она кивнула, не в силах вымолвить слова.

— Справишься? — в его вопросе звучала не неуверенность, а потребность в подтверждении , что она в порядке, что она будет в безопастности.

— Ты же знаешь, что справлюсь, — голос Вики прозвучал хрипло, но твердо.

Уголки его губ дрогнули в короткой, уставшей улыбке. Он потянулся к карману и достал оттуда тот самый камень — теплый, пульсирующий сдержанным светом. Он вложил его ей в ладонь и сжал ее пальцы своими.

— Сможешь его сохранить? — он посмотрел ей прямо в глаза. — Если со мной что-то случится... просто сохрани его.

— Хорошо, — она сжала камень так крепко, что края впились в кожу. — Сохраню.

Он еще раз провел рукой по ее щеке, быстрый, почти невесомый жест, полный невысказанного. Они обменялись кивками — двумя воинами перед битвой. И затем он отпустил ее, и крылья из чистой энергии взметнулись за его спиной. Он взвился в небо, и от его расправленной силы воздух снова загудел, зарядился мощью, готовой вот-вот вырваться на свободу.

Вики замерла, чувствуя, как на нее смотрят. Она обернулась и встретилась взглядом с Ребеккой. Та наблюдала за всей сценой, и в ее глазах Вики впервые увидела не злость, не ненависть, а что-то похожее на растерянность и глухое отчаяние. «Как хорошо, что сейчас не время для разговоров, — мелькнуло в голове у Вики, — потому что это был бы, мягко говоря, крайне неприятный диалог».

Ребекка медленно подошла и протянула ей тот самый кинжал — тот, что чуть не достиг сердца Эрагона. — Это на всякий случай, — сказала она глухо.

— Мама... — начала Вики.

— Бери, — отрезала Ребекка приказным тоном, в котором, однако, проскальзывала тревога. — Жду тебя на площади. Не задерживайся.

И, резко развернувшись, она пошла отдавать распоряжения, оставив Вики наедине с тяжелым холодом оружия в руке и жаром камня в другой.

***

Добраться до дома было пыткой. Каждый шаг давался с невероятным усилием, будто ноги были налиты свинцом. Эрагон распространил свою энергию на весь остров, и его светлая, всепроникающая мощь, предназначенная для защиты, для Вики была словно яд. Она давила на сознание, выжигала изнутри. По дороге ее вырвало, и она, бледная как полотно, прислонилась к стене, едва переводя дыхание. Мир плыл перед глазами.

Собрав в доме самое необходимое — несколько вещей и ту самую картину, — она, шатаясь, вышла на площадь. Люди сбивались в кучки, испуганные и растерянные. Ребекка стояла поодаль, ее властный взгляд скользил по толпе, подсчитывая, отдавая тихие распоряжения. Вики молча кивнула ей и затерялась среди других.

Подняв голову, она увидела то, что заставило ее сердце сжаться. Остров накрывал полупрозрачный купол синеватого свечения, а в его эпицентре, высоко в небе, парил Эрагон. Он раскинул руки, и из его ладоней били ослепительные белые лучи, подпитывавшие барьер. Эта энергия была живой и губительной: она сжигала захватчиков, те падали замертво, но для Вики она была удушающим покрывалом. Пот градом катился с ее лба, поднялась температура, в висках стучало. Она едва стояла, опираясь на плечо незнакомого бессмертного.

Через полчаса Ребекка начала отправлять первые группы. Дино, хмурый и сосредоточенный, повел первую партию. Вики оказалась во второй, около сорока человек. Когда их уже готовили к вылету, за спиной послышался знакомый голос.

— Вики, ты в порядке? — Сэми смотрел на нее с неподдельным беспокойством.

Она кивнула, стараясь, чтобы это выглядело уверенно. — Да... просто заболела, — хрипло выдохнула она, пытаясь заглушить навязчивый, раздражающий шепот тьмы в голове. Раньше он опьянял и давал силу, теперь лишь звенел, как назойливая муха.

— Что за хаос сегодня творится? — подключилась Ади, ее глаза блестели от адреналина.

Вики лишь тяжело выдохнула, увидев, что пора взлетать. — Держитесь за мной, — скомандовала она, но голос ее сорвался.

Взлетели. Сэми и Ади легко оттолкнулись от земли, а Вики едва перебирала крыльями. Каждое движение отзывалось болью во всем теле, казалось, она вот-вот рухнет вниз.

— Это еще кому за кем нужно держаться, — саркастично бросила Ади, оглянувшись на ее бледное лицо.

Вики стиснула зубы, крепче сжала руку с меткой и закрыла глаза, когда они начали приближаться к сияющему барьеру. Шепот в голове стал оглушительным, в глазах потемнело. Она почувствовала, как ее крылья подкашиваются, а тело становится невесомым и падает вниз... Но вдруг чьи-то сильные руки подхватили ее с двух сторон. Сэми с одной стороны и Ади — с другой поддержали ее, не дав упасть. В сознание она вернулась уже далеко от острова, высоко в небе.

— М-хм... — она слабо огляделась. Парни молча несли ее, их лица были серьезны.

— Отпустите меня, — тихо прошептала она.

Они послушно разжали руки. Вики пришлось напрячь все силы, чтобы не сорваться вниз и удержать равновесие. — Спасибо, — спокойно сказала она, выравнивая полет.

Они лишь кивнули. Остаток пути пролетели в гнетущей тишине.

Южный бункер встретил их уединением в горах, окруженных густым лесом. На самой вершине приютился небольшой городок. Главной здесь была пожилая демоница с тростью и загадочными узорами на лице. Она учтиво приняла беженцев, предоставила кров и пищу и с беспокойством спросила об Эрагоне и Мамоне — похоже, она была знакома с ними давно. Вики удалось восстановить силы за несколько часов. Не полностью, но хотя бы сознание больше не уплывало.

«Я ведь могла бы помочь им там. Но хочу ли я? — терзали ее мысли. — Я не чувствую этого порыва — жертвовать собой ради других. Так действительно ли я заслуживаю того прощения, о котором говорил Эрагон? Все, что происходит сейчас — последствие не только моих поступков, но и их. Но и мои прошлые действия имели значение».

