зеркальное отражение

Солнечные лучи, яркие и настойчивые, осторожно пробивались сквозь тонкие кисейные занавески, превращая комнату в подобие световой шкатулки. Золотые дорожки пылинок лениво танцевали в воздухе и мягко коснулись лица Вики, целуя веки. Тёплое, ласковое прикосновение летнего утра разбудило её лучше любого будильника. Девушка буркнула что-то во сне, прищурилась от яркости, сладко зевнула и, лениво потянувшись, всем телом ощущая блаженную расслабленность выходного дня, нащупала рукой телефон на тумбочке. Экран вспыхнул, показывая время крупными цифрами — и сердце тут же ухнуло вниз, в желудке похолодело.

— Чёрт... Нет, нет, нет! — выдохнула она, и сон как рукой сняло. Она резко подскочила, сбросив с себя легкое одеяло, и почти закричала в пустоту комнаты: — Я опаздываю!

Началась знакомая, сумасшедшая утренняя паника: Вики, запутавшись в просторной футболке, на ходу натягивала короткие шорты, подхватывала с спинки кресла лёгкий жёлтый топик и, едва не споткнувшись о разбросанные на полу альбомы для эскизов, рванула к зеркалу. Из-за двери, с кухни, донеслись приглушённые, тёплые смешки родителей. Они, должно быть, слышали её возню.

— Очень смешно, просто хи-хи, — пробормотала она себе под нос, нервно и быстрыми движениями распутывая пальцами спутанные за ночь волосы. Взгляд выхватил из зеркала её отражение — взъерошенное, но полное жизни. Лёгкие красные шорты и солнечный топ — идеальный, пусть и немного дерзкий, вариант для июньской жары, которая уже с самого утра висела в воздухе тяжёлой, влажной и сладкой стеной, пахнущей цветущей липой.

Вики выскочила в гостиную, на ходу хватая с дивана холщовую сумку и сгребая в неё всё подряд: блокнот, пачку угля, краски, кошелёк. Мысли скакали: «Метро не пропустить, автобус, чёрт, он всегда стоит в пробке на мосту...»

— Доброе утро! — бросила она на бегу, влетая на кухню, где пахло свежесваренным кофе и поджаристым тостом.

Отец стоял у плиты, помешивая что-то на сковороде, а мама, согнувшись над заварным чайником, разливала по кружкам густой янтарный чай. Атмосфера была такой уютной и неторопливой, что её собственная суета казалась здесь инородным телом.

— Доброе... Ты уже убегаешь? — спросил отец, бросив через плечо взгляд, полный отеческого беспокойства. — Притормози, дочка. Сядь, хоть что-то перекуси. На пустой желудок голова не соображает.

— Ладно, ладно, только пять минут! — Вики плюхнулась на стул, закинула объёмную сумку на его спинку и с преувеличенным укором добавила, надув губы: — Я проспала два будильника! Почему вы меня не разбудили? Вы что, сговорились?

— Сегодня же суббота, золотко, — мягко улыбнулась мама, усаживаясь рядом и придерживая своей тонкой рукой горячую кружку. — Мы думали, у тебя наконец-то выходной. Хотели, чтобы ты выспалась.

Отец поставил перед дочерью тарелку — с аккуратными бутербродами и румяной яичницей-глазуньей. Запах был таким сногсшибательным, что Вика, даже в своей лихорадочной спешке, не удержалась и откусила большой, сочный кусок хлеба с сыром.

— Должен был быть выходной... — прожевала она, закатывая глаза от блаженства. — Но вчера профессор Дюрант сказал, что у меня «недюжинный талант и собственный взгляд». — Она произнесла это с лёгкой иронией, но глаза её сияли от гордости. — Он предложил выставить мои работы в галерее «Модерн» к концу года. Понимаете? Персональная выставка! Так что теперь я вкалываю со всеми выпускниками и по субботам, чтобы успеть написать ещё пару полотен.

— Я очень тобой горжусь, Вика, — сказал отец серьёзно, и в его голосе не было и тени шутки, только твёрая, непоколебимая уверенность в ней.

— Спасибо, пап, — она улыбнулась ему, снова проглатывая кусок и чувствуя, как по щекам разливается тёплый румянец.

Мама, хитрая и проницательная, хитро прищурила свои карие глаза и взглянула на мужа, потом на дочь.

— Профессор Дюрант... Это тот новый, молодой, что недавно из Валентайна перевёлся? — в её бархатном голосе заплясали игривые нотки. — Он, кажется, тебя особенно выделяет среди всех своих студентов... Не думала, а может, дело не только в твоём «взгляде»? Может, ты ему просто нравишься?

— Ма-а-ам! — Вика стукнула кружкой о стол, закатила глаза, но не смогла скрыть смущённую улыбку. — Очень смешно. Он просто ценит искусство.

Родители дружно, по-доброму рассмеялись, и этот звук наполнял кухню таким теплом, что казалось, оно вот-вот станет осязаемым.

— Ладно, ладно, не сердись... — мама отпила чаю, утирая смешинку в уголке рта. — А в честь чего выставка? Какая тема?

— В честь бабочек морфо пелеида, — ответила Вика, и её лицо сразу озарилось настоящим, жадным восхищением . Она оживилась, забыв на секунду о спешке.

— И почему именно они? — не отставала мать, подпирая ладонью подбородок.

— Ты их хоть раз видела вживую? Они же невероятные! Словно кусочки неба, оторвавшиеся и пустившиеся в пляс. Профессор сказал, что их метаморфоз — идеальная метафора для искусства. Он сам предложил эту тему, а я... я только обрадовалась.

Отец усмехнулся, вспоминая:
— Помню, как ты в детстве целыми днями просиживала в саду с акварельками, пыталась поймать этих порхающих «зверюшек». Видимо, любовь осталась.

Вика самодовольно махнула рукой на свою заколку — изящную серебряную веточку с крошечными, почти невесомыми крылышками, подаренную мамой на прошлый день рождения.

— Всё ясно, — сказала мама, и её улыбка стала какой-то особенно мягкой и понимающей. — Твоя одержимость принимает серьёзные масштабы.

Девушка, поймав настроение, достала телефон и, быстро пролистав галерею, подставила родителям экран. На фотографии была её последняя, ещё не просохшая работа. На полотне раскинулось тёплое, залитое закатным светом поле, и на одномоком, совершенном цветке держалась, трепеща крыльями, небесно-голубая бабочка морфо. А над ними, уже в густеющих сумерках, разворачивалось глубокое, бархатное звёздное небо, будто сама вселенная склонилась, чтобы оберегать это хрупкое, совершенное мгновение жизни.

— Вики... это... потрясающе, — выдохнула мама, широко раскрыв глаза, в которых отразились звёзды с экрана.

— Согласен, — кивнул отец, и его обычно строгое лицо смягчилось. — Очень... светло.

Неожиданно, прямо на этой ноте восторга, мама резко отвернулась и закашляла, прикрывая рот сжатой в кулак ладонью. Кашель был коротким, но каким-то глубоким, влажным, нехорошим.

— Всё в порядке? — Вика нахмурилась, мгновенно теряя всё своё оживление. Взгляд её стал пристальным, изучающим.

Отец тут же положил свою большую, тёплую ладонь на плечо жены, и между ними промелькнул быстрый, словно отрепетированный взгляд.

— Да, да, ничего... — мама махнула рукой, пытаясь улыбнуться, но улыбка вышла напряжённой. — Горло першит, наверное, простыла. Уже лето, а я с простудами. Смешно.

Она всегда умела прятать тревогу и боль за мягкими словами и лёгкостью, но сейчас что-то дрогнуло в её глазах, какая-то тень, которую Вика раньше замечать не хотела.

Взгляд Вики машинально скользнул на настенные часы-кукушку, и сердце вновь болезненно ёкнуло и ускорило бег.

— О боже, я действительно опоздаю! Он убьёт меня!

Схватив свою бесформенную сумку, она торопливо, по-детски, поцеловала родителей в щёку, вдохнув знакомый, успокаивающий запах маминых духов и папиного одеколона, и почти бегом выскочила за дверь, хлопнув ею.

Она ещё не знала, что это одно из последних утр, таких же солнечных и пахнущих кофе, но уже отравленное невидимой болезнью. Она не знала, что через несколько недель у мамы обнаружат рак лёгких четвёртой стадии. Что болезнь будет прогрессировать не по дням, а по часам, пожирая её изнутри. Что ей придётся бросить учёбу, а её картины, все эти кусочки души и света, уйдут с молотка за бесценок, чтобы оплатить бесполезное, отчаянное лечение... и что даже это не спасёт. Она ещё бежала по солнечной улице, полная надежд и вдохновения, а сзади, в уютной кухне, уже сидел тихий, неумолимый гость, отбрасывающий длинную холодную тень на всё её будущее.

***

Черепица под спиной излучала накопленное за день тепло. Вики лениво откинулась на локоть, наблюдая, как последние лучи солнца цепляются за крыши домов возле тренировочной площадки. «Можно бы и уснуть тут», – мелькнула мысль. Она ждала Эрагона, но минуты тянулись, как смола.

От скуки она протянула руку к свисающей ветке старой яблони. Наливное яблоко легко поддалось, с хрустом. Укус был сочным, кисло-сладким. Вокруг затихало: смех стихал в переулках, шаги растворялись в вечерней тишине. Площадь пустела, становясь огромной и одинокой под наступающими сумерками. Первые звезды зажглись на бледнеющем небе. Вики знала – Эрагон придет. Его гордость не позволит отменить тренировку. Даже если он опаздывает – это его привилегия.

В какой-то момент она все же прилегла, сложив руки под головой. Темнеющий купол неба, редкие облака... Покой. Ложный.

— Краа!– пронзительный крик разорвал тишину прямо над ухом.

Вики вздрогнула, резко повернув голову. Белый ворон с тремя бездонными глазами уставился на нее, замер на мгновение, затем мощно взмахнул крыльями, поднимаясь в воздух. Она села, инстинктивно проследив за птицей – и взгляд ее намертво зацепился за фигуру внизу.

Эрагон стоял на краю площади, облаченный в тренировочную форму, волосы стянуты в тугой хвост. Он не двигался, лишь смотрел на нее снизу вверх, с крыши, где она только что лежала. Его лицо было каменной маской, но поза – наблюдателя, оценивающего объект. Ворон плавно спустился, сел на его вытянутое предплечье. Эрагон поднял другую руку, пальцы скользнули по глянцевым перьям птицы – жест размеренный, почти ласковый, но исполненный собственнической проверки.

Вики доела яблоко, не торопясь. Ядро с легким щелчком отправилось в сторону. Затем она легко, как кошка, спрыгнула с крыши, приземлившись бесшумно перед ним.

— И это вы мне втолковывали не опаздывать? – ирония в ее голосе была густой, как мед, и такой же липкой.

Он даже не повернул головы в ее сторону, продолжая смотреть туда, где она только что была. Голос ледяной, без интонации:
— Я могу. Ты – нет. Привилегия ранга и контроля.

Вики сжала челюсти, чувствуя знакомый привкус горечи. Ворон взмыл в темнеющее небо, растворяясь в чернильной глубине. Она невольно проследила за ним взглядом.

— Он патрулирует периметр острова по ночам, – произнес Эрагон ровно, словно читая ее немой вопрос. – Теперь можем начать. – Наконец он повернулся к ней, и в его глазах читалось привычное ожидание подчинения.

В голове Вики уже была готовая схема. Базу она освоила. Силу чувствовала каждой клеткой. Но показывать всё ? Ни за что. Пусть думает, что она все еще хрупкий сосуд, едва научившийся держать энергию. Пусть недооценивает. Пусть видит жертву, а не угрозу или... возможного равного. «Играть слабую – моя вторая натура», – язвительно подумала она.

Эрагон приблизился, начал медленный, гипнотический обход. Хищник, вымеряющий дистанцию для прыжка. Его шаги были бесшумны по пыльной площади. Он остановился в полушаге за ее спиной. Голос прозвучал тихо, теплым дыханием почти у самого уха:
— Твоя энергия... она крепнет. Я чувствую ее пульс. Гуще, чем вчера.

Вики не дрогнула, лишь слегка напрягла плечи.
— О, как...лестно, – отрезала она.

Он отступил на три точных шага, приняв безупречную боевую стойку. И тогда его глаза изменились. Зрачки вспыхнули холодным, неземным светом – бледно-золотистым, как лунный камень под водой. Взгляд стал пронизывающим, нечеловеческим.

— Я буду атаковать тебя энергетическими сферами, – объявил он, тон был ровным, дидактическим, как будто объяснял азбуку нерадивому ученику. – Твоя задача: поглотить их или отразить. Ясно?

Вики едва сдержала презрительную усмешку. «Очень ясно, ваше высокомерие.»
— Ясно.

Первый шар был маленьким, почти невинным. Вики вытянула руку, поймала поток... и ощутила резкий, жгучий укол. Боль была терпимой, как укус осы, но она нарочно втянула воздух сквозь зубы, сделала шаг назад, изобразив усилие.

Эрагон не дал передышки. Вторая сфера, мощнее, ударила ей в грудь. Регенерация с тьмой заживляла физические раны быстро, но эта чистая энергия обжигала иначе – глубже, требуя больше сил на восстановление. Вики стояла, принимая удар за ударом, изображая, что балансирует на грани, что каждое попадание выбивает из нее дух. Она искусно дрожала, притворяясь измотанной.

— Сосредоточься! – его голос прозвучал резко, как удар хлыста. – Чувствуй энергию каждой клеткой! Как ты это делала с тьмой! Осознай ее течение!

Она молчала, опустив голову, изображая концентрацию через боль.

И тогда он ударил по-настоящему.

Энергия не просто ударила – она пронзила. Бело-золотой шар врезался в ее предплечье. Рукав вспыхнул синим пламенем и обуглился в мгновение ока. Кожа под ним заалела, пузырясь. Вики вскрикнула – на этот раз по-настоящему – и рухнула на колени, сжимая обожженную руку. Больно! Но странно... сила удара была сопоставима с предыдущими. Почему так?

Эрагон был рядом мгновенно. Он присел на корточки, его лицо было близко, но не выражало ни жалости, ни гнева – только холодный анализ.
— Слишком сильно? – спросил он, но это был не вопрос о ее состоянии.

Прежде чем она ответила, его рука схватила ее за запястье – не для помощи, а для осмотра. И в тот же миг они оба почувствовали и увидели. Метка на ее коже – та самая, что связывала с тьмой – пульсировала . Ярко-багровым светом, как раскаленный уголь. Она горела под его прикосновением, отзываясь на его энергию жгучей болью.

Эрагон замер. Его пальцы не ослабли, а скорее сжались чуть сильнее, изучая феномен. В его глазах мелькнуло нечто большее, чем научный интерес – темное, хищное любопытство.
— Любопытно, – протянул он, голос низкий, задумчивый. – Забавно... что моя сила так отзывается на твоей метке.

Вики резко дернула руку, но он не отпустил сразу. Она отвела взгляд, скрывая панику за маской безразличия. Плечом она лишь пожала – жест бессилия, которое она не чувствовала внутри.
— Понятия не имею.

Наконец он разжал пальцы и поднялся. Протянул руку, чтобы помочь ей встать. Его помощь была механической, лишенной тепла.
— На сегодня достаточно. Поработай с энергией самостоятельно. До завтра.

Вики кивнула, не глядя на него, и быстро зашагала прочь, крепко прижимая обожженное предплечье. Она чувствовала его взгляд на своей спине – тяжелый, аналитический, оценивающий – до самого поворота за угол.

И только тогда, в тени переулка, ее лицо исказила немое рычание ярости. Глаза горели в темноте.
— Какого черта?! – слова вырвались шепотом, полным бешенства и страха. От боли, от унижения, от этой пульсации под кожей, которая жгла даже теперь, когда он был далеко. От того, что он видел. От того, что он трогал. От этой проклятой, необъяснимой связи .

На вторую тренировку Вики пришла чуть позже и увидела Эрагона уже стоящим на месте. Он был неподвижен, как изваяние, и его осуждающий взгляд ударил ее прежде, чем он открыл рот.

«Как обычно», — промелькнуло у нее в голове.

Его вечное спокойствие и эта маска превосходства на лице действовали ей на нервы. Сильнее всего злило то, что она не могла даже пальцем его тронуть — прямой приказ Чумы висел между ними невидимой, но прочной стеной.

Эрагон скрестил руки на груди, его молчаливый вопрос висел в воздухе.

— Простите за опоздание, — выдохнула она, нехотя отведя взгляд в сторону.

Уголок его губ дрогнул в едва уловимой, почти насмешливой улыбке. — Хорошо. Теперь начнем.

Они отрабатывали стойки, контроль энергии, силу удара. Вики по-прежнему сдерживалась, пропуская его атаки, но на сей раз на его лице не читалось разочарования. Казалось, он именно этого и ожидал.

Спустя несколько часов он неожиданно разрешил сделать перерыв, хотя Вики едва чувствовала усталость. Присев на небольшую бочку, она наклонилась, чтобы завязать развязавшийся шнурок. Внезапно тень упала на нее — белый ворон бесшумно подлетел и, склонив голову набок, уставился на нее любопытным блестящим глазом.

Вики сначала внимательно посмотрела на птицу, затем подняла глаза на Эрагона, который приблизился и теперь смотрел на нее сверху вниз.

— Можешь, — вдруг сказал он. — Он не против.

Вики кивнула и медленно потянулась рукой к ворону. Несмотря на разрешение, от фигуры Эрагона исходила незримая угроза, заставляя ее движения оставаться осторожными. Однако, когда ее пальцы коснулись прохладных перьев, ворон лишь закрыл глаза, издал тихое гортанное урчание и подставил голову для почесывания.

«Интересно, Эрагон чувствует то же, что и его ворон?» — мелькнула у нее мысль.

— И сколько лет... вы уже вместе? — спросила она, не прекращая гладить птицу.

— Больше тысячи, — ответил Эрагон. — А ощущение, будто увидел его только вчера, — добавил он задумчично.

— И он ваш единственный друг? — прямо спросила Вики, с легкой ухмылкой.

Эрагон вновь скрестил руки на груди, уставившись в стену. — Понятие дружбы относительно. Могу ли я назвать полезного человека другом? Возможно. А человека, с которым мы на одной стороне? Тогда, пожалуй, у меня их сотни. А ворон... он мой соратник. Помощник. Но могу ли я назвать его другом?

Вики усмехнулась. — Значит, можно считать, что у вас их совсем нет? — бросила она с вызовом.

— Кто бы говорил, — спокойно парировал он, протягивая руку, чтобы ворон перепорхнул на его плечо.

Улыбка мгновенно сошла с ее лица, и она цокнула языком. «Ну и нахал».

Они позанимались еще некоторое время, пока их не прервал Геральд, сообщивший о пришедшем для Эрагона письме. Он кивнул и, отпустив Вики отдыхать, удалился.

Шло время, тренировки становились рутиной. В один из таких дней, поправляя манжету и стоя к Вики спиной, Эрагон произнес: — Завтра тренировки не будет.

Вики широко раскрыла глаза от удивления. — Мне нужно слетать к мистеру Орвилю на личную встречу. Меня не будет день, возможно, два.

Вики сузила глаза. Тот самый старик из убежища, который иногда наведывался сюда. Любопытство грызло ее изнутри, хотя она понимала, что вряд ли получит честный ответ. — Он... кто-то особенный для вас?

Эрагон резко повернулся к ней, нахмурив брови. Вики уже приготовилась к тому, что он скажет «не твое дело» или просто проигнорирует вопрос. Но вместо этого он опустил взгляд, тихо выдохнул и произнес: — Это... мой дядя.

Вики непроизвольно подняла брови. Эрагон кивнул, больше самому себе, и коротко бросил: — Спокойной ночи. — И ушел, оставив ее наедине с внезапно обрушившейся на нее тенью его прошлого.

***
Вики так и не передала Чуме информацию об Эрагоне и странной реакции метки. «Зачем?» – вопрос висел в воздухе ее сознания, не находя внятного ответа. «Не критично», – отмахнулась она про себя. Но вернувшись в свою комнату, холодное предчувствие сжало сердце. Время пришло.

Письма от Чумы приходили с угрожающей регулярностью – не просьбы, а требования явиться в школу. Каждое последующее послание дышало все более ледяным гневом. Боялась ли Вики Чуму? Нет. Страх давно выжгла ярость и опыт возвращений. Но она знала. Знала, что у Всадницы есть рычаги, способные переломать кости ее хрупкого плана, вырвать корни только что обретенной силы. Потому Вики даже не удостоила Чуму ответом на пергаменте. Ответ будет дан лично, с глазу на глаз. И он будет дерзким.

Она натянула привычный, плотно облегающий костюм – вторую кожу, броню из ткани и собственной воли. Капюшон скрыл лицо, оставив лишь острый взгляд. Без колебаний шагнула с балкона в пустоту, ветер свистнул в ушах, земля встретила упругим ударом согнутых коленей. Дорога до школы пролетела в ритме быстрого полёта.

Школа... Обычно это логово силы, пусть и темной, но их силы. Теперь же здание стояло, словно затаившийся хищник, окутанное неестественной, гнетущей тишиной. Окна, обычно подсвеченные магическим мерцанием, были глухими, черными. Воздух вибрировал напряжением, как перед ударом грома. Вики нахмурилась. Эта перемена была резкой, чуждой. И тревожной. Особенно на фоне недавних побед Всадников. Что-то было не так.

Едва ее ботинок коснулся холодного камня порога, на нее обрушилась невидимая, сдавливающая волна чужеродной силы. Блок. Не просто сигнализация, а мощный щит, сканирующий, весомый, призванный не только обнаружить, но и придавить незваного гостя. Магия была густой, тягучей, пахнущей пылью веков и чем-то металлически-кислым – не знакомая энергия Чумы или Мальбонте. Чужая. Опасная.

Вики замерла, как статуя, внутри – стальная пружина. Глубокий вдох, выдох. Она не отступит. Пусть придут. Пусть смотрят в глаза.

И они пришли. Вернее, он.

Руки, сильные как тиски, впились в ее плечи. Земля ушла из-под ног с головокружительной внезапностью. Воздух свистнул мимо ушей – не полет, а резкий рывок сквозь пространство. Прежде чем сознание успело осознать перемещение, ее спиной с глухим стуком вдавили в ледяную стену какого-то узкого, темного закоулка. Плечи сжала все та же железная хватка. В глазах мелькали звезды от резкого движения.

— Что ты творишь, идиотка?! — его шипение было обжигающим, полным ярости и адреналина. Она рванулась, но пальцы Мальбонте не дрогнули.

Из мрака проступило его лицо. Обычно бесстрастное, сейчас оно было напряженным, в глазах горел холодный, сдержанный гнев.

— Забавно, что этот вопрос задаешь ты, — её голос был низким, тихим.
— Зачем ты стояла там, на пороге? Как мишень? Он мог стереть тебя в пыль, даже не удостоив взглядом, чтобы узнать, кто ты.

— Кто «он»?! — Вики снова попыталась вырваться, но хватка лишь сжалась, напоминая о бесполезности сопротивления сейчас.

Мальбонте резко выдохнул, будто выдворяя из себя раздражение. Его дыхание коснулось ее лица – холодное.

— Смерть.Первый Всадник. Он здесь. По приглашению Чумы.

Вики ощутила, как ледяная волна пробежала по позвоночнику, несмотря на всю ярость. «Смерть? Здесь?» Но ее гнев вспыхнул с новой силой.

— И мне никто не счел нужным сообщить?! — голос сорвался на крик, эхом отозвавшись в каменном мешке закоулка.

Мальбонте наклонился ближе. Его глаза, казалось, просвечивали ее насквозь.

— Ты сама замкнулась в своей игре, Вики. Ты перестала делиться чем-либо. И теперь ждешь, что я или Чума будем отчитываться перед тобой? Держать тебя в курсе всех тайн Ордена? — в его тоне звучала ядовитая насмешка.

Ее глаза сверкнули в полутьме, как лезвия.

— Да потому что...

— Потому что что? — он перебил, его голос стал еще тише, еще опаснее. — Говори.

— Потому что вы меня недооцениваете! — слова вырвались хриплым шепотом, полным накопленной горечи. — Ты, Чума... все! Если бы я сказала о своих планах, о своих силах, вы бы сразу нацепили поводок! Или, что хуже, забрали бы силу обратно! Оставили бы снова пустым, беспомощным сосудом! А теперь? Теперь я сильна! Это я достала вам Горн! Это моя победа!

— А еще это таоя победа стоила нам Сатаны! — Мальбонте врезал словами, как пощечиной. Его глаза сузились. — Ценного, могущественного союзника!

— Он хотел меня убить! — отрезала Вики, не моргнув. — Это была самооборона!

Мальбонте на мгновение опустил взгляд. Его пальцы все еще впивались в ее плечи, но напряжение в них чуть ослабло. Не освобождение – пауза. Когда он снова поднял глаза, в них горела не ярость, а... усталое понимание? Или расчет?

— Ладно, — произнес он тише, но сталь в голосе не исчезла. — Забудем Сатану. Сейчас важнее другое. Чума... она не просто наш лидер, Вики. Она – угроза. Наш общий враг. Твой и мой. Или... — он сделал паузу, изучая ее лицо, — ...ты уже решила, что трава зеленее у Ордена? может Эрагон предложил лучшие условия?

— Не неси чушь! — фыркнула она.

— Тогда объясни, Вики! — его голос снова зазвенел резко, но уже без прежней ярости, скорее с требованием. — В чем проблема ? Если цель одна – ослабить Чуму, взять контроль, выжить – почему ты играешь в одиночку? Почему не доверяешь союзнику ?

Она глубоко вдохнула, наполняя легкие холодным, спертым воздухом закоулка. Взгляд ее встретился с его – ледяной, непроницаемый, но ищущий.

— Потому что, — прозвучало четко, без колебаний, — цели можно добиваться разными путями. Твой путь – интриги в тени. Мой – действие, риск, игра на опережение. И я не позволю никому – ни Чуме, ни тебе – диктовать мне правила этой игры. Я не пешка. Больше не пешка.

Мальбонте замер. Казалось, он впервые по-настоящему рассматривал ее – не как инструмент, не как проблему, а как силу. Пусть непредсказуемую, но силу. Он медленно отступил на шаг, пальцы разжались, освобождая ее плечи. На них остались белые отпечатки от силы захвата.

— Что ж, — его голос обрел привычную, опасную гладкость. — Скоро ты воочию увидишь, как твои... альтернативные пути... оборачиваются последствиями. — Он выдержал многозначительную паузу, его взгляд скользнул в сторону главного здания. — Она ждет тебя. Чума. И ее терпение, поверь, иссякло.

Вики резко выпрямилась, сглаживая помятый капюшон. По лицу скользнула дерзкая, вызывающая ухмылка – щит, за которым пряталась настороженность.

— Отлично. Я как раз соскучилась по нашей милой беседе, — бросила она через плечо и пошла вперед, широким, уверенным шагом, ясно давая понять: ее ведут не под конвоем, а по собственному выбору.

Но по мере приближения к тяжелым, резным дверям зала Чумы, по спине пробежал холодок, не связанный с каменными стенами. Мысли лихорадочно крутились вокруг одного слова: «Наказание». Что она придумает? Физическая боль? Унижение перед другими? Попытка снова вырвать силу, оставив пустой?

Вики сжала кулаки, ощущая под перчатками пульсацию метки на предплечье – напоминание о другой силе, другой связи, другой угрозе. Страх? Нет. Страх был слабостью. Но внутри поднималось холодное, стальное презрение. Пусть попробует. Всадницей, пусть и падшей, ее уже не запугать. Она прошла через слишком многое. Она знала цену боли и унижению. И знала, что может выдержать. Или отомстить.

***

Тяжелые, резные дубовые двери библиотеки отворились с глухим стуком, словно впуская не столько Вики, сколько гробовую тишину. Воздух внутри был не просто холодным – он казался застывшим , пропитанным вековой пылью знаний и... ледяным гневом. Вики переступила порог, чувствуя, как невидимая тяжесть опускается на плечи, словно мантия из свинца. В глубине зала, погруженной в полумрак, где лишь редкие лучи луны пробивались сквозь высокие витражи, сидела Чума.

Она не обернулась сразу. Сначала Вики увидела лишь ее руку – изящную, с длинными, почти хищными пальцами, медленно скользящую по корешкам древних фолиантов. Жест был похож на поглаживание шкуры опасного зверя. Потом, с театральной медлительностью, повернулась и голова. В ее глазах, обычно прикрытых маской сладкого безумия или язвительной насмешки, теперь горел чистый, неразбавленный холод. Никакого притворства. Только расчетливая, бездонная злоба.

— Кто тут к нам пожаловал?.. – Голос Чумы был томным, тягучим, как патока, но каждое слово намеренно искажалось, становясь лезвием. – Ви-ки Уо-кер. Какая... неожиданность.

Вики заставила себя не отводить взгляд. Скрестила руки за спиной и сделала несколько шагов вперед.

— Присаживайся, дорогая, – прозвучало сладко, как отравленный сироп. Чума махнула рукой в сторону тяжелого дубового кресла напротив.

— Я предпочитаю стоять, – парировала Вики, голос ровный, но ледяной, как скала.

Тонкая, натянутая улыбка на лице Чумы дрогнула. Будто треснул фарфор. Ее глаза, и без того темные, поглотили остатки света, став бездонными колодцами. Губы сжались в ниточку.
— СЕЛА!– громоподобный рык обрушился на зал. Он не просто прозвучал – он ударил по барабанным перепонкам, заставил задрожать стекла в витражах, поднял вихри пыли с полок. Вибрировал камень под ногами.

Вики инстинктивно метнула взгляд на Мальбонте. Он стоял в тени колонны чуть поодаль, его лицо было каменной маской, но в сжатых челюстях читалось напряжение. Их взгляды встретились на долю секунды. Он коротко, едва заметно, кивнул. Приказ. Негласное предупреждение: Сопротивление сейчас – смерть.

Только тогда Вики опустилась в кресло. Дерево скрипнуло под ней зловеще. Чума мгновенно преобразилась. На лицо вернулась улыбка, но теперь она была не сладкой, а хищной , обнажающей слишком острые клыки в выражении лица, а не во рту.

— Ну что ж, – заговорила Чума, по-паучьи складывая пальцы на столе. – Ничего не хочешь поведать своей... благодетельнице? Никаких маленьких секретов?

— Смотря о чем речь, – парировала Вики, вызывающе подняв подбородок.

— ОНА ЕЩЕ ШУТИТ! – Чума взорвалась снова. Ладонь со всей силы обрушилась на стол. Чернильница подпрыгнула, как живая, опрокинулась, и черная, как сама ночь, жижа растеклась по старинному дереву, словно кровь. – Начнем с того, что мой милый, милый братец – она ядовито растянула слова – осмелился разбудить в тебе силу! И ты... ты, червяк, даже не соизволила мне доложить!

«Значит она знает ?»

— Потому что если бы я сказала, ты бы ее вырвала с корнем. Как и тьму, – констатировала она факт, глядя Чуме прямо в глаза. Без страха. Без просьб.

— Именно так! – Чума откинулась на спинку стула, ее глаза сузились до щелочек, полных ненависти. – Потому что ты – змея! Ядовитая, скользкая, ненадежная! Мальбонте, – она бросила взгляд в его сторону, – он мой верный пес. Исполнительный. Предсказуемый. А ты... – ее голос стал вязким, шипящим, как яд, стекающий по камню, – ты лишь притворяешься прирученной. Ждешь момента укусить.

Вики почувствовала, как Мальбонте замер в тени. Его молчание было красноречивее слов. Их обоих только что обнажили , выставили на холод. Просто сиди и слушай, – эхом отозвалось в голове Вики. Она метнула в его сторону быстрый взгляд – полный немого укора и презрения. Неудержимое цоканье языком выдало ее ярость.

— Ну и чего же ты ждешь? – ледяным, как горные вершины, тоном спросила Вики, возвращая взгляд к Чуме. – Зачем этот театр? Конец ведь предрешен. Ты заберешь силу. Как всегда. Как с тьмой. Просто сделай это и отпусти.

Чума медленно откинулась, изящно изогнув бровь. На ее лице играла странная смесь досады.

— О, да, изначально я именно это и собиралась сделать, – она говорила лениво, будто обсуждала погоду. – Самое логичное решение, не правда ли? Обезвредить угрозу. – Она наклонилась вперед, и ее тень, искаженная светом свечей, накрыла Вики, как саван. – Я даже представляла, как ломаю тебе шею. Знаешь, в деталях. Слышала хруст. Раз пять, наверное. – Ее губы растянулись в маниакальной гримасе. – Или... отдать тебя Смерти. Он любит упрямых. А мне завести новую, послушную куколку. Без твоих... выкрутасов.

Вики не пошевелилась. Каждый мускул был напряжен до предела, но внешне – статуя.

— Но потом, – Чума медленно наклонилась еще ближе, ее шепот был громче крика в мертвой тишине зала, – я вспомнила кое-что. Ты пролезла в Орден. Втерлась им в доверие. Это... – она сделала паузу, наслаждаясь моментом, – впечатляет. Гадко. Отвратительно. Но впечатляет. Поэтому... я даю тебе шанс.

Она откинулась, ее глаза сверкали холодным торжеством.
— Докажи, что ты действительно верна мне. Тогда, возможно, я оставлю тебе эту жалкую искру силы. И... жизнь. На время.

— И как же я это сделаю? – Вики не позволила дрогнуть голосу, хотя каждое слово Чумы било по нервам.

— Очень просто, – Чума сладко улыбнулась. – Выполнишь один маленький... приказ. Безукоризненно. А потом вернешься в Орден. И продолжишь служить мне. Как ни в чем не бывало. – Ее голос шелестел, как чешуя ядовитой змеи.

Слишком легко. Слишком гладко.Мысль пронзила Вики острой иглой. Где подвох?
— И кого мне нужно убить? – спросила она прямо, тоном, не оставляющим сомнений в ее понимании игры.

Чума рассмеялась – звонко, искренне, как ребенок, нашедший жестокую игрушку. Она захлопала в ладоши.
— Догадлива! Очень догадлива! Вот за что я тебя терплю, змейка! – Она щелкнула пальцами. Звук был резким, как выстрел. – Мальбонте.

Тот, будто ждал этого, вышел из тени. Его лицо было непроницаемым, но в глазах, мелькнувших в сторону Вики, читалось что-то неуловимое – предупреждение? Сожаление? Он подошел, его движения были плавными, почти нежными, но железная хватка под локтем не оставляла выбора. Он поднял Вики со стула – легко, как перо, демонстрируя пропасть в силе.

Вики застыла, уставившись на Чуму. Ее улыбка была радостной, почти невинной, и от этого – в тысячу раз страшнее. Она наслаждалась моментом.

Мальбонте мягко, но неумолимо повел Вики к выходу. Ее ноги двигались автоматически. В ушах гудело от тишины, нарушенной только их шагами и бешеным стуком ее собственного сердца.

Двери зала закрылись за ними с глухим финальным стуком. И первое, что Вики увидела в полумраке длинного коридора, был Люцифер. Он стоял неподвижно, как изваяние, преграждая путь. Его высокий силуэт сливался с тенями, но глаза – два уголька ада – горели в темноте, уставившись прямо на нее. В них не было любопытства. Было знание. И холодное ожидание.