И все же едва уловимая тревога за Эрагона глодала ее изнутри.

Она забралась на самое высокое дерево на вершине горы и с его ветвей внимательно вглядывалась в каждую новую группу прилетающих. Но среди них не было ни Эрагона, ни Ребекки, ни Элизы с Мамоном и Геральдом.

С последней партией она увидела только Элизу. Та была испачкана землей и кровью, изможденная, с перевязанным плечом, как и несколько бессмертных, прилетевших с ней.

— Нас перехватили по пути, — доложил один из раненых демонице. — Разобрались, но некоторые раны оказались...особенные.

Вики спрыгнула с дерева и подошла к Элизе. — Что с остальными? Где Эрагон и Ребекка?

— Они остались зачищать территорию, — устало ответила та. — Проверяют, чтобы никого не осталось.

Вики кивнула, и Элиза, опираясь на плечо ангела, медленно побрела вглубь лагеря.

Вики сжала кулаки. Холодный комок беспокойства сдавил горло. «Здесь что-то нечисто. Слишком тихо. Слишком долго».

Она решила, что должна вернуться. Логика кричала об опасности, но внутренний голос, тот, что стал тише шепота тьмы, но гораздо настойчивее, твердил одно: он нуждается в помощи.

Быстро переодевшись в темную, удобную одежду и заткнув за пояс мамин кинжал, Вики оттолкнулась от края скалы и полетела обратно, навстречу неизвестности.

Воздух над Островом был густым и тяжелым, пахшим озоном, пеплом и смертью. Когда Вики приблизилась, ее глазам открылась приятная картина: море трупов устилало некогда оживленные улицы. Они лежали в неестественных позах, словно куклы, брошенные разгневанным ребенком. Тишина стояла гнетущая, звенящая, нарушаемая лишь шелестом пепла на ветру.

Она приземлилась на опустевшей площади, и сквозь эту мертвую тишину прорвался тихий, хриплый стон. Вики пошла на звук, ее шаги эхом отдавались в безмолвии. У стены одного из домов, в луже темной крови, бился в агонии демон. Его глаза, полные животного ужаса, безуспешно пытались сфокусироваться на приближающейся фигуре.

— Простите! Пощадите! — хрипел он, его голос был едва слышен. — Я перейду на вашу сторону! Сделаю все, что угодно!

Вики остановилась над ним, холодно оценивая. — Прям так и сделаешь? — ее голос прозвучал ледяным эхом в тишине. — Предаешь Всадников без тени сомнения?

— Да! Клянусь! — он захлебнулся кашлем, и кровь выступила на его губах.

Тогда Вики опустилась на колени, дав ему себя как следует разглядеть. Тень от ее капюшона упала на лицо, но в глазах вспыхнул знакомый ему холодный огонь. — Ты разочаровал меня, Адвельгельм. Я ожидала от тебя большей преданности Чуме.

Его глаза расширились до предела, в них отразилось немое потрясение и узнавание. — Ты!.. — это было не восклицание, а последний выдох ужаса.

Вики медленно протянула руку к его груди, словно проверяя пульс, и сама на мгновение закрыла глаза, чувствуя, как его жизнь угасает. Ее взгляд скользнул по его искалеченному телу — отсутствующая нога, почти перерезанное горло. — Ты исчерпал свою силу. Как жаль, — ее слова прозвучали как приговор.

Она встретила его взгляд, в котором уже не было надежды, только мольба о конце. — Я лишу тебя страданий.

Быстрое, точное движение локтем — и хруст костей прозвучал неожиданно громко. Агония прекратилась. Вики поднялась на ноги, ее взгляд упал на рукав, где на ткани проступило алое пятно. Она с отвращением стряхнула капли крови.

Внезапно ее позвоночник пронзила ледяная игла — в звенящей тишине послышались шаги. Медленные, тяжелые. На площадь вышли трое. Мамон, уже вернувшийся к своему обычному облику, но выглядевший изможденным. И Геральд, почти на себе тащивший Эрагона. Тот был едва жив: его тело обвисло, голова бессильно склонилась на грудь, взгляд был пустым и туманным. Дыхание поверхностное, прерывистое. Но он дышал.

— Вики! Что ты здесь делаешь? — голос Мамона прозвучал хрипло от усталости и неожиданности. Он сделал шаг к ней, но замер, его взгляд прилип к кинжалу Ребекки у ее пояса. В его глазах мелькнула тень сегодняшнего вечера.

— Решила помочь, если нужно, но опасность, кажется, отступила. По крайней мере сейчас, — ответила Вики, ее глаза не отрывались от Эрагона. Сердце щемило от вида его беспомощности.

Мамон мрачно махнул головой. — Все их прислужники мертвы. Теперь осталось только... спасти Эрагона, — последние слова он выдохнул с таким трудом, будто не хотел в это верить.

— Где Ребекка? — резко спросила Вики, наконец переведя взгляд на него.

— Обходит периметр. Скоро должна вернуться.

И будто в ответ на его слова, с неба, словно падающая звезда, стремительно спикировала тень. Ребекка возникла перед ними из ниоткуда, ее лицо было искажено ужасом и яростью. — Бегите! Это ловушка!

Но было уже поздно. Свист рассекаемого воздуха, и Всадники один за другим Материализовались  вокруг них, замкнув смертельное кольцо. Чума, выступив вперед, звонко рассмеялся. Ее смех был похож на лязг стали.

— Наконец-то пришло время закончить эту игру! Это так... захватывающе!

— Сначала сразись с нами! — бросила вызов Ребекка, вставая в боевую стойку, хотя ее ноги подкашивались от усталости.

Чума снисходительно усмехнулась. — С радостью... если, конечно, сможешь устоять на ногах!

Вики же не сводила глаз с другой фигуры, неспешно приближавшейся к ним. Голод. Он остановился прямо перед ней. Их взгляды встретились — и в этой мгновенной молчаливой беседе пронеслись месяцы страха, ненависти, странной связи и десятки невысказанных мыслей. На мгновение он бросил взгляд на Смерть, и когда его глаза вернулись к Вики, в них читалось нечто похожее на сожаление.

Прежде чем кто-либо успел пошевелиться, Голод сделал резкое движение рукой. Невидимая волна энергии прокатилась по площади. Мамон, Геральд, Ребекка — один за другим они беззвучно оседали на землю, погружаясь в беспамятство. Вики обернулась, охваченная паникой, и ее взгляд упал на Эрагона, беззащитного на руках у потерявшего сознание Геральда.

«Нет! Он не может умереть! Не сейчас!»

Ярость, холодная и отчетливая, затопила ее. Она повернулась к Чуме, готовая бросить вызов, но та лишь многозначительно кивнула куда-то за ее спину.

И в тот же миг чья-то железная хватка впилась ей в плечо.

— Что за... — она не успела договорить.

Рука Голода обвилась вокруг ее шеи, не давая дышать, и он резко рванулся с места, отрываясь от земли. Он прижал ее к грубой стене уцелевшего здания в нескольких метрах от площади, его тело стало щитом, отгораживающим ее от происходящего. Вики отчаянно пыталась вырваться, но его хватка была мертвой. Он наклонился к ее уху, и его шепот прозвучал как похоронный звон:

— Прости...

Время для Вики замедлилось, растянулось в липкую, мучительную паузу. Ее взгляд, полный ужаса, скользнул за спину Голода — и она увидела то, от чего кровь застыла в жилах.

Смерть бесшумно подошел к бесчувственному телу Эрагона. Его костлявые пальцы впились в волосы Эрагона, грубо приподнимая его голову. Во второй руке из клубящегося тумана материализовался кинжал — точная копия того, что забрал жизнь Мими. Лезвие мерцало холодным, неземным светом.

«Нет... НЕТ!» — закричало что-то внутри нее, но из горла не вырвалось ни звука.

Резкий, безжалостный рывок — и сталь с противным хлюпающим звуком вошла в плоть Эрагона, глубоко под ребра.

Глаза Вики расширились до предела. В этот миг она познала самый настоящий, примитивный, всепоглощающий человеческий страх. Тот, что выжигает все остальные эмоции, оставляя лишь ледяной ужас.

— От-пу-сти! — ее крик был хриплым, сорванным, полным такой силы отчаяния, что пространство вокруг них дрогнуло.

Она не думала, не рассчитывала. Инстинкт самосохранения и ярость слились воедино. Из глубины ее существа, из самой души, вырвался слепой, неконтролируемый всплеск энергии — темной, чужеродной, но невероятно мощной. Волна силы ударила в Голода, отбросив его прочь, как щепку. Вряд ли она тогда осознавала, что без внезапно пробудившейся тьмы у нее не было бы шансов, и что Голод, возможно, лишь поддался. Все ее мысли были о нем. О том, что он умирает.

Она рванулась вперед, не видя ничего вокруг. Смерть уже вытаскивал окровавленный клинок, готовясь нанести последний, финальный удар. Единственное, что мелькнуло в сознании Вики — холодный камень в кармане. Она почти не помнила, как выхватила его. Рука Смерти уже занеслась.

— Вот и пришел конец эре Шепфа, — прошипел он, и его пустые глазницы были обращены к лицу Эрагона.

— ещё нет ! — крикнула Вики, сжимая камень так, что тот чуть не треснул в ее ладони.

Она коснулась окровавленной руки Эрагона. Камень вспыхнул ослепительным светом, и мир превратился в вихрь красок и звуков. Последнее, что она запомнила перед тем, как погрузиться во тьму, — это пронзительный, ликующий смех Чумы.

***

Сознание возвращалось медленно, сквозь туман боли и истощения. Вики очнулась на коленях на мягкой, прохладной траве. Солнечные лучи били в глаза, заставляя щуриться. Это было то самое поле... поле бабочек, место, где началось их с Эрагоном настоящее сближение.

Ее тут же вырвало от переизбытка затраченной энергии. Все тело ломило, каждая клеточка кричала от перенапряжения. Но боль отступила на второй план, когда ее взгляд упал на неподвижную фигуру рядом.

— Эрагон! — ее голос сорвался на шепот. Она подползла к нему, касаясь его щеки дрожащей рукой. — Эрагон, ты слышишь меня?

Он слабо пошевелился, веки его дрогнули. — Мхм... — тихий стон был полон боли.

— Эрагон! — в ее голосе прорвалась надежда.

— Вики... — её имя на его устах прозвучало хрипло.

Он был весь в крови. Алая лужа медленно растекалась по изумрудной траве, такая яркая и невыносимая. Сердце Вики колотилось так громко, что, казалось, его слышно на другом конце поля.

— Нужно что-то сделать... Нужно! — она засуетилась, бессмысленно пытаясь рукой зажать смертельную рану, будто это могло остановить уход жизни.

— Нет... — его голос был тихим, но твердым. — С энергией Смерти... я не регенерирую.

— Нет! Нет, нет, нет! — ее крик был полон отчаяния и отрицания. Она в панике прижимала ладони к ране, чувствуя, как тепло его жизни уходит сквозь пальцы. — Пожалуйста...

— Вики... — он с усилием заставил ее посмотреть на себя. Его глаза, еще недавно полные силы, теперь были потухшими. Он медленно, с невероятным усилием, поднял руку и прикоснулся к ее щеке. — Посмотри на меня. Ты... справишься.

— НЕТ! — она закричала, отчаянно тряся головой. — Ты не можешь бросить меня! Не можешь! Ты обещал! Что мы все вместе поборем! Я не смогу без тебя... — ее слова превратились в рыдания.

Его кровавые волосы раскинулись по траве, словно нимб. Веки медленно, неотвратимо начали закрываться. Дыхание стало поверхностным, едва заметным.

Вики в отчаянии приникла головой к его груди, слушая, как затихает его сердце. — Нет... Я не позволю тебе уйти.

Она подняла голову, и в ее глазах вспыхнула последняя, отчаянная надежда. Безумная идея. — Шепфамалум! Я знаю, ты слышишь меня! Твоя тьма... она способна поглотить любую энергию! Даже энергию Смерти! Способна унести ее в свою темницу! Дай мне ее! Дай спасти Эрагона, прошу!