— Что это значит? – Вики резко рванула руку, пытаясь высвободиться из хватки Мальбонте, но его пальцы сжались сильнее.

Мальбонте посмотрел на нее. Впервые за весь вечер его маска дрогнула. В глубине темных глаз мелькнуло что-то – вина? Бессилие? Он резко отвел взгляд.
— Выполняй приказ, – пробормотал он глухо, почти неслышно. И прежде чем она успела что-то сказать, отпустил ее руку, развернулся и быстрыми шагами растворился в темноте коридора, словно его и не было.

— Мальбонте! – ее крик эхом отозвался под сводами, но в ответ – только тишина. Предательство. Чистое и ясное.

Вики осталась одна. Перед Люцифером. Его молчаливая фигура излучала угрозу. Он не шевелился, просто смотрел. Выжидал.

— Что ж... – Вики заставила себя выпрямиться, скрестив руки на груди в защитном жесте. Голос звучал ровно, но внутри все горело. – Давненько не виделись. Хотя наша последняя встреча... запомнилась надолго.

Люцифер лишь усмехнулся в ответ. Широко, медленно, обнажая белые зубы. Усмешка была спокойной, уверенной. Ее попытка задеть его отскочила, как горох от стены.

— Иди за мной, – произнес он тихо. Голос был низким, бархатистым, но в нем звучала неоспоримая команда.

Он развернулся и пошел, не оглядываясь, уверенный в ее послушании. Вики, стиснув зубы, последовала. Он вел ее прочь от библиотеки, по бесконечным, мрачным коридорам школы, мимо запертых дверей и пустующих залов, туда, куда редко ступала нога ученика.

Они вышли к краю. К месту, где каменный пол обрывался, уступая место гигантской, вращающейся воронке чистейшей тьмы. Она занимала весь простор огромного зала под самыми сводами. Черные, как смоль, потоки энергии закручивались в бешеном танце, втягивая в себя свет и воздух, издавая низкий, навязчивый гул, от которого вибрировали кости.

Люцифер остановился у самого края пропасти. Его плащ колыхался от исходящего от воронки ветра. Он обернулся к Вики, его лицо в отблесках пляшущей черноты казалось еще более демоническим.

Вики стояла, глядя на бурлящую бездну. В голове был хаос. Вопросы роились, как осы, но ни один не находил ответа. Только ледяное предчувствие: что бы ни ждало ее по ту сторону – ничего хорошего. И пути назад не было.

***

Мир перевернулся, выплюнув их из черной пасти водоворота. Вики едва удержала равновесие, ее колени подогнулись от резкого перехода. Пыль, поднятая их появлением, осела. И тогда она увидела.

Глаза ее расширились до предела, дыхание застряло в горле комом льда. Перед ней стоял дом. Ее дом. Тот самый, с облупившейся голубой краской на ставнях, с покосившейся калиткой, которую отец так и не починил.

— Добро пожаловать домой, — произнес Люцифер с ледяной сладостью в голосе. Он наслаждался ее реакцией, как гурман редким вином. — Поразительно, как время щадит одни стены и безжалостно к другим, не правда ли?

Вики замерла, словно вкопанная. Мысли метались, сталкиваясь с невозможным. Он должен быть мертв. Она была в этом уверена. Сотни лет в темнице Всадников, вечность страданий – за это время на Земле должны были смениться поколения! А этот дом... он стоял как проклятый памятник прошлому. Только сад, некогда ухоженный мамиными руками, превратился в дикие джунгли сорняков и увядших, выцветших цветов. Ветер гулял по запустению, гоняя клубы пыли и сухих листьев. Небо нависало низко, тяжелое от грозовых туч; где-то вдалеке глухо ухнуло – предвестник бури. Воздух пахло озоном и гнилью заброшенности.

Вики инстинктивно шагнула назад, сердце бешено колотилось. Рука Люцифера, холодная и неумолимая, как стальной капкан, впилась ей в предплечье.

— Куда? – его вопрос прозвучал тихо, но в нем звенела сталь. – Игра только начинается.

Она рванулась с нечеловеческой силой, вырвалась и бросилась к дому. Не к спасению – к опровержению. Она ворвалась внутрь, надеясь увидеть чужие лица, чужую мебель, следы времени...Не это.

Воздух внутри был спертым, пропитанным пылью и запахом старости, лекарств и угасания. В гостиной, у большого окна, затянутого паутиной и слоем серой пыли, сквозь которые едва пробивался тусклый свет, стояло кресло. И в нем сидел старик.

Он был сгорблен, как высохший лист, завернутый в поношенный кардиган. Его седые, редкие волосы были неуклюже зачесаны. Он не шевелился, уставившись мутным, невидящим взглядом в потускневшее зеркало на противоположной стене. Люди не видят Бессмертных, пока те не пожелают открыться. Он был слеп и глух к их присутствию.

Внезапно старик закашлялся – долгим, надсадным, рвущим легкие кашлем. Трясущаяся, покрытая темными пятнами рука потянулась к тумбочке, к знакомой синему баллончику. Спрей для горла, – пронзило Вики. Она сама пользовалась им в детстве, после долгих игр на холодном ветру. Но рука отца была слишком слаба. Пальцы скользнули по гладкому пластику, задели край тумбочки. Баллончик упал на пол с глухим стуком и покатился под диван, в пыльные недра. Старик замер, обессилено опустив руку. Глубокий, безнадежный выдох вырвался из его груди. Он просто сидел, глядя в никуда, ожидая следующего приступа или... конца.

Вики сжала зубы так, что челюсти заныли. Она медленно повернулась к Люциферу. Глаза ее горели холодным, почти белым огнем.

— Ты, – ее голос был хриплым шепотом, полным ненависти. – Это твоя идея? Твое предложение Чуме?

Люцифер изогнул бровь с театральным удивлением, затем усмехнулся. Усмешка была широкой, лишенной всякой теплоты.
— Ну что ты, Вики. Разве для тебя это в новинку? Убивать отцов? – Он мягко подчеркнул множественное число. – Просто на этот раз... более личный спектакль.

Вики выдохнула, в ее взгляде смешались ярость и ледяное непонимание.
— Ты... мстишь? За него? – Она почти закричала. – За тирана, который ломал тебе ребра? Который унижал по поводу и без? Ты сам рассказывал, как ненавидел его! Как мечтал убить!

Люцифер покачал головой. В его глазах, обычно насмешливых, мелькнуло что-то темное, неожиданно серьезное.
— Каким бы чудовищем он ни был... он был моим чудовищем. Моей кровью. Моим прошлым. – Голос его понизился, стал опасным. – Ты отняла его у меня. Дважды. Сначала убив в прошлой жизни. Теперь... лишив меня даже права на эту горечь. Пришло время расплаты, Вики. Исполни приказ. Или... – Он сделал паузу, давая словам нависнуть угрозой. – Или я исполню свое право убить тебя сам. Или позову Чуму. Или... Смерть. Выбирай. У тебя есть минута.

Вики сглотнула ком в горле. Она медленно развернулась к креслу. К этому тени прошлого. Земля, человеческая жизнь, слабость, болезни... это было так давно, словно не с ней. Она отрезала это, как гнилую ветвь. Она не сомневалась. Не умела сомневаться. Это было слабостью. Так почему же сейчас ноги были ватными, а в груди клокотало что-то чужое, жалкое и страшное?

Шаг. Еще шаг. Ее рука легла на рукоять кинжала у пояса. Лезвие блеснуло тускло в пыльном полумраке. Она подошла вплотную к креслу, смотря сверху вниз на согбенную спину. Отец не чувствовал ее. Не видел смерти в ее глазах.

Но вместо того, чтобы нанести удар, Вики вдруг опустилась на колени на пыльный пол. Ее пальцы щелкнули – тихо, но властно. Пелена, скрывавшая Бессмертных от смертных глаз, рассеялась.

Старик вздрогнул, почувствовав присутствие. Он медленно, с трудом повернул голову. Мутные глаза сфокусировались на девушке перед ним. Сначала – пустота непонимания. Потом – проблеск. Сомнение. И вдруг – узнавание. Глаза его расширились, наполнившись слезами и немым вопросом. Губы задрожали.

— Ви... Вики?.. – хрип вырвался из его пересохшего горла, звучащий невероятно громко в тишине дома. – Доченька?.. Это... сон?

Вики кивнула. Она не могла говорить. Ком в горле душил ее.
— Да, папа, – прошептала она, и голос ее сорвался. – Это я.

Холодная, дрожащая рука потянулась к ней, коснулась щеки. Прикосновение было легким, как паутина, но обжигающе реальным.
— Я... в раю? – прошептал он, слеза скатилась по морщинистой щеке.

— Нет, папа, – Вики схватила его руку, сжимая в своих, пытаясь передать хоть каплю тепла. – Но скоро... скоро мне придется отправить тебя туда.

Отец не испугался. Напротив. На его изможденном лице расплылась удивительно мягкая, светлая улыбка. Улыбка облегчения.
— Я рад... – прошептал он. – О, как я рад, Вики.

— Но... ты умрешь, – выдавила она, чувствуя, как предательская дрожь бежит по ее спине. Она, убийца ангелов и демонов, дрожала перед слабым стариком.

— Я ждал этого... так долго, – его голос был тихим, но полным странной силы. – Здесь... так одиноко. Так холодно. Так... пусто. Я умер тогда же, когда потерял тебя... и Ребекку. – Глаза его блеснули слезами, говоря о матери Вики. – Вы... вы там? Вместе? Ангелы? – В его взгляде была такая надежда, такая жажда утешения, что Вики почувствовала физическую боль в груди.

Она не могла сказать правду. Не могла разбить этот последний мираж.
— Да, папа, – солгала она, и голос ее звучал чужим. – Мы ждем тебя. Там... мы снова будем семьей. Навсегда.

Улыбка отца стала еще светлее. Он закрыл глаза, как ребенок, готовый уснуть.
— Тогда... я готов, доченька. Я... так устал.

В этот момент скрипнула половица в дверном проеме. Появился Голод. Вики узнала его раньше по запаху – едкому, сладковато-тошнотворному духу дорогих сигарет и чего-то гнилостного, – чем по энергии или силуэту в тени.

— Ты должна сделать то, зачем пришла, Вики, – его голос был усталым, но твердым. В нем не было злорадства, лишь холодная констатация. – Убей его. Сохрани силу. Разве ты забыла наш уговор? Человеческая жизнь... мимолетна. Твоя цель – вечность. Сила. Месть. Его жизнь – ничто в этой игре.

Вики замерла. Но не от его слов. В ее сознании, накаленном до предела, вдруг щелкнула шестеренка. Слишком много совпадений. Слишком точный удар.

— Как... – ее голос был тихим, но как натянутая струна. – Как Чума узнала? Откуда у меня именно эта сила? Кто рассказал ей об этом ? – Она поднялась с колен, медленно разворачиваясь к Голоду. Ее глаза, полные отчаяния секунду назад, теперь были сухими и пронзительными, как ледяные шипы. – Голод?

Голод отвел взгляд. Его обычно насмешливое, надменное лицо вдруг выглядело... усталым. Поникшим.
— Вики... – он начал, но она не дала договорить.

— Ты?! – Она сделала шаг к нему, и в воздухе запахло озоном грозы. Ее метка на рука вспыхнула багровым светом, обжигая кожу. – Ты рассказал ей?! Ты предложил Чуме это... это издевательство в качестве наказания?! Убийство моего отца?!

Голод сжал губы. Его пальцы нервно постукивали по бедру.
— У меня не было выбора! – вырвалось у него, голос сорвался на крик. – Она догадывалась! Потом узнала о силе от Мальбонте! Она собиралась сделать с ней то же, что и с тьмой – вырвать, сломать тебя! Я... – он сделал шаг назад под ее взглядом, – я не мог допустить, чтобы она все испортила! Я рассказал ей, что я дал тебе эту силу! И предложил альтернативу... испытание, от которого она не смогла отказаться! Испытание на верность, которое будет для тебя... показательным.

Глаза Вики заволокла пелена. Но не слез – это был туман безумия , сгущающийся изнутри. Ясность ушла, сменившись всепоглощающим, жгучим гулом. Он нарастал в ушах, заполнял череп, становился шепотом. Шепотом на древнем, отвратительном языке Тьмы, который впивался в мозг, как ржавые иглы. Слова были липкими, гадкими, полными обещаний боли и наслаждения разрушением. *«Убей... Разорви... Сожри... Они предали... Все предали... Отдайся мне...»

— Вики, не слушай его! – Голод бросился вперед, его лицо исказил страх – Он в тебе! Он использует твою ярость!

Но было поздно. Вики уже не управляла своим телом. Лихорадочный жар охватил ее, пот ручьем хлыл по вискам и спине. Ее рука вскинулась сама собой, пальцы сжались в кулак. Невидимый таран чудовищной силы ударил Голода в грудь. Он вскрикнул – не от боли, а от шока – и взлетел назад, пробив насквозь ветхую стену дома, как пушечное ядро. Кирпичи и штукатурка рухнули с грохотом, открыв дыру в бушующий за окном ветер.

Сила, оставшаяся от ангела, пылала в ее жилах, смешиваясь с черной яростью Шепфамалума. Она не думала. Она действовала.

Вики развернулась. Взгляд ее скользнул по лицу отца – мирному, ожидающему. Потом – на кинжал у ее пояса. Он выскочил из ножен с шипением стали. Вики шагнула за кресло. Одной рукой она резко запрокинула голову отца назад, обнажив хрупкую, покрытую старческой кожей шею. В его глазах мелькнуло непонимание, но не страх. Только доверие. Последнее доверие дочери.

— Прости, папа, – прошептала она, и голос ее звучал как скрежет камней. – Мы встретимся. Обещаю.

Лезвие бритвенно-острое, прошедшее через десятки жизней, провело по горлу. Быстро. Чисто. Почти безболезненно.

Старик вздрогнул. Губы его шевельнулись, пытаясь что-то сказать – «спасибо»? «Прощай»? – но только алая пена выступила на губах. Из разреза на шее хлынула темная кровь, заливая кардиган. Свет в его глазах – тот самый, что зажегся при виде дочери – погас. Душа, тонкая, как дымка, выскользнула из измученного тела и растворилась в тяжелом воздухе комнаты.

Вики машинально закрыла ему веки ладонью. Кровь была теплой и липкой на ее пальцах.

Потом она подняла голову. Глаза, темные, как бездонные колодцы, полные кипящей тьмы и безумной ярости, нашли Люцифера. Он все еще стоял у стены, наблюдая, его лицо было каменной маской, но в глазах читалось... удовлетворение?

Ярость, холодная и абсолютная, накрыла Вики с новой силой. Она была уже не для старика. Она была для них. Для предателей. Для тиранов.

— ТЫ! – ее крик разорвал тишину дома. Она двинулась к нему, не шагом, а плыла, как призрак гнева. Люцифер лишь усмехнулся, приняв боевую стойку. Но Вики не стала драться. Ее рука вскинулась. Та же невидимая сила, что швырнула Голода, вырвала Люцифера из его позиции и выбросила через ту же дыру в стене, прямо в заросший бурьяном двор. Он рухнул на землю с глухим стоном.

Вики вышла вслед. Ветер трепал ее волосы, грозовые тучи клубились над головой, готовые разверзнуться. Она поднялась над Люцифером, который пытался подняться. Темная энергия, подпитанная Шепфамалумом и остатками ангельской силы, клубилась вокруг нее, как предгрозовая туча. В поднятой руке сгустился шар черно-багровой энергии, испещренный молниями ненависти. Ее глаза были бездной.

— Я УБЬЮ ТЕБЯ! – закричала она, и голос ее звучал как рев тысячи демонов, смешанный с ее собственным отчаянием. – КАК УБИЛА ТВОЕГО ОТЦА! А ПОТОМ – ЧУМУ! Я ВЫРЕЖУ ВАС ВСЕХ ДО ЕДИНОГО! Я...

Удар пришелся сбоку. Неожиданный, сокрушительный. Несколько ребер хрустнуло. Воздух вырвался из легких. Мир завертелся. Темная энергия погасла в ее руке. Ее вырвали из яростного пике, подняли высоко в нависающие тучи. Сильные руки обхватили ее. Запах дорогих сигарет, крови и чего-то безнадежно знакомого. Голод.

— Заткнись, глупая! – прошипел он ей в ухо, унося прочь от дома, от мертвого отца, от торжествующего Люцифера, в грохочущую, темную высь. – Ты еще жива. Это пока главное.

***

Земля встретила их жестким ударом. Вики, не дав себе опомниться, резко вырвалась из его рук, оттолкнув Голода в грудь со всей силы, на какую была способна. Тот отшатнулся, сделав пару шагов назад, но не сопротивлялся. Он стоял, опустив взгляд в пыльную, растрескавшуюся землю, плечи его были ссутулены не от удара, а от тяжести свершившегося.

— Доволен? — ее голос не кричал. Он был низким, хриплым, просквоженным такой ледяной ненавистью, что казалось, воздух вокруг покрывается инеем. — Твой гениальный план свершился. Я убила. Снова. Как хорошая, послушная собачка. Теперь я пойду и дальше буду исполнять свою «миссию», как ни в чем не бывало. Как ты и хотел.

Она подошла к нему вплотную, заставляя поднять взгляд. Ее глаза были пусты, как выжженная пустошь, но в глубине тлели угли адового пламени.

— У меня не было выбора! — голос Голода сорвался, в нем впервые зазвучали отчаянные, живые нотки. Он не оправдывался, он констатировал жуткий факт. — ты скоро стала бы Чуме ненужной ношей, я это видел! Она и так тебе не доверяет, Вики! Она знает! Знает, что ты скрываешь от всех темницу Шепфамалума в себе! А Смерть... — он сглотнул, и в его глазах мелькнул настоящий, первобытный страх, — Смерть беспристрастен. Она не играет в игры. Он просто заберет всё. Твою силу. Твою жизнь. Твою душу. Я пытался... я пытался выбрать наименьшее из зол!

Вики издала короткий, истерический, обрывающийся смешок. Он звучал горько и нелепо. Она отступила на шаг, а потом еще, широко разведя руки, будто представляя ему сцену из адского спектакля.

— Ты говоришь, что не виноват в смерти моего отца? — ее голос дрогнул, но не от слез, а от невыразимой горечи. — Оглянись вокруг, Всадник!Ты это видишь? Видишь?! — она почти выкрикнула последнее слово, указывая на руины.

А вокруг был хаос. Тихий, мертвый хаос. Пустынные улицы, заваленные обломками и ветками мертвых деревьев. Скелеты домов с пустыми глазницами выбитых окон. Ржавые остовы машин, намертво вросшие в асфальт. Ветер гулял по этому кладбищу былой жизни, поднимая вихри серой пыли и пепла. Пахло гарью, тлением и безнадежностью.

— Это и есть результат ваших действий! — ее слова падали, как удары молота. — И моих! И Мальбонте! Мы вместе, рука об руку, привели человечество к краю! Мы выпустили на них эту болезнь, эту тьму! Смерть моего отца... — голос ее на мигу сломался, — это лишь капля в том море крови ,что мы пролили! Море, из которого нам уже никогда не выбраться! Мы не спасители и не правители. Мы могильщики. И ты предлагаешь мне выбирать между одним могильщиком и другим?!

Не дожидаясь ответа, она резко оттолкнулась от земли. Крылья из тьмы и ярости выросли за ее спиной, и она взмыла в небо, уносясь прочь от этого места, от этого человека, от призрака отца. Она летела не видя цели, движимая лишь слепым, животным желанием — быть подальше.

Она опустилась на острый конек крыши сгоревшего особняка. Черепица крошилась под ее ногами. Одну ногу она свесила вниз, в пустоту, вторую подтянула к себе, обхватив колено руками. Запекшаяся кровь на ее пальцах и рукавах была темно-бурой, почти черной на фоне серого неба. Она не смотрела на нее. Разве ей впервые пачкать руки? Весь этот вид с высоты, все ее действия — разве не к этому она шла? Ее цель — посадить настоящего Отца (Шепфамалума) на трон и сесть у его ног, наблюдая, как горят последние города. Ей не должно быть больно. Это слабость. Это иллюзия.

Она смотрела на Сиэтл. Вернее, на то, что от него осталось. Он никогда еще не был таким серым . Цвета исчезли, остались лишь оттенки пепла и развалин. С некоторых крыш все еще поднимался дым — одни дома догорали, другие уже давно обратились в прах. Кое-где виднелись чуть менее пострадавшие здания, но и они были мертвы, с зияющими черными проемами вместо окон. Город-призрак. Памятник ее «великой» миссии.

И вдруг тишину мертвого города разорвал звук.

Тяжелый, дробный, металлический СТУК. Не гром. Не землетрясение. Это был ритмичный, чудовищный гул, будто в небесах билось гигантское механическое сердце. Вики инстинктивно вжалась в черепицу, подняв голову.

Из-за клубов дымных туч, низко и неумолимо, выполз Самолет. Не пассажирский лайнер, не знакомый силуэт. Это был тяжелый, угрюмый стратегический бомбардировщик, несущий на своих крыльях смертельный груз. Он прошел прямо над ее головой, так низко, что она почувствовала вибрацию в костях, а грохот двигателей на мгновение оглушил ее.

И следом, словно в ответ, завыла сирена. Пронзительная, леденящая душу, она поднялась из нескольких точек города сразу, сливаясь в один сплошной вопль ужаса. Это была не обычная сирена штормового предупреждения. Это был звук воздушной тревоги. Звук, который она слышала лишь в старых фильмах.

И тогда, внизу, среди развалин, началась метель.

«Война».

Слово пронеслось в ее голове беззвучно, но с ясностью удара колокола. Это не была их война, Всадников. Это была война людей. Последних выживших. Воюющих друг с другом за последние ресурсы, за кусок чистой земли, за право просто дышать под этим опозоренным небом. И самолет в небе был не спасением. Он был вестником нового витка этого ада. Бомбардировщиком, готовым стереть с лица земли очередной квартал в борьбе за то, что уже не имело значения.

Она сидела на крыше, вся в крови отца, а над руинами ее дома, ее города, ее прошлого и будущего, начинали рваться первые снаряды. Глухие, отдаленные взрывы. Новые столбы дыма, встававшие на месте тех, что уже едва тлели. И она понимала, что это — закономерный финал. Ее «миссия» привела мир не к новому порядку, а к агонии. И ее отец был лишь первой, самой беззащитной жертвой в бесконечной череде жертв, которую она помогла запустить.

В ушах стоял оглушительный гул самолета, вой сирен и нарастающий грохот бомбежек. Но сквозь этот адский шум прорвался другой голос. Тихий, влажный, шепчущий прямо в самое нутро ее сознания. Голос из самой страшной темницы ее души.

«Что нужно сделать со старым, прогнившим лесом, моя дорогая, чтобы посадить новый?» — вспомнила она его слова, произнесенные с той ужасающей, отеческой нежностью, незадолго до того, как он отправил ее на небеса — в самое пекло войны.

Ее собственный голос, отрешенный и покорный, эхом отозвался в памяти: «...Сжечь лес»

«Вот именно. Поэтому ты и моя настоящая дочь» — просипел он, и его удовлетворение было страшнее любой пытки.

И сейчас, глядя на горящий город, на этот дымящийся погребальный костер человечества, она наконец увидела этот «старый лес». Не абстракцию. Не метафору для безликой «слабости». Это были не просто деревья. Это были ее улицы. Ее школа, где она впервые украдкой посмотрела на мальчика. Ее парк, где отец качал ее на качелях, смеясь так громко, что пугал голубей. Кафе, где она целовалась с первой любовью. Библиотека, где мечтала о другом будущем. Дом ее родителей. Дом ее отца. Всё это было тем самым «старым лесом», который нужно было уничтожить.

И она помогла его поджечь.

Губы ее шевельнулись беззвучно, а потом выдавили из себя шепот, который заглушил все взрывы мира:

— ...Сжечь лес.

В этих двух словах заключалась вся чудовищная правда ее пути. Вся философия Шепфамалума, принятая ею когда-то как откровение, теперь предстала в своем истинном виде — нагой, ужасающей, очевидной. Это не было великим очищением. Это был армагеддон , который она принесла в мир по чужой указке, приняв его за свою волю.

И самое ужасное было в том, что в глубине души, под всей этой болью, ненавистью и осознанием, Шепфамалум ликовал. Этот хаос, эта боль, это горькое прозрение — всё это было ему сладчайшей музыкой. Он добился своего не только в мире, но и в ней. Она смотрела на гибель всего, что любила, и повторяла его же чудовищную мантру.

Она была его дочерью. И теперь понимала, что это значит.

***

Когда Голод опустился рядом на шершавую черепицу, Вики даже не пошевелилась. Не потому что не заметила — ее восприятие было настолько обострено, что она чувствовала смещение воздуха от его движения, уловимый запах пепла и дорогого табака, въевшийся в плащ. Просто ей было все равно. Время растянулось, стало вязким и тягучим. Вой сирен давно стих, сменившись зловещей, гнетущей тишиной, которую нарушал лишь далекий грохот да свист ветра в руинах. Ее собственные эмоции, еще недавно бурлящие белой яростью и черным отчаянием, улеглись, схлынули, оставив после себя пустынное, каменное спокойствие. Пустоту, в которой не было места даже гневу.

Голод потянулся за портсигаром. Его пальцы, обычно такие точные и быстрые, на миг замерли в воздухе, наткнувшись на ее руку, лежащую на колене. Рукав был закатан, кожа — испачкана засохшими, темно-бурыми разводами и брызгами. Его кровь? Нет. Отца. Он на мгновение застыл, глядя на этот ужасающий артефакт их общей вины.

— Поделишься? — голос Вики прозвучал хрипло, без всякой интонации, словно сквозь сон.

Голод лишь кивнул, слишком резко. Достал одну сигарету, на автомате сунул ее в собственный рот, затем, спохватившись, — вторую, протянул ей. Пальцы его чуть дрогнули, когда он взял зажигалку. Он ожидал, что она сама поднесет огонь, но Вики лишь наклонилась к нему, чуть выдвинув подбородок. Ее глаза, пустые и усталые, смотрели куда-то сквозь него. Этот жест — не просьба о помощи, а молчаливое принятие ее — был непривычен, почти интимен. Ему, существу, привыкшему к дистанции, к тому, чтобы его боялись, было не по себе от этой хрупкой, окровавленной близости. Но он щелкнул зажигалкой, прикрыл ладонью ветер, поднес огонь к кончику ее сигареты. Она глубоко затянулась, запрокинула голову и выпустила плотную струю дыма в холодное, темнеющее небо.

Наступал вечер. Багровые полосы заката медленно тонули в пепельной дымке над горизонтом. Они сидели на краю крыши, два силуэта на фоне гибнущего города, куря молча. Со стороны это могло бы сойти за кадр из какого-нибудь упаднического подросткового сериала про потерянное поколение — двое неудачников, бунтующих против всего мира. Но если приглядеться ближе — к засохшей крови на их одеждах, к слишком взрослой, мертвенной усталости в глазах, к самим этим лицам, несущим печать веков, — сразу становилось ясно, что это не сериал. Это был эпилог к многотомной эпопее предательств, войн и боли. Финал, который оказался тихим и бесславным.

Голод, нервный, за время молчания выкурил одну сигарету за другой, смяв три окурка и отправив их в пропасть под ногами. Потом вдруг нарушил тишину, его голос прозвучал неожиданно громко в звенящей тишине:

— Кем бы ты стала, если бы не умерла тогда?

Вики медленно повернула к нему лицо, изогнув бровь в немом вопросе. В ее взгляде не было интереса, лишь легкое раздражение на прерванный покой.

— Мне интересно, — продолжил он, избегая ее взгляда, глядя куда-то вдаль, на дымящиеся руины. — Кем ты хотела быть. Я недавно... узнал слово «мечты». Хочу понять, что оно значит для людей. Ты ведь раньше тоже была человеком.

Вики тяжело выдохнула, и дым смешался с парой от ее дыхания на холодном воздухе. Она отвела взгляд, уставившись в темнеющий переулок внизу, будто пытаясь разглядеть в нем призраков прошлого.

— Я плохо помню, — начала она монотонно, словно зачитывая доклад. — Отдельные обрывки. Кажется... я ходила на стажировку в художественную галерею. На последних курсах. Думала, после защиты диплома остаться там работать. Владелец... он же был моим профессором... — она на мгновение замолчала, пытаясь вспомнить его лицо , но не получалось, — ...говорил, что у меня талант. Чувствовать композицию. Видеть историю за линиями.

В голове всплывали обрывки: запах старой бумаги и лака для пола, тяжелые рамы, холод паркета под тонкой подошвой туфель, ощущение тихого трепета перед настоящим искусством. Но картинка не складывалась в целое. Это были разрозненные кусочки пазла от другой, чужой жизни, которую у нее украли.

Голод вдруг резко встал, смахнул пепел с колена и швырнул окурок вниз с какой-то лихой озлобленностью. Затем обернулся к ней и протянул руку — решительно, почти повелительно.

— Летим.

— Куда? — Вики нахмурилась, ее каменное спокойствие дало трещину. В его тоне снова зазвучали знакомые нотки безумных импровизаций.

— В ту галерею. Хочу на нее посмотреть. А ты? — Он смотрел на нее с странным вызовом, смесью любопытства и того самого разрушительного импульса, что всегда вел их обоих.

Вики колеблась секунду, ее взгляд скользнул с его лица на протянутую руку, потом на свою окровавленную ладонь. Что они вообще могли найти там, в пепле? Но сидеть на этом проклятом краю тоже не было сил. С молчаливым, усталым вздохом капитуляции она протянула ему свою руку.

Его пальцы сомкнулись вокруг ее запястья. Но это не был захват, не была железная хватка соратника или надзирателя. Его прикосновение было... неожиданно нежным. Твердым и надежным, но без силы, будто он боялся сломать хрупкую птичью кость. И в то же время в этом прикосновении чувствовалось странное, почти жадное удовольствие от тепла ее кожи, от живого пульса, бьющегося под пальцами. Он не просто подал ей руку, чтобы поднять. Он держал ее.

И затем он рванул вверх, поднимая их обоих в наступающую ночь. Они улетели прочь от крыши, оставив позади сигаретный пепел и призрак несостоявшейся жизни, держась за руки как самые странные, самые потерянные сообщники на свете.

***

Вики и Голод стояли перед заброшенным, частично сгоревшим зданием, чей обугленный скелет упирался в хмурое небо. На облупленном фасаде болталась облезлая занавеска, когда-то белая, а теперь серая от копоти и времени, с едва угадывающейся надписью «Картинная галерея». Стеклянные двери и окна были выбиты, оставляя зияющие, острыми зубами черные пустоты, сквозь которые изнутри пробивался тусклый, пыльный свет, словно здание с трудом дышало.

Воздух был густым и горьким — привкус пепла, смерти и забытых надежд. Они переглянулись, и в этом мгновенном взгляде был целый диалог: усталое упрямство в глазах Вики и молчаливое, аналитическое любопытство в холодном взоре Голода. Без слов, движимая каким-то внутренним порывом, она сделала первый шаг вперед, хруст раздавленного каблуком стекла прозвучал оглушительно громко в давящей тишине.

Переступив через осколки, словно через руины собственного прошлого, она замерла на пороге. Внутри царил запах — едкая смесь гари, влажной штукатурки и запустения, въевшегося в самые стены. Обои свисали клочьями, обугленные края их почернели и свернулись. Стены, которые должны были хранить красоту, были испещрены трещинами и грязью. Картины исчезли, скорее всего, украдены мародерами, а те немногие, что остались, были изуродованы огнем — краски сползли, оплавились, оставив лишь призрачные воспоминания о сюжетах.

На полу, в самом центре зала, лицом вниз, лежала одна-единственная картина, словно намеренно отвергая любое внимание, стыдясь своего уцелевшего состояния. Пыль лежала на ней саваном.

Сердце Вики сжалось. Она медленно присела на корточки, движения её были почти благоговейными. Осторожно, кончиками пальцев, она подняла холст, ощущая шероховатость старого полотна и хрупкость позолоченной рамы. Она сдула пыль с поверхности, и из-под серого налета проступили краски.

Подпись внизу, выведенная изящным, старомодным почерком, гласила: «Metamorphosis of the Surinam Butterfly». Дыхание Вики застряло в горле. Она замерла, уставившись на изображение. На ветвях тропического куста росли крупные, сочные зеленые листья, а среди них, как священная мистерия, разворачивалась вся жизнь бабочки. Внизу — крошечные, почти невесомые жемчужные яйца. Чуть выше — извивающаяся, жадная к жизни зеленая гусеница. Еще выше — неподвижная, загадочная куколка, похожая на каплю драгоценного янтаря, в которой творилось чудо преображения. И на самом верху, венчая этот цикл, — сама бабочка, только что расправившая хрупкие, невероятные крылья, испещренные синими и оранжевыми витражами, которые почти светились изнутри на фоне густой зелени. Это было одновременно просто и бесконечно сложно, глубоко знакомо, будто маленькая ветка намеренно открывала свои сокровенные тайны лишь тому, кто готов увидеть.

— Мария Сибилла Мериан... — имя сорвалось с её губ шепотом, полным такого пиетета, что Голод на мгновение отвлекся от изучения обстановки. Вики с трудом отвела взгляд, ощущая странное щемящее чувство в груди. — ...она была моей любимой художницей. В прошлой жизни.

Голод, внимательно наблюдавший за ней, слегка нахмурился. Его бледное, аскетичное лицо выражало не недоумение, а скорее интенсивный процесс сопоставления данных.

— Ты же знаешь, что это? — в её голосе прозвучал едва уловимый вызов, будто она проверяла, способен ли он понять что-то столь... человеческое.

— Не сомневайся, знаю, — ответил он, и в уголках его губ дрогнула тень улыбки, быстрой и холодной, как вспышка света на лезвии.

Вики не стала комментировать. Она поднялась и медленно пошла вдоль стен, внимательно вглядываясь в уцелевшие фрагменты фресок, в почерневшие холсты. Она будто искала в них не изображения, а опору, якорь, который удержал бы её в бурном море воспоминаний, нахлынувших с этой картиной.

— Почему она тебе нравилась? — спросил наконец Голод, нарушая тягучую тишину. Его голос прозвучал неожиданно громко, но в нём не было привычной повелительности, лишь плохо скрываемое любопытство.

Вики резко развернулась к нему. На её лице вспыхнула нервная, отстраненная улыбка, не достигающая глаз.

— Слушай, если ты думаешь, что я пытаюсь вот этим всем — тут она махнула рукой вокруг, — успокоиться, чтобы не наброситься на Люцифера с кулаками прямо сейчас... Можешь не волноваться. Я держу себя в руках. Я его пока не убью.

Голод слегка обиделся, и его тонкие губы сжались в узкую ниточку. Он скрестил руки на груди, и его длинные, бледные пальцы сжали его же собственные локти.

— Ты правда думаешь, что я с тобой только ради этого? Что мои интересы столь примитивны и прямолинейны?

— В целом? Нет, — Вики пожала плечами, и её взгляд снова уплыл к картинам. — Я ведь единственная, на кого не действует твоя энергия. Ты сам сказал, что это делает меня... интересной. Живым образцом.