В ответ — лишь звенящая тишина. Пустота, которая была страшнее любого отказа.

И тогда к Вики пришло страшное, леденящее душу понимание. Она не знала, был ли это его коварный план или чудовищная случайность, но Шепфамалум всегда получал то, что хотел.

Она медленно поднялась на ноги. Сначала посмотрела на тело Эрагона, из которого уходили последние крохи жизни. Потом — на небо, такое же светлое и безмятежное, как в тот день, когда они здесь тренировались. На ее лице не было ни слез, ни страха. Лишь холодная, бездонная решимость.

Она прошептала на древнем языке тьмы, слова которого жгли губы: — Я убью Голода... Только верни мне тьму.

И метка на ее теле ответила немедленно. Она вспыхнула ослепительным, багровым огнем, обжигая кожу. Волна забытой, но до боли родной силы хлынула в нее, заполняя каждую клеточку. Могущество, безумие, власть — все смешалось в одном опьяняющем коктейле. Глаза Вики полностью поглотила тьма, они стали бездонными, как сама преисподняя.

Без тени сомнения она протянула руку к смертельной ране Эрагона. Теперь она знала, что делать. Цена была заплачена.

***

Тишину южного бункера разорвал свист рассекаемого воздуха. Вики приземлилась легко, почти бесшумно, но от ее появления земля будто содрогнулась. На ее спине, безжизненно свесив руки, висело тело Эрагона. Его кровь медленно пропитывала ткань ее одежды, оставляя темные, зловещие пятна.

Та Вики, что улетела отсюда с трудом перебирая крыльями, исчезла. На ее месте стояла иная — с позвоночником из стали и глазами, в которых лед ненависти смешался с огнем ярости. Она не смотрела на толпу, что начала сбегаться со всех сторон, шепчась и указывая пальцами. Ее взгляд был прикован к дверям главного здания, словно она могла прожегать их силой воли.

Через несколько минут, показавшихся вечностью, дверь распахнулась. На пороге появилась пожилая демоница, опираясь на трость, но не одна. За ее спиной, бледные и с глазами, полными ужаса, стояли Ребекка и Винчесто. Увидев Вики и ее ношу, они застыли в оцепенении.

— Они оставили вас в живых? — голос Вики был ровным, холодным, без единой нотки удивления. Он скользил по коже, как лезвие. — Почему-то я не удивлена.

Ребекка, отбросив осторожность, бросилась к ней, ее лицо исказила гримаса отчаяния. — Он... он мертв?..

— он жив! — отрезала Вики, и ее слово прозвучало как удар хлыста. Ее глаза, сверкнув, впились в мать. — И если, когда я вернусь, вы посмеете тронуть его хоть пальцем, вам придется иметь дело со мной. И уверяю вас, — она сделала шаг вперед, и воздух вокруг нее сгустился, потемнел, — жалеть я не буду.

В подтверждение ее слов, глаза Вики полностью поглотила непроглядная тьма, в которой плавали зловещие багровые искры. От нее исходила такая аура безумия и мощи, что Ребекка инстинктивно отпрянула, подняв руки в защитном жесте.

Винчесто, молча и с каменным лицом, осторожно принял тело Эрагона, взяв его на руки с почтительной бережностью, которую оказывают священным реликвиям.

Вики на мгновение запрокинула голову, глядя в багровеющее небо, будто бросая вызов самим Всадникам. Потом ее тяжелый, неумолимый взгляд снова упал на Ребекку.

— Кто ты такая? — выдохнула та, сжимая кулаки и принимая боевую стойку, но в ее голосе слышалась не злость, а животный страх перед неизвестным, что стояло перед ней.

Уголки губ Вики дрогнули в подобии горькой, безрадостной улыбки. — Мне бы самой это знать, — ее голос прозвучал отчужденно и глубоко.

Не дав им опомниться, она резко оттолкнулась от земли. Крылья из чистой, но теперь оскверненной тьмой энергии взметнулись за ее спиной, и она взвилась в небо, оставив после себя гробовое молчание, запах крови и невысказанный вопросов , витавший в воздухе тяжелее свинца.

***

Воздух в школе был спертым и неподвижным, пахлым пылью и старыми страхами. Вики только что перешагнула порог, и тень от ее падения легла на выщербленный камень пола. Еще не успел рассеяться энергетический след от ее появления, как из мрака ниши, словно разъяренная оса, вылетела Чума.

Она врезалась в Вики с такой силой, что та отлетела к стене, и древняя штукатурка осыпалась у нее за спиной. Хватка Чумы была железной, ее пальцы впились в плечи Вики, прижимая ее к холодному камню. — Я убью тебя, дрянь! — прошипела она, и ее голос был не криком, а низким, ядовитым визгом, полным лютой ненависти. Ее глаза, обычно светящиеся насмешливым огнем, теперь пылали чистым, неконтролируемым безумием. — Я сотру тебя в порошок!

Вики даже не дрогнула. Ее тело, наполненное вернувшейся тьмой, было напряжено, как струна, но ее лицо оставалось ледяной маской. Она не стала сопротивляться хватке, лишь медленно подняла взгляд на Чуму. В ее темных, бездонных глазах не было ни страха, ни гнева — лишь холодная, расчетливая уверенность.

— Это вряд ли, — ее голос прозвучал тихо, но абсолютно четко, перерезая истерику Чумы, как лезвие.

— С чего бы это? — фыркнула Чума, но в ее тоне появилась едва уловимая нотка любопытства сквозь ярость. Она привыкла видеть страх в глазах своих жертв, а не это... спокойное презрение.

— У меня к тебе есть предложение, — продолжила Вики, не меняя интонации. Ее губы тронул едва заметный, холодный изгиб. — От которого ты не сможешь отказаться.

Чума наклонилась ближе, ее дыхание пахло серой и тленом. — Какое? — выдохнула она, сверкая глазами.

— Я могу убить твоего брата. Голода.

Повисла тишина, густая и тягучая. А затем ее разорвал резкий, оглушительный хохот Чумы. Она откинула голову, смеясь так, будто услышала самую нелепую шутку в своей бесконечной жизни.

— Ты?! — она отступила на шаг, отпустив Вики, и сделала широкий, насмешливый жест рукой, оглядывая ее с ног до головы. — Ты посмотри на себя! Да, я чувствую, что тьма к тебе вернулась. Силенок прибавилось. Но это НИЧЕГО не меняет! Даже МНЕ не под силу справиться с моим братцем! Его сила... его холодная, всепоглощающая пустота... а уж ты, щенок, который лишь примерил ошейник настоящей власти...

Она снова засмеялась, но смех ее теперь звучал нервно и неуверенно. Вики не шевелилась, позволяя ей смеяться. И когда эхо смеха затихло в коридорах, Вики медленно, очень медленно выпрямилась.

Она сделала шаг навстречу Чуме. Ее темные глаза сузились, и в их глубине заплясали багровые искры.

— Ты уверена? — всего два слова. Но произнесены они были с такой леденящей душу убежденностью, с таким знанием чего-то, что было скрыто от Чумы, что улыбка застыла на лице Всадницы.

***

Вики знала, где его искать — на крыше того самого небоскреба в Сиэтле, с которого открывался вид на огни города, такие же холодные и далекие, как и они сами. Он стоял спиной к ней, его силуэт вырисовывался на фоне ночного неба. Тонкая струйка дыма от сигареты поднималась в воздух, растворяясь в темноте.

Она сделала шаг вперед. Хруст гравия под ботинком заставил его бросить окурок вниз, в бездну. Он не обернулся.

— Я понимаю, что ты злишься за мой поступок, — его голос был ровным, но в нем слышалась усталая тяжесть. — Но я делаю так, как велит моя природа. Я — Голод. Я несу лишь пустоту и страдания. Однако... если хочешь нанести удар, я приму его. Не стану сопротивляться.

— Нет, — голос Вики прозвучал тихо, но четко. — Я не злюсь.

Только тогда Голод медленно развернулся. Его пронзительные глаза внимательно изучали ее лицо, ища в нем хоть крупицу обмана. Но оно оставалось невозмутимым, словно высеченным изо льда.

— Твоя энергия... — он произнес это на выдохе, и в его голосе прозвучало нечто, похожее на горькое узнавание.

Вики молча кивнула на свои руки. В них лежало аккуратно сложенное пальто — то самое, темное, пахнущее дымом и одиночеством.

— Я пришла вернуть тебе то, что по праву твое, — сказала она, протягивая его.

На губах Голода дрогнула улыбка, больше похожая на гримасу боли. — Я надеялся... ты оставишь его себе... — Он сделал паузу, и горьковатая усмешка застыла на его лице. — Что ж...

Он подошел ближе, но смотрел не на пальто, а прямо на Вики, словно пытаясь прочесть в ее темных глазах тайну, которую она унесла с собой с того поля.

— Тот ангел жив?.. — тихо спросил он, и в его вопросе слышалось не просто любопытство. — Я снова чувствую тьму в тебе. Ты... воскресила его?

Вики опустила глаза, избегая прямого ответа. Она подошла к самому краю крыши, глядя на раскинувшийся внизу город. — Помнишь тот лес в Европе? Тот, где мы гуляли? — ее голос стал тише, почти задумчивым.

Голод, не сводя с нее взгляда, кивнул. — Помню.

— Может... снова там прогуляемся? — она обернулась к нему, и в ее глазах на мгновение мелькнуло что-то неуловимое, какая-то тень былой близости.

— Но ведь там сейчас зима. И холод, — он покачал головой, в его тоне слышалось недоумение. — Мне казалось, в тот раз ты терпела этот холод только из-за меня.

— Так оно и было, — тихо призналась Вики. — И сейчас я хочу прогуляться там, где тебе нравилось находиться.

Голод замер, его лицо на мгновение выдало смесь надежды и боли. Затем он просто пожал плечом, стараясь придать своим словам небрежность, которая не удалась. — Хорошо. Как скажешь.

***

Лес Румынии был погружен в безмолвное, тихое великолепие. Снег, пушистый и глубокий, оседал под их шагами с тихим, похрустывающим вздохом. Мириады снежинок, словно застывшие звезды, медленно и величаво кружились в воздухе, покрывая вековые ели тяжелыми шапками и рисуя причудливые узоры на темных, голых ветвях дубов. Они шли по едва заметной тропе, что терялась в белой пелене, не имея, казалось, ни начала, ни конца. Воздух был холодным, кристально чистым и обжигающе свежим.

И вдруг, из белого марева прямо перед ними возникло здание.

«Церковь...»

Старая, заброшенная церквушка, сложенная из почерневшего от времени камня, стояла одинокая посреди заснеженного поля. Ее окружал частокол покосившихся деревянных крестов — немые стражи забытых могил. Уединенное, печальное и бесконечно прекрасное место, застывшее во вневременном молчании.

Голод закурил, и звук чиркающей зажигалки показался грубым вторжением в эту святую тишину. — Какая-то горькая сигарета на этот раз, — прокомментировал он, делая затяжку.

Он медленно подошел к зданию, его высокую, поджарую фигуру было четко видно на фоне белого снега. Он разглядывал почерневшие фрески над входом, с которых давно стерлись лики святых. — Есть в этом такая... человеческая тоска, — произнес он задумчиво, выпуская дым, который тут же растворялся в морозном воздухе. — Очень человеческая, но до боли напоминающая нас... вечных скитальцев.

Вики стояла в нескольких шагах за его спиной. Ее пальцы непроизвольно сжались в кулаки, впиваясь ногтями в ладони, но через мгновение разжались. Она ощущала странную пустоту — привычное, давящее присутствие Шепфамалума в ее разуме исчезло. Тьма все еще клокотала в ее душе, как темное море, но лоцман, что направлял ее волны, покинул штурвал. Теперь она была одна перед выбором.

Она опустила взгляд на снег под ногами, на идеально белый, нетронутый покров.

«Шепфамалум хочет, чтобы я сама, по собственной воле, в трезвом уме и ясной памяти, убила Голода. Чтобы я давала себе отчет в каждом действии, чтобы страдала вместе с ним, чувствуя всю тяжесть его ухода. Если бы я сделала это под властью тьмы, было бы легче... Невыносимо легче. Я была бы всего лишь орудием».