— Вот именно, — он кивнул, и его пронзительные глаза не отрывались от её профиля. — Люцифер тут ни при чём. Я просто... — он сделал редкую для себя паузу, подбирая слова, — хочу понять. Узнать больше о людях. Знаю, с моей стороны это звучит нелепо, но мне искренне интересно, как эти хрупкие, мимолетные существа существуют. Что они чувствуют. Ты хоть и называешь это «прошлой жизнью», но она у тебя была.

В его голосе прозвучала неподдельная, почти научная жажда знания, лишенная насмешки.

— Мало что помню... — призналась Вики, и её тело на мгновение замерло, будто она прислушивалась к эху внутри себя.

Внутри её сознания, холодного и отточенного Всадника, промелькнула ядовитая мысль: «Зачем Всаднику Апокалипсиса, воплощенному Голоду, знать о жизни таких ничтожных, преходящих существ, как люди? Шепфамалум, бывало, говорил, что человек — одно из худших его изобретений, ошибка, затянувшаяся из-за собственного упрямства».И всё же это была правда: она родилась человеком, пусть и с каплей крови бессмертных, и прожила настоящую, полную боли и страсти человеческую жизнь. Тогда у неё были чувства, которые разрывали грудь, и были эти картины, созданные с такой душой, что казалось, будто они дышат. Сейчас, глядя на идеально изображенный метаморфоз бабочки, она ощущала смутный отголок того самого чувства — трепета перед чудом жизни.

С почти нежностью Вики осторожно повесила картину на торчащий из стены гвоздь, вернув её в мир, из которого она едва не исчезла.

— Ты спрашивал, почему она мне нравилась? — голос её стал тише, глубже, как будто она говорила не с ним, а с призраком самой себя. — Вся её жизнь была посвящена этому. Изучению и изображению. Она ловила каждую стадию, каждое мгновение превращения — от крошечного яйца до взрослой особи. Она документировала чудо. Бабочки... они всегда вдохновляли меня. Своей хрупкостью и невероятной силой к преображению.

— Бабочки? — Голод скривился, и на его идеально гладком лбу наметилась легкая складка искреннего, неподдельного удивления. В его вселенной, состоящей из власти, интриг и пустоты, не было места для чего-то столь эфемерного.

Вики улыбнулась, и на этот раз в улыбке была капля настоящей, старой грусти. Она слегка качнула головой:

— Людей удивляют самые разные вещи, Голод. Вдохновение не подчиняется логике. Оно может прийти от чего угодно. Даже... от других людей.

Она отвернулась и подошла к другой картине, почти полностью уничтоженной огнем. Уцелел лишь уголок — часть лица молодой девушки, смотрящей на море. И этого было достаточно. В памяти Вики, острой и болезненной, как заноза, всплыл незаконченный портрет. Холст, стоявший в её старой мастерской, на котором она так и не смогла дописать глаза — самые живые, самые добрые глаза, которые она когда-либо знала , как минимум тогда они были такими.

— После смерти мамы я рисовала её больше, чем бабочек, — её голос сорвался, стал хриплым. — Я пыталась запомнить её живой. Улыбающейся, светящейся. А не той, иссохшейся, прозрачной тенью, которой она стала в конце... Я пыталась поймать её жизнь на холст, чтобы она не ушла совсем.

— Твоя мать...? — Голод сделал шаг ближе, и в его обычно бесстрастном тоне появилась осторожная, почти человеческая нота.

— Ребекка. Да, — Вики горько усмехнулась. — Вы все её прекрасно знаете. Великая, могущественная. А я продала все свои картины, все её драгоценности , отменила свою первую выставку... именно здесь, в этой галерее, — она с силой ткнула пальцем в пыльный пол, — только чтобы найти деньги на лечение. На бесполезное, никчемное лечение.

— Люди бывают отчаянными, — тихо, без всякой оценки, просто констатируя факт, произнес Голод.

— Да... — выдохнула она. — Я знала, что она умрет. У неё был рак четвёртой стадии, метастазы почти во всех лимфоузлах... Её тело было уже не её телом. Она была ходячим мертвецом, а мы с отцом... мы всё ещё цеплялись за призрачную надежду. И... в итоге она умерла. А мы остались ни с чем. В полной, абсолютной нищете. — Вики глубоко вздохнула, подняв глаза к почерневшему потолку, словно взывая к небесам, которых давно не признавала. Потом её  взгляд упал на Голода. — Вот такая она, человеческая жизнь. Красивая, яркая и бесконечно жестокая. Сомневаюсь, что сейчас, после всего, стало хоть немного лучше.

Голод замялся. Он смотрел на неё так пристально, будто пытался разложить её боль на составляющие, проанализировать, как химическую формулу. Наконец он спросил, и его вопрос прозвучал совершенно неожиданно:

— А сейчас... ты рисуешь?

Вики издала короткий, сухой, лишенный всякой радости смешок:

— Мои руки сейчас годятся только для того, чтобы ломать и убивать. Что ты несешь?

— И всё же, — он настаивал с непонятным упрямством, — ты любила это. И ты умела. Я в этом уверен. Навык такого уровня никуда не исчезает. Он становится частью плоти. Частью взгляда.

— Кому это сейчас нужно? — её голос прозвучал снисходительно, устало, будто она объясняла что-то очевидное ребенку.

— Мне. — слово прозвучало резко, отрывисто, почти как приказ, но в нём слышалась какая-то странная надтреснутость.

Она медленно подняла на него взгляд, удивлённо приподняв бровь.

— Я бы хотел... чтобы ты нарисовала меня.

Если бы Вики не знала, что перед ней один из четырех Всадников Апокалипсиса, древняя сила разрушения и жажды, она бы поклялась, что он произнес эти слова с неловкостью и какой-то невероятной, неуместной робостью.

— Зачем... тебе это? — она не понимала. Её мозг, заточенный на тактику и выживание, отказывался обрабатывать этот запрос.

— Хочу увидеть себя твоими глазами, — ответил он просто, и в этой простоте была бездна какого-то невысказанного одиночества. — Каким я предстаю в твоём восприятии. Не оружием, не силой... а просто... собой.

Они молчали несколько минут. Тишину нарушал лишь сквозняк, гулявший по пустым залам и шелестящий обугленными клочьями обоев. Наконец Голод, словно спохватившись, что совершил ошибку, показав уязвимость, резко развернулся.

— Знаешь... забудь. Нелепая идея. Пойдём уже, а то Чума, наверное, заждалась.

Но Вики уже не слышала его слов до конца. Она ещё раз обвела взглядом разрушенную галерею, остановившись на картине Мериан, на раме которой осталась маленькая, алая капля крови с её порезанного о стекло пальца. Кровь на искусстве, вечности — идеальная метафора для её нынешней жизни.

Она тяжело вздохнула, ощущая странную, давящую тяжесть на душе, и шагнула за Голодом в разверзающийся портал. Но в памяти её осталось не ощущение пепла и разрушения, а это странное, щемящее чувство — чье-то бесконечное, вселенское одиночество и желание быть увиденным, понятым, зафиксированным не взглядом подчинения или страха, а взглядом художника, который обычно видит лишь то, что подлежит уничтожению. Жажда быть не силой, а формой. Не Голодом, а просто... кем-то.

***

Воздух в тронном зале Чумы был густым и тяжёлым, пахнущим озоном после магии и холодным, безжизненным камнем. Тени, словно живые, извивались у подножия её трона, высеченного из осколка павшей звезды. Вики стояла неподвижно, ощущая ледяную тяжесть её взгляда на себе.

— Я жду от тебя действий, змейка, — голос Чумы прозвучал не громко, но каждый слог отдавался в костях Вики ледяным эхом, будто скрежет стали по камню. — Больше я ждать не могу. Последний Всадник на свободе... Пришло время принести конец этому миру, и ты мне должна помочь, украв Горн.

Она медленно поднялась с трона, и её высокая, поджарая фигура казалась воплощением самой тени. Она сделала шаг вперёд, и холодный пол покрылся инеем под её босыми ногами.

— ...Или мне придётся тебя заменить.

Угроза повисла в воздухе, острая и неоспоримая. В горле Вики встал ком. Мысль, ясная и дерзкая, пронзила её мозг: «Почему бы тебе самой не напасть на Орден, чтобы забрать Горн? Ты всемогуща. Ты боишься их?» Но произнести это вслух значило подписать себе смертный приговор. Вместо этого она лишь стиснула пальцы так, что ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы на коже, и стояла, опустив взгляд, скрестив руки на груди в попытке хоть как-то защититься от этого всепроникающего давления.

— Я всё сделаю, — её собственный голос прозвучал чужим, механичным, лишённым всяких эмоций. Голос солдата, получившего приказ.

— Ты уж постарайся, — Чума сладко протянула слова, и в её улыбке не было ничего, кроме лютого холода. — Убив отца, ты доказала свою преданность. Так что не разочаруй меня сейчас.

«Вопрос в том, — ядовито сверкнула мысль в голове Вики, — преданность кому?»

Вики лишь кивнула, не в силах вымолвить больше ни слова. Она резко развернулась, чувствуя, как её мышцы напряжены до дрожи, и направилась к массивным дверям, ведущим из зала. Краем глаза она бросила последний взгляд на Голода. Он стоял в углу, сливаясь с тенями, его лицо было бесстрастной маской, но в глазах, казалось, плескалось что-то тёмное и неспокойное.

Уже у самых дверей, положив руку на холодную металлическую ручку, Вики остановилась. Она не обернулась, не подняла глаз, но слова, тихие и чёткие, прозвучали не в ушах, а прямо в сознании Мальбонте, ударом отточенной иглы:

«Похоже, с каждым разом наши цели всё сильнее расходятся.»

Не дожидаясь ответа, который мог быть лишь молниеносной и смертельной карой, она рывком распахнула дверь и вышла, оставив за спиной ледяную тишину тронного зала и невысказанный вызов, витающий в воздухе.

***

Вики прилетела на остров в тот странный, подвешенный час, когда ночь уже начинает терять свою власть, но день еще не вступил в полные права. Небо на востоке тронулось слабым пепельным светом, и длинные тени цеплялись за землю, не желая отпускать. Воздух был холодным и влажным, пахнущим морем и пеплом — тревожным, предгрозовым сочетанием. Перед вылетом она заскочила в пустой кабинет, и наспех сменила одежду. Форма, пропахшая дымом и следами чужой крови, была скомкана и заброшена в самый дальний угол шкафа. Теперь на ней были простые темные брюки и свитер, не привлекающие внимания, не несущие на себе улик.

Гул тревоги она услышала раньше, чем увидела огонь. Это был не просто шум — это был низкочастотный гул паники, в котором тонули отдельные крики, топот бегущих ног и треск ломающегося дерева. Затем ее обдало волной тепла — неестественного, сухого, жаждущего жара. И только потом она увидела пламя. Оно било из-за крыш в центре города, яростное и живое, и его отсвет уже танцевал на стенах дальних домов, играя зловещими оранжевыми бликами.

Она ускорила полет, и перед ней открылась площадь. Сердце города было объято хаосом. Люди метались, таская воду, но их усилия казались жалкими и бесполезными против разгулявшейся стихии. И тогда ее взгляд упал на эпицентр. Штаб-квартира Ордена. Тот самый дом, над которым реял их символ, теперь был гигантским факелом. Но это было не самое страшное. Пламя, яростное и умное, уже перекинулось на соседние здания, и его щупальца жадно лизали стены, перепрыгивая через узкие улочки с пугающей скоростью.

«Он быстрый, — холодно констатировал внутренний голос. — Целенаправленный. Не похоже на случайность. Это атака».

— Вики!

Голос прозвучал как выстрел. С неба, разрезая задымленное марево, камнем упала Ребекка и встала перед ней, перекрывая вид на пожар. Ее лицо, обычно такое собранное и строгое, было искажено усталостью и копотью. Заплатки пота и сажи проступали на лбу и щеках.

— Что ты здесь делаешь? — ее голос был хриплым от дыма, в нем звучали не вопросы, а обвинение и тревога.

— Я увидела пожар... — начала Вики, но Ребекка грубо перехватила ее за локоть.

— Отойди! Это опасно!

Ее хватка была железной, не оставляющей пространства для спора. Она почти потащила Вики прочь от жара, в тень какого-то уцелевшего дома на отдаленной улице. Только здесь, в относительной тишине, Вики разглядела ее по-настоящему. Ребекка дышала прерывисто, глубоко, ее плечи поднимались и опускались в такт тяжелому ритму. Она выглядела так, будто только что вышла из многочасового боя, а не занималась эвакуацией. Каждая мышца на ее лице была напряжена до предела.

— Почему ты не в больнице? — снова спросила Вики, на сей раз с искренним недоумением. Казалось бы, куда логичнее было бы раненой находиться под присмотром.

Ребекка фыркнула, и в этом звуке слышалось горькое презрение к самой ситуации.

— Какая больница, Вики? Черт возьми, я одна из предводителей! — она провела рукой по лицу, оставляя новые размазанные полосы. — Пока нет Эрагона, все на мне. Эвакуировала бессмертных из ближайших домов, потом бежала слать срочное письмо ему. Некогда быть раненой.

Она оперлась ладонью о шершавую стену дома, будто ища в ней опору.

— А на твой вопрос... — Ребекка мотнула головой в сторону пылающего центра. — Эрагон перед отлетом поставил энергетический купол на штаб. Потому что там Горн. Кто-то очень сильный захотел туда проникнуть. Попытался уничтожить купол силой. Столкновение энергий и дало эту... вспышку. Этот ад. Мы с Винчестором пытались его сдержать, локализовать... — ее голос дрогнул от бессилия. — Не вышло.

— Но энергию может нейтрализовать только энергия, ее создавшая, — раздался спокойный, глубокий голос за спиной Вики.

Она обернулась. Винчесто подошел бесшумно, как всегда. Его взгляд был пристальным, анализирующим, но в уголках глаз залегла усталость. Он коснулся плеча Ребекки — жест короткий, но полный молчаливой поддержки.

— Держишься? — спросил он тихо.

Та кивнула, выпрямляясь и пытаясь вернуть себе вид командира. Винчестор перевел взгляд на Вики, и та, предвосхищая вопрос, быстро бросила:

— Со мной все нормально. Цела.

— Поскорее бы он уже прибыл, — прошептала Ребекка, не отрывая глаз от огненного шторма. В ее голосе звучала мольба. — Я пыталась хотя бы удержать его в каких-то рамках, не дать расползтись дальше... но сила, стоящая за этим, слишком велика.

— Похоже, шпион никуда не уходил с острова, — мрачно заключил Винчесто. — А те парни...они были лишь пешками. Отвлекающим маневром. Жертвами.

Вики слушала, сохраняя на лице маску спокойного участия. Но внутри все закипало. Это была она. Чума. Кто еще мог обладать такой силой и такой ненавистью? Кто еще мог так мастерски испортить все ее тщательно выстроенные планы? Гнев поднимался по позвоночнику горячей волной, сжимая горло. Желание найти и разорвать обезумевшую всадницу и того жалкого посланца, что чуть не выдал ее , было почти физическим.

Она могла бы попытаться сейчас. Сделать шаг вперед и поглотить эту вышедшую из-под контроля энергию, погасить ее своей собственной, куда более темной и древней силой. Но легенда, ее прикрытие, не позволяла. Она всего лишь неопытная бессмертная, едва начавшая раскрывать свои силы. Так что ей оставалось лишь стоять и смотреть, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони.

На площадь, к их маленькой группе , подошли еще двое. Элиза, ее походка все такая же вальяжная и неспешная, будто она вышла на прогулку, а не бежит из огненного ада. Но эта показная расслабленность не могла скрыть напряжение в каждом мускуле, а ее глаза, обычно полные насмешки, сейчас были серьезны и широко раскрыты. Рядом с ней шагал Мамон, его массивная фигура казалась еще больше отбрасываемой им тени.

— Это просто кошмар какой-то, — произнесла Элиза, и ее голос, для разнообразия, был лишен привычного сладковатого подтекста. Она прикусила губу, глядя на то, как рушится их дом.

— Слава богу, дети уже в безопасном месте, — добавил Мамон, но в его низком басе тоже звучала тревога, тяжелая и глубокая, как гул под землей. — Если бы эта энергия, эта вспышка... если бы она коснулась их... регенерация заняла бы недели, если не месяцы. Последствия могли бы быть необратимыми.

— Как Мими? — спросила Ребекка, не глядя на них, все еще следя за пожаром.

— С Сэми, Ади и Дино. В убежище, подальше отсюда, — ответила Элиза и тут же перевела взгляд на Вики. — И тебе бы, милая, тоже стоит отправиться туда. Здесь не место для... — она запнулась, подбирая слово.

— Для таких как я? — холодно закончила за нее Вики. — Со мной все в порядке, Элиза.

— Ничего не в порядке! — вспыхнула та, и ее маска окончательно спала. — Мы на грани! На грани потери последнего сдерживающего фактора для Всадников! Если Горн...

— Он будет в ярости, — мрачно, словно констатируя погоду, произнес Винчесто . — Когда вернется и увидит это.

Но его слова повисли в воздухе, потому что Мамон, обычно такой невозмутимый, замер и уставился в небо. Он не двигался, его взгляд был прикован к одной точке, будто он читал там невидимые остальным знаки.

— Что с тобой? — спросила Ребекка, следя за его взглядом.

Мамон медленно, очень медленно повернул к ним голову. Его лицо было невозмутимо, но в глазах стояла какая-то древняя, первобытная уверенность.

— Это... — он сделал паузу, — вы сейчас и узнаете.

Все замолкли. И тогда они почувствовали это — даже раньше, чем увидели. Воздух изменился. Он стал гуще, тяжелее, заряженным могучей силой, от которой закладывало уши и вибрировала земля под ногами. Давление скачкообразно возросло.

Все, как один, подняли головы.