От внутреннего напряжения она перестала контролировать температуру тела. Напряженный выдох вырвался из ее губ клубящимся облачком пара, а щеки залил яркий румянец.

— А теперь скажи мне... зачем ты на самом деле привела меня в это безлюдное, богом забытое место? — его голос прозвучал мягко, но в нем не было места иллюзиям.

Вики замерла. Лгать сейчас не имело смысла. Правда висела в морозном воздухе между ними, осязаемая, как снежинки.

— Я привела тебя сюда, чтобы убить, — тихо, но четко сказала она.

Голод застыл на месте. Потом медленно, очень медленно развернулся к ней. Его лицо, обычно выражающее лишь скуку или циничное любопытство, теперь было серьезным. Он не выглядел удивленным — скорее, заинтересованным до глубины души, как ученый, наблюдающий за решающим экспериментом.

— Но я не хочу этого делать, — добавила Вики, так и не поднимая глаз от снега, словно ища в его белизне оправдания или ответа.

— И все же ты должна. Таков был наш уговор. — Этот договор был заключен до того, как мы нашли общий язык! До того, как я узнала тебя... — в ее голосе прозвучало отчаяние.

Голод горько усмехнулся, и его усмешка затерялась в морозном воздухе. — Да... Признаться, после того как мы по-настоящему познакомились, с жизнью стало гораздо тяжелее прощаться... Но чтобы перестать причинять боль себе и другим, это единственный выход. Так что сделай это.

Вики сделала шаг к нему, потом еще один. Но их по-прежнему разделяли несколько метров — целая пропасть, вымощенная невысказанными словами и возникшей между ними странной связью.

Она посмотрела прямо в его глаза — глубокие, старые, как само мироздание, и полные тихой печали.

Она сжала руку, и между ее пальцами вспыхнул и закрутился шар чистой, сконцентрированной темной энергии. Он пожирал свет вокруг, отбрасывая зловещие тени на белый снег. Она была готова бросить его... но ее рука не слушалась. Мышцы свела судорога неповиновения, будто сама плоть восставала против воли разума.

Вики медленно выдохнула, пытаясь выгрызть в себе ту слепую ярость и ненависть, которые годами взращивал в ней Шепфамалум. Но ничего не выходило. На их месте была лишь щемящая, невыносимая пустота.

Голод, похоже, разозлился из-за ее нерешительности. Резким движением он скинул с себя длинное пальто, оставаясь в одной тонкой рубашке, которая тут же прилипла к телу от колкого ветра. В его руке возник длинный меч, отливавший тусклым металлом в скупом свете зимнего дня.

— Ты не оставила мне другого выбора, Вики Уокер, — прозвучал его голос, холодный, как окружающий их лед. — Придется тебе со мной сразиться. Возможно, в бою ты найдешь ту ярость, которую тщетно ищешь в себе сейчас.

Воздух вокруг Голода задрожал, наполнившись гулом набираемой мощи. Его облик поплыл, исказился, проступила ужасающая истина: плоть стала полупрозрачной, обнажив под ней темный, отливающий старой слоновой костью остов. Он не просто превращался — он являл свою суть, стирая грань между жизнью и вечным покоем. В тот же миг на ослепительно-белом снегу замерцали десятки его теней-копий, беззвучные и точные. Они ринулись на Вики единым порывом, холодным и бездушным вихрем.

Она металась между ними, как загнанная лань, уворачиваясь от слепых ударов, парируя энергетическими щитами. Каждая ее контратака обращала очередную тень в клубящийся прах. Она знала, где настоящий Голод — он стоял поодаль, недвижимый, как сама смерть, лишь пальцы его сложились в сложную фигуру, направляя и контролируя этот ледяной балет клонов.

— Зачем ты это делаешь? — крикнула она, отбиваясь. — Я же сказала, что не хочу тебя убивать!

Голод потушил сигарету о подошву сапога, движение было до неприличия спокойным. — Пытаюсь вразумить тебя, глупая! Иногда нужно пройти через ненависть, чтобы добраться до правды!

Один из клонов повалил ее на снег. Холодный укус льда обжег кожу. С отчаянным рыком она выхватила из-за голенища кинжал и вонзила его в призрачную грудь нападавшего. Поднявшись на ноги, она увидела последнего клона, уже бегущего на нее. Инстинктивно, почти не целясь, она выбросила вперед ладонь. Сгусток темной энергии, похожий на комок ночи, рванулся вперед, снес клона и, не остановившись, чиркнул по плечу самого Голода.

Тот отлетел, как щепка, и с глухим стуком ударился о почерневшую стену церкви. Каменная кладка треснула. Меч с лязгом выпал из его ослабевшей руки и утонул в сугробе. Голод грузно осел на колени, но тут же, с нечеловеческим усилием, поднялся. Со лба, пересекая глазницу и щеку, струилась алая кровь, ярким пятном на фоне бледной кожи и темного остова. Он провел пальцем по кровавой дорожке, посмотрел на алый след и горько усмехнулся.

— Что ж, ты меня ударила.

И тогда он сам ринулся в атаку. Их схватка потеряла всякую форму — это была не битва стилей, а яростная, хаотичная борьба двух сущностей. Сгустки энергии рвали воздух, кулаки встречались с костью и плотью. Вики, пытаясь разжечь в себе хоть что-то, кроме пустоты, лихорадочно перебирала в памяти обрывки былой ненависти из темницы, яд, что разъедал ее изнутри. И в этом ослеплении она выхватила тот самый кинжал и воткнула ему в бок.

Голод замер. Не крикнул, не застонал. Он просто посмотрел на рукоять, торчащую из его тела, затем медленно извлек клинок. Он рассмеялся — коротко, хрипло, без тени веселья.

— Как глупо. За всю нашу битву ты ни разу не подумала о том, что действительно способно меня убить.

И тут ее осенило. Ее взгляд скользнул за его спину, к мечу, все еще лежавшему у стены церкви. Лезвие, способное положить конец вечности Голода.

Она медленно, как во сне, пошла к нему. Голод не мешал. Он лишь наблюдал, тяжело дыша. Сделав несколько шагов по хрустящему снегу, Вики остановилась перед оружием. Ее пальцы дрогнули, затем сомкнулись на рукояти. Меч оказался на удивление легким, будто ждал только ее прикосновения.

Она обернулась. Ее глаза, полные ужаса и недоумения, встретились с его взглядом. И в этой тишине, под аккомпанемент хрустального звона падающих снежинок, все стало ясно без слов. В ее взгляде читалось сожаление, мучительное и всепоглощающее. В его — спокойное, бездонное понимание.

Они сделали шаг навстречу друг другу. Потом еще один. И на последнем шаге Вики, с тихим, сдавленным стоном, вонзила меч ему в живот. Сталь вошла легко, будто резала не плоть, а саму ткань реальности. Лезвие распороло его, и поток крови, темной и густой, хлынул на белый снег.

Вики выдернула окровавленный меч и отшвырнула его прочь. Он с глухим стуком упал в сугроб.

Голод судорожно схватился за живот, его лицо исказила гримаса боли. Он нахмурился, не отрывая от нее взгляда.

— Больно... — прошептал он, и в этом слове была не жалоба, а констатация факта, удивление перед простым, забытым ощущением.

Его колени подкосились, и он рухнул на землю. Алое пятно вокруг него медленно расползалось, окрашивая девственную белизну снега в цвет прощания.

Вики рухнула на колени, склонившись над ним. Тишину кладбища резал лишь её прерывистый шепот.

— Вики... — выдохнул он. — Скажи только... зачем сейчас? Почему ты решила убить меня именно сейчас?

— По приказу Шепфамалума... — голос её стал хриплым. — Чтобы спасти Эрагона.

На губах Голода застыла слабая усмешка, в которой читались боль и понимание.

— Значит... ты всё-таки решила, кому принадлежит твоя душа...

Вики замерла, забыв как дышать. Мир сузился до его бледного лица.

— Если бы всё было иначе... — хрипло сказала она.

— Нет... — тихо остановил её Голод. — Ничему не быть иначе. Если всё так, значит, так и должно было случиться. Я счастлив, Вики. И я благодарен. Благодарен тебе за то, что ты показала мне этот мир — таким, каким видишь его ты, и каким он начал казаться мне. Ты вдохнула в меня что-то новое... что-то живое. Я благодарен. Теперь... просто освободи себя, как освободила меня.

Вики наклонилась ниже, и вдруг что-то горячее и мокрое покатилось по её щеке. Одна слеза. Затем вторая. Они упали на плечо Голода, оставив тёмные пятна на ткани.

— Что... это? — прошептала она, не в силах понять.

— Это... слёзы... — его пальцы, холодные как лёд, дрогнули и нежно стёрли с её щеки новую слезинку. — Похоже, я слишком эгоистичен для этого мира, раз чувствую такое щемящее трепет от того, что ты плачешь из-за меня... А ещё я жаден. Ты столько раз касалась меня, обнимала... а я всё время жаждал ощутить твоё настоящее, живое тепло. И даже сейчас, на пороге небытия, думаю лишь об этом.

Рыдания вырвались наружу. Вики, плача, взяла его лицо в свои залитые кровью ладони и приблизилась, прикоснувшись губами к его губам. Она пыталась вдохнуть в него то тепло, которого он так ждал, передать через последний поцелуй всё, что не успела сказать. Его губы были ледяными, а поцелуй — горьким и солёным от её слёз.

Голод был тем, кого Вики подпустила к себе так близко. Тем, кому впервые за долгое время открылась и начала доверять. Смогла бы она дать ему всё это? Смог бы он жить, как все — будь то бессмертный или человек? Научился бы искренне плакать, как плакала сейчас по нему она? Смеяться? Любить? Ответа на эти вопросы мы уже не узнаем.

— Спасибо... — прошептал Голод.

Его шёпот смешался со вкусом соли на её губах. И в тот же миг тело Голода рассыпалось у неё на глазах, превратившись в мириады сверкающих частиц, которые подхватил и унёс в темноту ночной ветер.

Вики судорожно сжала пустоту у своей груди, где только что было его тело. От него остался лишь меч – холодный, безжизненный, тяжелый свидетель её горя. Сдерживать рыдания больше не было сил; они вырывались наружу глухими, разрывающими душу всхлипами, которые эхом разносились среди безмолвных могильных плит.

Затуманенным взглядом она машинально проследила за струйкой крови Голода, которая, смешавшись с землёй, медленно стекала в узкий ручей, бегущий с кладбища в сторону чёрного, поглощающего свет леса. Из неё будто вынули душу, выкачали все силы до последней капли. Она не могла встать – и поползла. Превозмогая дрожь в теле, она доползла до воды и замерла, глядя на свою кровавую руку. Затем с отчаянным усилием погрузила её в ледяную воду, пытаясь смыть алые следы, стереть последнее доказательство случившегося. Но кровь, будто прикипев, лишь расползлась причудливыми багровыми разводами.

И тогда в тёмной, неподвижной воде она увидела себя. Свое искажённое болью, заплаканное лицо, в глазах которого стояла пустота. С криком, в котором смешались ярость, отчаяние и самоненависть, Вики со всей силы ударила по отражению. Ледяные брызги окатили её, но образ не исчез – он теперь жил внутри. Боль, острая и всепоглощающая, смешалась с тьмой, копившейся в её душе, и произошло нечто ужасающее.

Сила её отчаяния, не контролируемая более разумом, вырвалась наружу. Воздух над кладбищем задрожал, и с треском, разрывающим тишину, в ночном небе расползлась кроваво-чёрная щель. Сквозь этот шрам в реальности, на мгновение соединивший мир людей с темницей Шепфамалума, хлынули десятки Отродий. Их склизкие тени проскользнули в мир, пока Вики, обессиленная, уже не рухнула на землю, судорожно сжимая пылающую метку на руке и пытаясь заглушить захлёстывающие её рыдания.

И вновь наступила тишина. Давящая, абсолютная. Она снова была одна. Лежала на холодной земле, среди мёртвых, и горькая ирония этого сжимала её сердце стальным обручем.