Он парил высоко в небе, над самым центром площади, над клубами дыма и языками пламени. Его огромные крылья, расправленные во всю мощь, на мгновение затмили собой слабеющий свет зари. Эрагон. Он смотрел вниз на горящий штаб, и его лицо было каменной маской невозмутимости. Но затем его глаза — те самые, что обычно смотрели с холодной отстраненностью, — начали меняться. Они стали заполняться светом. Ослепительным, чистым, всепоглощающим белым светом, который выжег бы сетчатку смертному. Они стали двумя маленькими солнцами в его лице.

Он поднял руку. Длинные, изящные пальцы скрестились в сложном, древнем жесте. И он заговорил. Его голос был тихим шепотом, но этот шепот пронесся над островом, проник в каждую щель, в каждое ухо. Он звучал на языке, который никто, кроме него и, возможно, самых древних из бессмертных, не мог понять. Древнеангельском. Слова были полны власти и команды, они вибрировали в самой основе мироздания на этом клочке земли.

В этот момент Вики почувствовала странный, навязчивый зуд там, где под кожей скрывалась ее метка. Она не горела, как это бывало раньше при его силе. Нет. Она... откликалась. Словно что-то древнее и темное внутри нее пробуждалось на его зов, отвечало на его мощь своей собственной, спрятанной глубоко. Это было неприятно, настораживающе.

Эрагон разжал пальцы.

И огонь... исчез.

Не стал затухать, не стал медленно угасать. Он просто перестал существовать. Один момент — бушующее море пламени, пожирающее все на своем пути. Следующий миг — лишь обугленные, дымящиеся руины, тишина и рассеивающийся дым. И абсолютная, оглушительная тишина, нарушаемая лишь треском остывающих балок. Он сделал это так легко, так буднично, словно не приложил ни малейшего усилия.

Он спустился на землю в центре площади. Его крылья сложились за спиной. Свет медленно угас в его глазах, открывая взгляд, холодный, как лед, и острый, как скальпель. Ребекка и Винчесто, не сговариваясь, сделали шаг вперед, чтобы встретить его. Элиза и Мамон лишь переглянулись — быстрый, понимающий взгляд — и остались на месте, отступив на шаг назад, в тень. Подходить к нему сейчас, в таком состоянии, было бы чистым безумием.

Он окинул их взглядом — быстрым, всевидящим, ничего не пропускающим.

— За мной, — произнес он. Всего два слова. Холодные, резкие, не терпящие возражений. И развернулся, чтобы идти к тому, что осталось от штаба.

Его группа — Ребекка, Винчесто, другие старшие члены Ордена — молча двинулись следом, отдаваясь воле своего лидера.

Вики осталась стоять на месте. Ярость, которую она с таким трудом сдерживала, снова подступила к горлу, горячая и горькая. Она чувствовала, как ее собственная энергия, темная и дикая, бьется изнутри, требуя выхода, требуя действия. Одно неверное движение, одна потеря контроля — и она вырвется наружу, сметая все на своем пути, выдавая ее с головой. Она так сильно сжала кулаки, что кости затрещали, а на ладонях выступила кровь.

И сквозь этот шквал ярости, холодной и острой иглой, пронзила новая, тревожная мысль. Она впервые видела его силу в действии так близко, не в бою, а в акте абсолютного, безраздельного контроля. Он не просто потушил пожар. Он отменил его. Словно стер саму возможность огня с этого места. И сделал это с пугающей, почти божественной легкостью. И следом пришло ясное и холодное осознание . Да, его сила была колоссальна. Выкована и отточена за тысячелетия практики, дисциплины и битв. Но и ее собственная мощь, грубая, первозданная, рожденная из самой тьмы между мирами, была того же порядка. Он был богом в своем праве. Но и она не была смертной. Всех, кого она встречала до сих пор, она подсознательно считала слабее. Эрагон... Эрагон был другим. Он не был слабее. Он был равным. И это осознание было не пугающим, а... отрезвляющим. Освобождающим. Это меняло правила игры. Теперь это была не скрытая война с непрофессионалами, а противостояние титанов. И если он тысячелетия оттачивал свой клинок, то ее сила была стихией, ураганом, которому не нужны были годы тренировок, чтобы быть разрушительным. Они были двумя сторонами одной монеты, двумя крайностями одной силы. И это делало его не просто опасным врагом, а достойным противником.

Кто-то тронул ее за плечо. Один из младших бессмертных, испачканный сажей, с пустым ведром в руках.

— Вики? Иди, помоги с завалами там... ищим, может, кто жив остался... — его голос дрожал.

Она не ответила. Лишь резко кивнула, развернулась и пошла прочь, в сторону, противоположную той, куда ушел Эрагон. Ей нужно было уйти. Сейчас. Пока эта тьма внутри не вырвалась на свободу и не поглотила всех и вся вокруг.

***

Ей пришлось помогать бессмертным до самого позднего вечера, когда солнце уже давно скрылось за горизонтом, оставив после себя лишь багровую полосу на западе и первые, робкие звезды на темнеющем небосводе. Первоначальная ярость, та самая, что клокотала внутри нее утром, постепенно выгорела, словно тот самый пожар, оставив после себя лишь глухую, усталую раздражительность. Каждый мускул ныл от усталости, в висках стучало, а за плечами будто висели свинцовые гири. Мысленно она уже составила ядовитое, гневное письмо Чуме, полное язвительных упреков, колкостей и откровенных угроз, мысленно вкладывая в каждое слово всю накопившуюся злобу. Но каждый раз, как она собиралась незаметно улизнуть в тень, чтобы перенести эти мысли на бумагу, находилось новое, срочное дело — разобрать очередной завал из обгоревших балок, отнести кому-то воду и припасы, помочь перевязать раненого, чья регенерация шла слишком медленно.

К тому времени, когда ее наконец отпустили, острое, слепое желание немедленно мстить поутихло, выгорело дотла, уступив место холодному, трезвому расчету. Писать Чуме сейчас, в порыве эмоций — значило показать слабину, продемонстрировать, что ее выпад достиг цели и задел за живое. Сыграть на руку этой безумной дуре. Нет, гораздо разумнее было проигнорировать этот выпад, сделать вид, что он не сто́ит даже крупицы ее внимания. Молчание в данном случае было куда более красноречивым и, она знала, куда более раздражающим оружием против того, кто жаждет реакции.

По дороге к своему временному, скромному жилищу Вики намеренно сделала крюк, пройдя мимо почерневших, полусгоревших стен здания Ордена. Снаружи оно казалось мертвым, безмолвным курганом, но каждый ее нерв ощущал знакомое, мощное излучение за этими стенами — Совет высшего ранга все еще заседал внутри. Они вошли туда сразу после того, как Эрагон своей волей погасил пламя, и не выходили все эти часы. Любопытство, острое и назойливое, щекотало ей нервы: о чем они говорят в своем узком кругу? Какие строят планы? Кого подозревают? Но ее, конечно, чужака, новичка, туда никогда не пустят. Эта мысль вызывала не столько обиду, сколько привычное, холодное презрение ко всей этой иерархии.

На самом повороте к ее улице она почти лоб в лоб столкнулась с Дино. Он был так же перепачкан сажей и грязью, его одежда прожжена в нескольких местах, а лицо выражало такую же глубочайшую, вымотавшую до предела усталость, как и у нее. Он лишь коротко, почти незаметно кивнул ей в знак приветствия, не останавливаясь. Вики так же сдержанно, без эмоций, ответила тем же, промелькнув мимо него. Ни времени, ни сил, ни малейшего желания на пустые, ничего не значащие разговоры у нее не оставалось.

Когда она наконец-то, с чувством огромного облегчения, зашла в свою комнату, то первым делом закрыла за собой дверь на ключ, прислонилась к прочной деревянной поверхности спиной и закрыла глаза, пытаясь отогнать навязчивый рой мыслей. В комнате пахло пылью, остывшим пеплом, занесенным с улицы через открытое утром окно, и своим собственным, привычным запахом — запахом одиночества и скрытности. Она была абсолютно уверена, что сейчас просто рухнет на кровать, не раздеваясь, и провалится в глубокое, беспросветное забытье, в котором не будет ни пожаров, ни Чумы, ни Эрагона.

— Та-да-дааам!

Голос прозвучал слишком громко, слишком бодро и неестественно-весело для этого сумрачного, пропитанного усталостью вечера. Вики резко, по-кошачьи, подняла голову, все ее внутренние защитные механизмы, все инстинкты выживания мгновенно пришли в состояние полной боевой готовности. Взгляд, острый и подозрительный, метнулся по углам, выискивая источник угрозы, подложенное письмо от Чумы, какую-нибудь взрывчатку... Но в комнате, кроме нее, никого не было, и ничего подозрительного она не обнаружила. Слава всем темным богам, обошлось.

Зато в комнате была Мими. Она стояла посреди относительно чистой площади пола, раскинув руки в театральном жесте, с гордой, но откровенно нервной и вымученной улыбкой, демонстрируя тот самый «порядок», который она якобы навела. Если это, конечно, можно было так назвать. Да, тот самый мусор, о котором Вики благополучно забыла, погрузившись в свои дела, был вынесен. Тумбочки были переставлены с места на место, создавая ощущение новизны. Пыль, кажется, кое-где была протерта. Но при этом ее собственный, полупустой шкаф, в котором недавно висело всего пара вещей, был теперь забит под самую завязку яркими, блестящими нарядами, его дверца оттопыривалась, грозя вот-вот отвалиться под непосильной тяжестью. А на ее кровати горой лежало еще с добрый десяток платьев, кофт, юбок и прочих аксессуаров, явно не принадлежавших Вики. Откуда у нее, черт возьми, взялось столько вещей в разгар войны?

— Что ты здесь делаешь? — голос Вики прозвучал плоско, безжизненно и устало. Ей сейчас было совершенно не до непрошеных гостей, особенно таких навязчивых.

— Ты же в курсе, что мой дом изрядно задело тем самым огнем? — напомнила Мими, ее улыбка стала еще более натянутой, искусственной.

— Да, в курсе, — сухо ответила Вики.

— Ну, вот видишь. И мне теперь буквально негде жить. Сэми и Ади, я слышала, подселили в дом напротив к каким-то двум ангелам-парням. Я не намерена ютиться с ними в одной комнате. Вот я и предложила свою кандидатуру тебе. Ты все равно здесь одна живешь, места должно хватить.

На ее лице все так же играла дежурная, сладковатая улыбка, но Вики, как никто другой, умела с первого взгляда разглядывать фальшь в таких, как она, в тех, кто привык носить маски. В уголках глаз Мими читалась неподдельная тревога.

— Чтобы пожить некоторое время ,пока мой дом не отстроят заново. Если ты, конечно, не против.

«Будто у меня вообще есть какой-то выбор», — молнией промелькнуло в голове у Вики.

— Хотя... — Мими сделала вид, что задумалась, постукивая длинным ногтем по подбородку. — У тебя наверное выбора и нет, если честно. Ребекка мне прямо приказным тоном сказала находиться именно у тебя. Объяснила это заботой о моей безопасности.

«Прекрасно. Просто замечательно. Теперь у меня над душой будет сидеть этот назойливый сыщик в юбке».

— Зачем ей это? — спросила Мими, наигранно делая большие, невинные глаза. — Разве я не в безопасности была бы с другими?

Вики тяжело, с чувством, опустилась на единственный стул у кровати и безразлично дернула плечом, глядя в пол.

— Хочет меня контролировать. Или чтобы я, наоборот, тебя контролировала. Не вижу принципиальной разницы. Ей просто спокойнее, когда все потенциальные проблемы под одним замком.

Мими кивнула с преувеличенным пониманием, и в комнате повисла тягостная, неловкая пауза. Ее нарушало лишь противное, скрипучее звучание дверцы переполненного шкафа, которую Мими то открывала, то с силой захлопывала, пытаясь втиснуть внутрь еще одну, совершенно не помещавшуюся кофту.

Вики молча наблюдала за ней, пытаясь разгадать истинную, скрытую причину этого внезапного и столь навязчивого переезда. Мими последнее время её явно избегала, их пути почти не пересекались.

— Не пойми меня неправильно, — начала Вики, ловя на себе ее беспокойный взгляд. — Но почему ты выбрала для этого благотворительного визита именно меня, Мими? Почему не к кому-то другому, более... подходящему?

— Мы же вроде как подруги, да? — фальшиво-бодро, с наигранной теплотой выдала Мими, сама, кажется, не веря в то, что говорит. — Да и к кому я еще вообще могу пойти? Мои родители живут в этом специальном, укрепленном резидентоме для высших членов Ордена, туда просто так не пускают.

— К Дино, — холодно, без всяких эмоций, отрезала Вики, впиваясь в нее взглядом. — Почему не к нему? Вы, вроде, хорошо общались.

Эффект был мгновенным и впечатляющим. Мими резко, с оглушительным грохотом захлопнула ненавистную дверцу шкафа, так что та затрещала по швам. Ее натянутая, сияющая маска веселой беззаботности и кокетства наконец треснула, осыпалась, обнажив подлинные, бурлящие эмоции — досаду, подавленный гнев и растерянность.

— А он тут вообще при чем? — ее голос неожиданно сорвался на повышенных тонах, потеряв все свои сладкие, манящие нотки. — Да и кто он такой для меня, в конце концов? То, что я с ним немного пофлиртовала пару раз от скуки, еще абсолютно ничего не значит. Я ведь демоница... — она сделала паузу, и ее взгляд стал отрешенным. — Истинная демоница.

Последние слова она произнесла гораздо тише, почти шепотом, скорее для самой себя, чем для Вики, будто пытаясь убедить в этом в первую очередь себя.

«Похоже, они серьезно поссорились. Интересно, что же там такое произошло между ними», — пронеслось в голове у Вики, и она с новым, живым интересом взглянула на свою невольную, внезапно свалившуюся на голову сожительницу. Ситуация, и без того сложная, внезапно становилась все более и более занятной.

***

Позже Вики наконец добралась до душа, с наслаждением подставив усталое тело под струи почти обжигающе горячей воды. Она смывала с себя липкую сажу, пыль и запах гари, смывала весь этот кошмарный день. Грязь с кожи сходила легко, а вот тяжелые мысли — нет. Перед ее внутренним взором встал образ отца. Сидящего в своем кресле. Неподвижного. Вечного. Она так и не похоронила его. Не предала земле, не совершила последний обряд. А кто это сделает? Кто вообще найдет его в этом заброшенном доме, на отшибе мира? Он так и останется там сидеть, пока время и тление не превратят его в безликий скелет, в очередной никому не нужный артефакт ушедшей эпохи. Да кому он нужен? Особенно сейчас, когда мир трещит по швам и балансирует на краю апокалипсиса. Каждый выживает в одиночку, каждый тянет одеяло на себя. Некогда думать о мертвых, когда живешь в страхе стать одним из них.

Ее мысли, мрачные и беспокойные, поползли дальше, к странной, тревожной просьбе Голода. К тому, что он от нее хочет. Но едва это намерение начало формироваться в сознании, она с силой, почти физически, выбросила его из головы. Нет. Не сейчас. Не здесь. Не думать об этом. Вместо этого она с яростью принялась обдумывать, как бы поскорее избавиться от Мими. Эта навязчивая демоница стала настоящей проблемой. Ведь ей должны приходить письма от Чумы. Таинственные, опасные, полные скрытых указаний и яда. Их нельзя, чтобы кто-то видел, особенно такая любопытная особа. Мысль о том, что Мими может что-то обнаружить, заставляла ее кровь холодеть.

Уже глубокой ночью они наконец легли спать. Вернее, легла на одну кровать — тесную и неудобную для двоих. Мими ворочалась, бормотала что-то во сне, постоянно закидывала то руку, то ногу на Вики, заставляя ее съеживаться и злиться. Вики куражилась туда-сюда, пытаясь отодвинуться, найти хоть клочок пространства для себя, но тщетно.

— Прости, прости, — пробормотала сонная Мими в один из таких моментов, на мгновение проснувшись от резкого движения, и тут же снова провалилась в сон.

А утром, едва первые лучи солнца коснулись подоконника, в дверь постучали. Вики уже давно не спала, в отличие от Мими, которая храпела, зарывшись лицом в подушку. На пороге стояла Мисселина, безупречная и собранная, несмотря на ранний час.

— Эрагон назначил общую тренировку на сегодняшний вечер, — сообщила она ровным, ничего не выражающим голосом. — Явка обязательна.

«Он что, из меня бойцовскую грушу хочет сделать? — ярость снова хлынула в жилы. — «Дисциплина — основа порядка. Хаос нужно подавлять до того, как он подавит тебя». Это были его слова его слова, его маниакальная идея фикс. Не успел пройти пожар, как он восстанавливает свои дурацкие тренировки!

Она машинально подняла руку, смотря, как под кожей пульсирует ее энергия — темная, живая, готовая к выплеску. Она чувствовала ее каждой клеткой, каждым нервом. Силу, которая могла бы стереть все это с лица земли.

«Как же бесит!» — подумала Вики, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Это было не просто раздражение. Это было глухое, яростное неприятие всей этой системы, этих правил, этой необходимости скрываться и подчиняться.

***

Вечернее небо над островом медленно угасало, окрашиваясь в сиреневые и багровые тона. Воздух, еще не остывший после дневной жары, был густым и тяжёлым, пахнущим дымом, пеплом и далёким грозовым электричеством. Вики, стоя у зеркала в своей комнате, туго завязывала ремешки на запястьях, готовясь к тренировке. Её движения были резкими, отточенными, но в них читалась усталость — не физическая, а та, что копится где-то глубоко внутри, в самой душе. За стеной на крохотной кухне гремела посуда, что-то шипело на сковороде, и слышался настойчивый, бодрый голосок Мими, напевающий какой-то бессмысленный мотивчик.

— Попробуй ещё спалить и этот дом, — прошипела Вики себе под нос, с такой ядовитой ненавистью, что слова, казалось, оставляли горький привкус на её языке. Она не рассчитывала, что её услышат.