Собрав волю в кулак, она поднялась. Её взгляд упал на старую, ржавую лопату, прислонённую к развалившемуся надгробию. Механически, почти без мысли, она взяла её и начала копать. Рыла яму у подножия полустертого временем креста, а потом бережно, как саван, опустила в неё меч Голода – последнюю частицу того, кого она потеряла. Засыпав могилу, она водрузила сверху кривой ржавый крест и провела по нему окровавленным пальцем, оставив алую, как рана, метку. Зарок памяти. Клятву вернуться.

Она опустилась на колени перед самодельным курганом. «Говорят, люди в таких местах молятся...» — промелькнула у неё в голове пустая, отстранённая мысль. «...ничего не помню».

Она закрыла глаза, пытаясь найти в глубинах памяти хоть обрывок забытой молитвы. Но из прошлого доносился лишь шепот ветра и давящая, всепоглощающая тишина.

Тишину, ставшую невыносимой после её рыданий, разорвали ужасающие крики. Сначала один, потом десятки, сливающиеся в леденящий душу хор агонии. Вики резко обернулась на звук, доносящийся из глубины леса. Но разве эти леса не должны быть пусты?

Ледяная дрожь пробежала по спине. Слабость от пережитого была все еще сильна, ноги подкашивались, но адреналин заглушал всё. Она вскочила и бросилась на звук, спотыкаясь о корни и ветки, не снижая скорости. Она бежала, а крики сперва нарастали, заполняя собой всё пространство, а затем начали стихать, один за другим, обрываясь в зловещей, наступающей тишине.

В отчаянном рывке она снова зацепилась, полетела вперёд и, перекатившись несколько раз, замерла на коленях. Когда она подняла голову, перед ней открылась картина, словно сошедшая с полотна, посвящённого Апокалипсису.

Это была деревня. Не пустая. Отродья, что ворвались в мир через её разорванную душу, уже нашли здесь добычу. Дорогу к её ногам выстилала вереница тел, застывших в неестественных, сломанных позах. Алый узор крови резко контрастировал с ослепительной белизной начинающего падать снега. Эти люди умерли из-за неё. Из-за её боли, её слабости.

Вики схватилась за голову, пальцы впились в волосы.

«Моя душа... Я отдала её Эрагону, но моё тело... Моё тело принадлежит Шепфамалуму. Я не смогу подчинить его себе. Оно будет лишь орудием, несущим боль и кровь, какую бы он пожелал.»

Но даже в этой тьме оставалась одна цель. Одна искра, которую нужно защитить. Отца нет. Мими нет. Голода нет. Но Эрагона ещё можно спасти. Какую бы цену ей ни пришлось за это заплатить.

Она рухнула на спину, раскинув руки, и уставилась в бескрайнее свинцовое небо, где изредка проносились тени её проклятых прислужников. Хлопья снега медленно падали на её лицо, тая на коже, словно слезы небес. Она пыталась представить себя одним из тех бездыханных тел, что лежали вокруг, заносимые белым саваном. Но с горечью осознала, что стала трупом гораздо раньше них. И теперь её тело, одержимое тьмой, просто продолжало своё шествие по миру, сея смерть.

***

Так она и лежала, пока снег не начал заносить её, словно очередной безымянный памятник её вине. Потом, найдя в себе остатки сил, превратившиеся в ледяную ярость, она поднялась и методично уничтожила каждого из Отродий, что пришли в этот мир по её зову. Это не было сражением — это была казнь.

Четыре дня она провела в лесу, скитаясь между проклятой деревней, одиноким кладбищем и бескрайними заснеженными чащами. Её разум был пуст, а тело двигалось на автомате, пока не пришло время возвращаться.

Глубокой ночью она вернулась в южное убежище. Просочившись внутрь как тень, она пробралась в свою каморку. Первым делом она распахнула окно, впуская морозный воздух, и, скинув капюшон, тяжело опустилась на подоконник. Усталость была такой всепоглощающей, что она не сразу заметила присутствие.

— Вики.

Она дёрнулась и резко подняла глаза. На её кровати сидел Эрагон. Его торс был обнажён, перевит свежими бинтами, под которыми угадывались багровые следы раны, но он дышал, он был жив. Он медленно поднялся, его лицо было напряжённым.

Вики сжала кулаки, пытаясь изобразить подобие спокойствия. — Почему ты здесь?

Эрагон горько усмехнулся. — Ты серьёзно? Я места себе не находил все эти четыре дня! Уже думал сам отправляться на поиски. — Его взгляд скользнул по её фигуре, выискивая повреждения. Он сделал шаг вперёд. — Где ты была?.. — Его вопрос оборвался, когда он увидел её руки. Засохшая, потемневшая кровь покрывала их тонкой коркой. — Это... эта кровь...

— Нет, она не моя, — глухо ответила Вики, глядя в пол. — Хотя, кто знает... Всё уже так смешалось.

Он замер, и в воздухе повисло напряжённое молчание. — Что произошло, Вики?

Словно плотина прорвалась от звука его голоса — спокойного, но полного неподдельной тревоги, — она сорвалась с места и, рыдая, прижалась к нему всем телом, стараясь не задеть раны. — Я... я убила Голода, — выдохнула она сквозь слёзы.

Эрагон нахмурил брови, пытаясь осмыслить услышанное. — Убила Всадника?.. Он взял её лицо в свои ладони, заставляя её поднять взгляд.

Вики хотела извиниться за свою слабость, за эти слёзы, но слова застревали в горле. — И ты плачешь из-за него?.. Постой... — Его взгляд стал пристальным, почти безумным. — Убила из-за меня?

Его глаза расширились, когда он увидел в её взгляде подтверждение. Всё встало на свои места — её исчезновение, её отчаяние, её вина. Новый прилив рыданий вырвался из неё, и он всё понял. Он прижал её к себе так сильно, почти до хруста костей, сам опустившись на край кровати. Вики рухнула перед ним на колени, уткнувшись лицом в его грудь.

Эрагон обхватил её руками, заключая в защитные объятия, а затем наклонился к её уху и прошептал так тихо, что это было похоже на дуновение ветра: — Хочешь знать, где находится Горн?