Но дверь тут же распахнулась, и на пороге возникла Мими, вся перепачканная мукой, с сияющими от энтузиазма глазами. В руках она держала дымящуюся кастрюльку, от которой пахло чем-то пригоревшим и сладковатым одновременно.

— На такой случай Эрагон уже не пригодится, не переживай! — парировала она с такой беззаботной лёгкостью, что у Вики сжались кулаки. — Можешь со спокойной душой идти на своё избиение. А когда вернёшься — ужин уже будет готов. Готовься к кулинарному откровению, равного которому свет не видывал!

Она лучезарно улыбнулась и буквально вытолкала Вики за дверь, та прошелась по её спине с такой же навязчивой бодростью, с какой солнечный луч пробивается в тёмную комнату.

Вики, не удостоив её ответом, резко развернулась и вышла во двор. Воздух здесь был чуть прохладнее, но не менее напряжённым. И в центре этого напряжения, неподвижный, как скала посредь бушующего моря, стоял он.

Эрагон.

Он не смотрел на неё, его взгляд был устремлён куда-то вдаль, за горизонт, где последние лучи солнца догорали, как угли. Но она почувствовала его внимание ещё до того, как он заговорил. Оно было осязаемым, как давление перед грозой.

— Восемь минут, Вики Уокер, — его голос прозвучал низко, без привычной отстранённой вежливости. В нём слышалась усталая сталь, натянутая до предела. — Ты опоздала на восемь минут.

«Когда мы перешли на "ты"? И с какого чёрта он считает минуты?» — ядовито пронеслось у неё в голове. Но вслух она лишь выдавила, опустив глаза:
— Извините. За опоздание.

Она сразу ощутила его настроение, едва сделав шаг в его сторону. Энергия, исходившая от него, была не просто мрачной. Она была... густой. Тяжёлой, как расплавленный свинец. Она висела в воздухе, давя на виски, затрудняя дыхание. Это не был просто гнев или раздражение. Это было нечто глубже, древнее — холодная, всепоглощающая ярость, сдержанная лишь титаническим усилием воли. Но могло ли это её запугать? Нет. Это лишь заставляло её собственную тёмную сущность напрягаться в ответ, готовясь к бою.

Она скользнула взглядом по пустеющей площади, проследив за последним уходящим бессмертным, а затем медленно, оценивающе, перевела его на Эрагона. Он наконец повернул к ней голову. Его лицо было бледнее обычного, под глазами залегли тёмные тени, а в уголках губ застыла непривычная напряжённость.

— Зачем вы назначили тренировку на сегодня? — спросила она, намеренно делая свой голос нейтральным, почти почтительным. — Я уверена, что у ангела вашего... статуса полно куда более важных дел. Особенно после вчерашнего инцидента.

— Вот именно, Вики, — он отчеканил каждое слово, и они падали, как удары молота о наковальню. — Вчерашний инцидент. Он показал, в каком шатком, хрупком положении мы все находимся. И что времени на раскачку, на ожидание и надежды у нас больше нет. Всадникам Апокалипсиса нужен всего один Горн, чтобы завершить свою миссию. Всего один. Вы, наверное, считаете мою строгость чрезмерной, мои методы — жёсткими, — он сделал крошечную паузу, и его взгляд, острый как бритва, впился в неё, будто пытаясь прочесть самые потаённые мысли. — Но я научился этому не вчера. И даже не на этой войне. «Дисциплина — не цепь, сковывающая волю. Это меч, который ты оттачиваешь для себя каждый день, чтобы быть готовым к войне, которая не объявляет о своём начале».

Сегодня он был одет не в свои привычные белые или тёмные одежды. На нём был строгий костюм из тонкой серой шерсти, под которым виднелся чёрный атласный жилет. Он делал его похожим на саму непогоду — на грозовую тучу, готовую разразиться молнией.

— Сегодня, — продолжил он, и его голос приобрёл металлический отзвук, — мы будем тренироваться до тех пор, пока ты не покажешь хоть каплю своей настоящей силы. Не той, что ты демонстрируешь на показ. А той, что прячешься где-то глубоко внутри. Ту, что способна на большее, чем просто отбивать атаки.

Зрачки Вики расширились. В груди что-то ёкнуло — тревожный, холодный укол. «Это что, шантаж? Он что-то знает? Или просто догадывается?» Она чувствовала, как кровь отливает от лица, но её собственная маска оставалась непроницаемой. Она лишь молча, коротко кивнула, не доверяя своему голосу.

Эрагон не стал ждать. Он принял боевую стойку — стремительную, смертоносную, без намёка на обычную для него сдержанную элегантность. Вики инстинктивно скопировала его позу, мышцы напряглись сами собой. Они замерли в нескольких метрах друг от друга, и тишина между ними стала звенящей, напряжённой, как тетива лука.

И тогда его глаза вспыхнули. Не просто наполнились светом — они стали двумя ослепительными белыми солнцами в его бледном, суровом лице. И прежде чем она успела моргнуть, сокрушительный энергетический импульс, плотный и раскалённый, ударил в неё.

Она сделала всё так, как делала всегда — приняла удар, вогнала его глубоко внутрь, превратила в тупую, ноющую боль где-то в основании черепа. Она привыкла к этой боли. Но её метка... метка отозвалась мгновенно, жгучим, почти невыносимым зудом, волной жара, прокатившейся по коже. Она едва сдержала стон, стиснув зубы до хруста.

Эрагон не дал ей опомниться. Он атаковал снова и снова — энергетическими импульсами. Его выпады были быстрыми, резкими, почти яростными. Он двигался с неестественной, пугающей скоростью, его удары были отточены тысячелетиями практики, но сегодня в них была какая-то слепая, неконтролируемая ярость. Он и сам выглядел измождённым — его крылья, обычно безупречно гладкие, были слегка взъерошены, на идеально сидящем костюме виднелись заломы и пыль. Он выпускал в неё сферы чистой, сконцентрированной энергии, и хотя его взгляд был направлен прямо на неё, Вики с удивлением ловила себя на мысли, что он словно смотрит сквозь неё — куда-то далеко, вглубь собственного безумия или отчаяния.

Она напряглась, готовясь к следующей атаке. Ему явно нужно было выплеснуть на ком-то свою ярость, и она, как всегда, оказалась идеальной мишенью. Но по тому, как неестественно напряжены были его плечи, как сжаты кулаки, она понимала — он сдерживается. Что бы ни бушевало внутри него, он всё ещё пытался это контролировать.

Так продолжалось долго. Бесконечно долго. Если раньше их тренировки включали в себя отработку скорости, тактики, физической выносливости, то сегодня Эрагон скомандовал коротко и жёстко:
— Только энергия. Контроль и сила. Всё остальное — бесполезная трата времени.
Потом, после очередного сокрушительного удара, от которого у Вики потемнело в глазах, он добавил, и его голос прозвучал ледяной сталью: — Тебе больно? Хорошо. Запомни это ощущение. Когда тебя будут убивать на поле боя, будет ещё больнее. В десять раз.

Вики бы с лёгкостью перенесла удары любого другого. Но его энергия... она была другой. Чистой, невыносимо яркой, чужеродной. И когда она достигала метки, её ноги сами подкашивались, в висках начинало бешено стучать, а в ушах стоял навязчивый, высокий звон. «Да что с тобой не так, Эрагон? — лихорадочно думала она, едва успевая ставить барьеры. — Почему моя метка так на тебя реагирует? Ты что, особенный?» Она прикусила язык до крови, заставляя себя молчать.

Прошли часы. Небо окончательно потемнело, над их головами зажглись первые звёзды — холодные, безразличные свидетели этой странной битвы. Вики уже начинало тошнить от напряжения и боли. Всё её тело ныло, разум затуманивался от непрерывной концентрации. «Пора заканчивать этот цирк. Пора усмирить твой гнев раз и навсегда».

— Может, отдохнём?... — она сделала паузу, намеренно добавляя чуть-чуть ядовитой почтительности, — Учитель.

Ответ последовал мгновенно. Новый выпад, ещё более мощный, ещё более яростный, едва не снёс ей голову.
— Никакого отдыха, Вики Уокер... — он прорычал, и в его голосе впервые прозвучала неподдельная, дикая эмоция. Он сделал два резких шага вперёд, сократив дистанцию до минимума, раскинул руки в стороны. Из его ладоней возникли две сферы чистейшей энергии — они пульсировали, сливались, превращаясь в один огромный, ослепительно-белый шар, освещавший всё вокруг мертвенным светом. Глядя прямо на неё, он выпустил его. — Думаешь, враг будет тебя жалеть?! Думаешь, он даст тебе передохнуть?!

Руки Вики дёрнулись вперёд почти рефлекторно. Она поймала этот шар, сдержала его, но сила удара была чудовищной. Энергетическая сфера отбросила её, прижав спиной к грубой каменной стене амбара на краю площади. Кирпичи затрещали под напором. «Он что, меня убить хочет?!» — пронеслось в её голове панической мыслью.
— А ведь в бою... — его голос прозвучал прерывисто, с хрипотой, — мы ответственны не только за себя. Но и за тех, кто рядом! За тех, кто слабее!

Вики сжала кулаки, чувствуя, как её собственная ярость начинает пульсировать в такт его энергии. Эрагон, не дав ей опомниться, повторил атаку. Ещё больший шар, ещё больше мощи.
— Вы не в себе! — наконец выкрикнула она, отскакивая в сторону. Её терпение лопнуло. Она больше не могла это терпеть.

Эрагон в ответ издал короткий, истеричный, почти безумный смешок. Звук был настолько неожиданным и пугающим, что Вики на мгновение остолбенела.
— Я не в себе? — он закричал, и его голос сорвался, потеряв всякую привычную сдержанность. — Посмотри вокруг! Весь этот мир не в себе! После смерти Шепфа каждая частица, им созданная, да и не только, сошла с ума! Хаос пожирает всё! Ты видишь, что происходит?! Создав Орден... я думал, что смогу хоть что-то контролировать... что смогу сохранить хоть крупицу порядка после него... а теперь... — он сделал шаг к ней, и в его ослепительно-белых глазах она увидела отражение настоящего, неприкрытого отчаяния. — Теперь я проигрываю.

Он подошёл ещё ближе, так близко, что она чувствовала исходящее от него тепло и слышала его прерывистое дыхание. И резко, почти отчаянно, направил на неё луч энергии — не шар, а сконцентрированный, тонкий, смертоносный луч, предназначенный для точечного удара.

И тут в Вики что-то щёлкнуло. Перегорело. Схлопнулось. Она перестала себя контролировать. Её собственный, тёмный, дремавший до сих пор инстинкт вырвался на свободу.

Она не стала уворачиваться. Она подняла руки — не для защиты, а для поглощения. И вобрала в себя луч его энергии.

Ощущение было невыносимым, чуждым, болезненным. Его сила, яркая и чистая, ворвалась в неё, как раскалённый клинок, смешиваясь с её собственной, тёмной и хаотичной. Её глаза безумно расширились от шока, от боли, от странного, почти интимного чувства соединения с чем-то абсолютно противоположным. Это длилось всего долю секунды, но показалось вечностью.

И тогда она не выдержала. С низким, сдавленным криком, больше похожим на рык раненого зверя, она выпустила всю эту энергию наружу, смешав её со своей собственной, умноженной в десятки раз яростью и обидой.

Получившийся гибридный поток был не просто мощным. Он был чудовищным. Не ослепительно-белым и не угольно-чёрным, а каким-то грязно-фиолетовым, пульсирующий нестабильной, разрушительной силой. Он ударил Эрагона в грудь с такой силой, что тот даже не успел поднять руки для защиты. Его отбросило, как щепку, через всю площадь. Он врезался в стену амбара с такой силой, что каменная кладка не выдержала — стена рухнула внутрь с оглушительным грохотом, подняв облако пыли и обломков.

Наступила оглушительная тишина, нарушаемая лишь треском оседающих камней и тяжёлым, хриплым дыханием Вики. Она стояла, опустив руки, и смотрела на груду развалин. Вместо ожидаемого торжества, злорадства, победы — её охватила странная, леденящая пустота. А потом — острая, почти животная тревога.

Сама того не ведая, не отдавая себе отчёта в действиях, она рванула вперёд. Её ноги сами понесли её к разрушенному зданию. Она переступала через обломки, не чувствуя под собой земли, её сердце бешено колотилось где-то в горле. Она переступила через собственную гордость, через ненависть, через все свои принципы.

Внутри это была простая кладовая для припасов. Мешки с зерном, бочки, разбитые ящики. И в центре этого хаоса, на фоне обрушившихся балок, медленно поднимался Эрагон.

Он уже регенерировал. К тому времени, как она подбежала, самые страшные раны — а они должны были быть ужасными — уже затянулись. Но его одежда была разорвана, в пыли и крови. И его взгляд... его взгляд был не злым. Не яростным. Он был удивлённым. Ошеломлённым. И... будто протрезвевшим. Будто тот удар выбил из него всё накопленное безумие.

Вики, не замечая этого сначала, движимая каким-то непонятным ей самой порывом, сдавленно спросила:
— Вам... больно?

Эрагон несколько секунд просто смотрел на неё, словно видя впервые. Потом его губы дрогнули, и он вдруг хрипло, глухо рассмеялся. Он схватился за бок, где ещё проступала алая кровь на рубашке, и опёрся о уцелевший дверной косяк.

— Ох, дитя моё... — его смех был горьким, усталым, лишённым всякой радости. — Я прожил столько лет...такому, как я, никогда не бывает больно.

Вики замерла, словно её ударили током. Теперь уже её глаза расширились от чистого, беспримесного удивления. Она будто услышала собственные слова, сказанные много лет назад, но произнесённые другим, чужим голосом. Это было до жути знакомо. Это было её кредо. Её суть.

Непроизвольно, почти рефлекторно, она отступила на шаг. Потом на другой. Вышла из-под руин разрушенного амбара, на свежий ночной воздух, чувствуя, как земля уходит у неё из-под ног.

И тогда сбоку раздались медленные, размеренные, ироничные хлопки в ладоши. Негромкие, но чёткие, как выстрелы в ночной тишине.

— Неплохо. Неплохо, — прозвучал низкий, знакомый голос, полный мрачного удовлетворения. — Похоже, ты действительно на что-то способна. На что-то большее, чем просто щёлкать зубами из угла.

Ребекка стояла поодаль, прислонившись к стволу старого дерева. Она наблюдала за всей этой сценой с самого начала, и на её лице застыла ухмылка — одновременно одобрительная и опасная.
— Мама... — невольно вырвалось у Вики, её голос прозвучал сипло.

Из-под завала, раздвигая обломки, вышел Эрагон. Он отряхнул с плеч пыль, поправил разорванный воротник. Его лицо вновь стало привычно каменным, непроницаемым, спокойным. Та истерика, то отчаяние, что были в нём минуту назад, бесследно испарились, словно их и не было. Лишь лёгкая бледность и тени под глазами выдавали пережитое напряжение.
— Привет, Ребекка, — произнёс он ровным голосом, словно они встретились на совещании.

Та лишь кивнула в ответ, её ухмылка стала чуть шире. Он начал разминать кисти рук, смотря на ссадины на костяшках пальцев.
— Тренировка на сегодня окончена, — его голос вновь приобрёл привычные командирские нотки. — Можешь идти. Отдохнуть.
— Слушаюсь... учитель, — машинально, почти шёпотом ответила Вики, всё ещё не до конца приходя в себя.

Он перевёл взгляд на Ребекку, и между ними пробежало мгновенное, почти невидимое понимание.
— Потом зайдёшь ко мне, — сказал он ей, не уточняя, зачем.
— Конечно, — так же коротко кивнула она.

Вики молча, на ватных ногах, подошла к Ребекке, и они развернулись, чтобы уйти. Пройдя уже порядочное расстояние, Ребекка нарушила тишину, её голос звучал с откровенным, почти гордым одобрением:
— Ты надрала задницу моему начальнику... Чёрт возьми, мне такое и в самых смелых мечтах не снилось. Так что там, скажи на милость, произошло? Я такого от тебя не ожидала.

Вики лишь пожала плечом, стараясь, чтобы её голос не дрожал.
— Ничего такого. Я просто в один момент... как тогда со Станой, ощутила, что могу поглотить его энергию. Поглотить и... использовать. И это случилось. Само.

— Да... — мрачно протянула Ребекка,  — Я тот момент с Сатаной помню. Очень хорошо. Как, впрочем, и твоё выражение лица сразу после его убийства. Такой тебя ещё никто не видела.

Вики нахмурилась, пытаясь вызвать в памяти ту секунду, то ощущение. Но вспомнилось лишь смутное чувство пустоты и горькой победы.

— Но Эрагон... — Ребекка снизила голос, сделав его более серьёзным. — Это совсем другой уровень, детка. Он бы не позволил тебе ударить себя, если бы по-настоящему не захотел этого. Так что либо он сам этого желал — по какой-то своей, нам неведомой причине, — либо ты застала его в очень-очень уязвимый момент. В такой, какой, возможно, больше никогда не повторится.
— Что значит «другой уровень»? — не удержалась Вики. — Он что, сильнее Сатаны?
— Сильнее любого из нас, Вики. Эрагон не просто так стоит во главе всего этого бардака. И Небеса, и Ад прекрасно знают, насколько он силён в своём гневе и насколько умен. Престол Небесный ему достался ещё до того, как он официально окончил высшую академию. Понимаешь? Он был гением и могущественным воином, когда другие ещё только учились летать.
— Как... как это произошло? — Вики непроизвольно почесала подбородок, её любопытство пересилило осторожность.

— Я знаю лишь то, что слышала по слухам, — огрызнулась Ребекка, но всё же продолжила, снизив голос до конспиративного шёпота. — Эрагон был невероятно, неестественно силён с самого детства. А после того убили сестру... он стал ещё и безжалостно амбициозен. Он был на голову, нет, на несколько уровней выше всех остальных учеников и жаждал только одного — власти. Чтобы больше никогда не чувствовать себя беспомощным. И Шепфа почему-то выбрал именно его. Эрагон стал единственным ангелом за всю историю, способным дотронуться до Ключа — того, что открывает врата к самому Шепфа. Говорят, он провёл с ним в ином измерении месяцы, а может, и годы. И Шепфамалум наделил его частицей собственной силы. Сделал его своим проводником, своим... орудием.

Вики замерла на месте, почувствовав, как у неё похолодели пальцы.
— Да, Вики, — Ребекка словно прочитала её мысли. — Как у тебя когда-то была тьма Шепфамалума, Эрагон получил его свет. Его чистую, нефильтрованную силу. А после — практически без борьбы забрал и Небесный престол, хотя был ещё очень молод по меркам ангелов. И для этого он сделал многое... Очень многое. О некоторых его поступках история предпочитает умалчивать. Он выращивал свою силу тысячелетиями, выстраивал свою империю, держал под жёстким контролем всё — от небесных советов до интриг в Аду. Пока не пришёл Мальбонге и не перевернул всё с ног на голову. Я... — она на мгновение замолчала, и в её голосе прозвучала непривычная носка зависти. — Я с самого начала своей карьеры мечтала стать хотя бы на ступень ближе к его уровню. Хотя бы понять, как он это делает.
— А что... что плохого он сделал? — не унималась Вики.

— Мне кажется, ты слишком любопытна для своего же блага, — резко оборвала её Ребекка, и её лицо снова стало закрытым. — Я просто хочу тебя предупредить. Внешне Эрагон похож на идеально отшлифованную статую — холодную, непробиваемую. Но у него, как и у всех нас, есть своя история. И её тени... её тени очень длинны и очень тёмны. Помни об этом.

Вики и не заметила, как они уже дошли до её дома. Ей хотелось расспросить ещё, выведать каждую деталь, но Ребекка всем своим видом дала понять, что разговор окончен. Это была поблажка, не более.

И тут из открытого окна на втором этаже высунулось знакомое, сияющее лицо.
— Вики! — протрубила Мими, размахивая половником, с которого капало чтото розовое. — Ужин готов! Самый лучший ужин на всём острове! Иди скорее, пока не остыло!

Она лучезарно улыбнулась и скрылась внутри, с грохотом захлопнув окно.

Вики закатила глаза к небу с таким выражением глубочайшего страдания, что Ребекка фыркнула.
— Может, объяснишь это? — ткнула Вики пальцем в окно, её голос дрогнул от неподдельного отчаяния.

— У Мими сгорел дотла её дом. Полностью. — Ребекка пожала плечами, изображая лёгкую неловкость, которую Вики сразу раскусила. — И я посчитала, что временно ей будет лучше всего жить именно у тебя. Тебе, знаешь ли, не помешает немного... социального взаимодействия. Выговориться. — Она сделала паузу, глядя на скептическое лицо Вики, и добавила более серьёзно: — Да и к тому же меня лично попросила об этом Элиза. Она очень хочет, чтобы Мими... дистанцировалась от Дино. Перестала с ним сближаться.

«Теперь всё встало на свои места, — ядовито подумала Вики».
— И Мими об этом знает? Что её просто используют, чтобы разлучить с парнем?
Ребекка дёрнула плечом, поправляя идеально сидящий рукав своего костюма.
— Без понятия. Я просто сделала, как меня попросила старшая подруга. В любом случае, романтические связи — непозволительная роскошь в том мире, в который мы все сейчас катимся. Они только отвлекают. Ослабляют.

«А как же Винчесто? — тут же мелькнуло у Вики в голове. — Разве то, что между вами, — не романтическая связь?» Но спрашивать она не стала. Вместо этого перед её внутренним взором снова всплыл образ отца — такого же одинокого, такого же использованного и преданного. «Интересно, она о нём хоть иногда думает? Хоть вспоминает?»

Ребекка тем временем достала из кармана сигарету, ловко чиркнула зажигалкой и сделала глубокую затяжку.
«Они бы с Голодом точно нашли о чём поговорить, — с горькой усмешкой подумала Вики.
— Ладно, иди отдыхать, — выдохнула Ребекка клуб дыма. — Эрагон тебе завтра покоя всё равно не даст. Как, впрочем, и мне, и всему Ордену. Уверена, он уже придумал для нас кучу новой, увлекательной работы.

Она развернулась и ушла, её силуэт быстро растворился в вечерних сумерках. Вики несколько минут просто стояла и смотрела ей вслед, чувствуя, как в голове роится рой новых вопросов и подозрений.

***

Комната погрузилась в темноту, нарушаемую лишь призрачным светом луны, пробивающимся сквозь щели ставней. Воздух пах сладковатым дымом и травами от кулинарного «подвига» Мими, смешиваясь с привычным запахом пыли и старого дерева.

Мими, вопреки всем тревогам и хаосу дня, уснула почти мгновенно. Её дыхание стало ровным и глубоком, а на губах застыла умиротворённая, почти детская улыбка. Она счастливо ворочалась, обнимая подушку и что-то неразборчиво бормоча во сне про «ещё одну порцию взбитых сливок».

А вот Вики сна не находила. Она лежала на спине, уставившись в потолок, где причудливые тени складывались в узоры, похожие на древние руны или карты сражений.

Мысли вихрем проносились в её голове, возвращаясь к одному и тому же.

«Свет Шепфа».

Эти слова Ребекки звенели в её ушах навязчивым, зловещим колоколом. Всё вставало на свои места с пугающей, железной логикой. Его сила, чистая, ослепительная, всесокрушающая. Её сила, тёмная, поглощающая, хаотичная. Две стороны одной медали.

Теперь было понятно, почему её метка — клеймо самой тьмы — так яростно и болезненно реагировала на него. Это была не просто чужая энергия. Это была её абсолютная противоположность. Её антитезис. Её вечный противовес, созданный из той же самой первоматерии. Они были двумя полюсами одной силы, двумя концами одного меча.

И то, что она ощутила, поглотив его энергию... Этот странный, почти интимный ужас смешения, когда его свет бушевал внутри её тьмы, а её тьма пыталась поглотить его свет... Это было не столкновение врагов. Это было что-то другое. Что-то древнее и гораздо более сложное.

Она сжала руку в кулак, чувствуя, как под кожей тихо пульсирует её собственная мощь.

«Но я не имею права его убивать», — пронеслось в голове с новой, едкой яростью. Эта мысль раздражала куда сильнее, чем все проделки Мими и все приказы Эрагона, вместе взятые. Он был ключом. Возможно, к разгадке её собственной природы. Возможно, к контролю над силой, что всё ещё временами грозила поглотить её саму.
И это бесило. Бесило гораздо сильнее, чем должно было.

Она повернулась на бок, глядя на спящую Мими. Такая беззащитная. Такая... простая. Она жила своими мелкими драмами, своими флиртами и кулинарными катастрофами. Она не знала, что значит носить в себе наследие бога-разрушителя. Не знала, каково это — чувствовать, как твоя собственная сущность враждует сама с собой.

А что знал Эрагон? Что он скрывал за своей маской холодного, непроницаемого лидера? Ребекка намекнула на тёмное прошлое. На цену, которую он заплатил за свою силу и власть. «О некоторых его поступках история умалчивает».

Что он сделал? Ради чего продал свою душу? Ради порядка? Ради контроля? Или ради того, чтобы больше никогда не чувствовать себя беспомощным? В этом они были похожи. Но его путь был освещён слепящим светом, а её — окутан тьмой.

Она представила его лицо в тот миг, когда он поднимался из-под обломков. Не гневное. Не яростное. Удивлённое. И... протрезвевшее. Будто её удар выбил из него всё напускное, все защиты, и на мгновение она увидела того, кто скрывался за титулом Предводителя Небес. Не бога. Не монстра. А существа, измученного грузом своей собственной силы и ответственности.

«Что ещё ты скрываешь, Эрагон?» — прошептала она мысленно, вглядываясь в потолок. «И какую цену я заплачу, если решу это выяснить?»

Снаружи донёсся крик ночной птицы — одинокий и тоскливый. Вики закрыла глаза, пытаясь заглушить хаос в своей голове. Но он не утихал, лишь нарастал, сливаясь с тихим, ровным дыханием Мими и пульсацией метки на её коже — метки, что навсегда связывала её с тем, кого она должна была ненавидеть.

***

На следующий день ее неожиданно вызвал к себе Эрагон. Но не на площадь, а к себе в кабинет. И не в штабе Ордена, а в его личные апартаменты. Вики там еще ни разу не была. Ее проводил молчаливый стражник-демон с каменным лицом, чьи шаги глухо отдавались в пустых, стерильно-чистых коридорах.

Когда она постучала в тяжелую дубовую дверь, из-за нее донеслось хриплое:
— Входите.

Первое, что увидела Вики, переступив порог, — Эрагона, сидящего на краю своего массивного письменного стола. Он не восседал в кресле, а буквально обрушился на столешницу, опираясь на нее локтями. Поверхность была завалена хаотичными стопками бумаг, свитков и карт — непривычный беспорядок для того, кто боготворил контроль. Сам он сидел, сгорбившись, уткнувшись лицом в ладони. Пальцы впивались в кожу лба, и между сдвинутых бровей залегла глубокая, усталая морщина.

Когда Вики приблизилась, она смогла разглядеть его лучше. На нем была не форма, а простая домашняя одежда — белая рубашка из мягкой ткани, расстегнутая на две пуговицы у ворота, открывающая ключицы. Рукава были закатаны до локтей. Его обычно безупречно уложенные волосы были взъерошены, и одна серебряная прядь спадала на лоб. Лицо казалось бледнее обычного, а под глазами залегли темные, почти синюшные тени.

«Когда он последний раз спал? Или хотя бы просто отдыхал?» — промелькнуло у нее в голове.

Эрагон медленно, будто с огромным усилием, поднял на нее глаза. Взгляд был затуманенным, лишенным привычной остроты. Он беззвучно кивнул на стул напротив.

Вики, кивнув в ответ, молча села. Она и сама выглядела не лучшим образом — ее буквально выдернули из дома, бросив на ходу «Эрагон ждет». Так что на ней были простые тренировочные штаны и темная майка, волосы были распущены по плечам.

Пока между ними висело тяжелое молчание, она успела окинуть взглядом кабинет. Комната была большой, но аскетичной. Минимум мебели, никаких личных безделушек, картин или украшений. Строгий минимализм, говорящий не о бедности, а о тотальной концентрации на главном. «Пользуется привилегиями своего положения, но превратил их в келью» , — подметила она про себя.

Эрагон провел рукой по лицу, смахнув остатки сна — или попытку забытья. Он выпрямил спину, собрав волю в кулак, и сложил руки перед собой на столе. Его взгляд наконец сфокусировался на ней, снова став пронзительным и читающим.

— Что ж... — его голос все еще звучал низко и хрипло, но в нем появилась привычная властная нота. — Хочу начать с самого главного. — Он сделал небольшую паузу, чуть отвел взгляд, и в этом жесте вдруг проступила несвойственная ему неуверенность. — Хочу извиниться за то, как вел себя вчера на тренировке. Мое поведение было непрофессиональным и неприемлемым. Особенно для человека моего статуса.

Вики, сама того не осознавая, повторила его позу, тоже сложив руки на коленях.
— И мне не нужно было... бросать вас в стену, — выдавила она, заставляя себя сказать это. «Притворись, что сожалеешь. Сыграй свою роль».

Эрагон на эти слова лишь усмехнулся уголком губ. Улыбка была усталой, но искренней.
— О, нет. Это как раз то, чего я ждал.

Вики скептически изогнула бровь.
— Ждали?

— Ждал, — кивнул он. — Ты подтвердила мою теорию.Твою истинную силу высвобождают сильные эмоции. Не всегда негативные, но именно они — самый быстрый катализатор. Я изводил тебя неделями, но ты лишь сжималась в комок. А как только довел до точки кипения... она вырвалась наружу. Я предполагаю, нечто подобное произошло с тем бессмертным в лесу и с Сатаной. — Он откинулся назад, и в его глазах вспыхнул знакомый огонь исследователя, заставивший его забыть о усталости. — Так что... я позвал тебя, чтобы перейти ко второму уровню.

Вики чуть склонила голову набок.
— И как же мы к нему перейдем?

Эрагон поднялся с места, и Вики наконец смогла разглядеть его полностью. Простая рубашка была заправлена в темные, практичные штаны. Он выглядел... обыденно. По-домашнему.

Он открыл нижний ящик стола и достал оттуда некий предмет, завернутый в темный бархат. Развернув ткань, он подошел к Вики и протянул ей то, что было внутри.

Это был камень. Примерно с ее ладонь, гладкий, отполированный до матового блеска. Цветом он напоминал темный янтарь или застывший мед. Но в самом его центре пульсировало, словно живое сердце, ядро нежного, розоватого свечения.

Вики вглядывалась в него, но не могла опознать. В школе ей не показывали ничего подобного.
— Вряд ли он тебе знаком, — тихо произнес Эрагон, следя за ее реакцией. — А если да... то мне будет крайне интересно узнать — откуда.

Она протянула руку, и камень оказался на удивление теплым, почти живым на ощупь.
— Что ж... я вас не смогу удивить, — солгала она, отдавая его назад.

Когда его пальцы взяли камень, их руки на мгновение соприкоснулись. Кожа его была ледяной. Холодной, как мрамор в подземелье, без единого намека на живое тепло. Будто прикосновение мертвеца.

Эрагон принял камень, не отреагировав на ее легкое вздрагивание.
— Это Камень Памяти, Вики. Он у меня уже много веков. Уникальный артефакт. Раньше я использовал его, чтобы... расширять границы собственного сознания. Теперь, похоже, пришло время для моей ученицы.

— Я не понимаю, как он работает, — призналась она, все еще чувствуя на коже ледяной отпечаток его пальцев.

— Силу высвобождают эмоции. Но не обязательно отрицательные, верно? — Он вернулся на свое место, поворачивая камень в руках. Розовое ядро отзывалось на его прикосновение, свечение становилось чуть ярче. — А что может вызвать эмоции сильнее, чем наши самые сокровенные, самые светлые воспоминания? Особенно из детства. Этот камень... он помогает не просто вспомнить. Он помогает вернуться. Заглянуть в те места, что хранит твоя душа. И самое сильное из них... оно и станет нашей новой тренировочной ареной. Там, где нам никто не помешает. Камень и моя сила вместе смогут это сделать.

Вики замерла. Она никогда не слышала о таком артефакте. Это была ловушка? Даже если метка как-то заблокирует доступ к темнице Шепфамалума... Лазить по чертогам своей собственной, человеческой памяти, вытаскивая наружу то, что она годами старалась похоронить... Этого ей хотелось меньше всего. Но черт возьми, у нее не было выбора. Отступать было поздно.

Она сделала глубокий вдох, словно готовясь нырнуть в ледяную воду.
— Ладно. Можно попробовать.

— Конечно, — Эрагон поднялся, и в его уставших глазах вспыхнула новая, опасная решимость. Камень в его руке засветился ярче, отбрасывая розовые блики на его бледное лицо. — И начнем прямо сейчас.

***

Эрагон и Вики замерли посреди просторного, аскетичного кабинета. Он был намного выше ее, и сейчас, стоя так близко, эта разница ощущалась особенно остро. Вики не отрывала взгляда от камня, наблюдая, как его розовое ядро пульсирует в такт едва уловимым движениям пальцев Эрагона. Оно словно дышало, жило своей собственной жизнью.

«Я уверена, его создание напрямую связано с ним. Это не просто инструмент... это часть его», — пронеслось в голове у Вики.

Эрагон в последний раз посмотрел на нее, его усталые глаза были серьезны.
— Ты готова?

Она лишь кивнула, избегая прямого взгляда, уставившись в ворот его рубашки.
— Готова.

Услышав согласие, Эрагон сделал последний шаг, сократив и без того крошечную дистанцию между ними. Он поднял камень между ними.
— Коснись его, — прозвучало привычно повелительно, без лишних эмоций.

Ее пальцы легли на гладкую, теплую поверхность камня рядом с его ледяными пальцами.

Вики не видела, но чувствовала, как пространство вокруг них изменилось. Воздух стал гуще, тяжелее, наполнился могучей, древней силой. Зрачки Эрагона, должно быть, снова залились тем ослепительным белым светом. Послышался его низкий шепот на древнеангельском — том самом языке творения и власти. В полумраке кабинета он звучал не как заклинание, а как нечто сокровенное, почти интимное. Метка на ее руке отозвалась противным, жгучим зудом, но она сжала зубы, не подав вида.

Камень вспыхнул. Ядро в его центре пришло в бешеное движение, закрутившись в вихре. Свет от него был не просто видимым — он был физическим. От него исходил мощный поток энергии, под которым их волосы развевались, а одежда трепетала. И вдруг Эрагон резко, почти до хруста костей, сжал ее руку вместе с камнем. Его шепот оборвался.

И в последнее мгновение, в отражении на полированной поверхности камня, Вики увидела, как ее собственные глаза заливаются точно таким же ослепительно-белым светом, как у него.Они стали зеркалом его силы.

Мир опрокинулся.

Комната закружилась в вихре света и теней, а потом и вовсе ушла из-под ног. Вики почувствовала жуткую, выворачивающую наизнанку тошноту падения сквозь время. Перед ее внутренним взором пронеслись обрывки воспоминаний — сотни, тысячи лиц, улиц, комнат. Но ни одного намека на темницу Шепфамалума. Вместо этого на нее обрушилась волна давно забытых ощущений: запах печенья из детства, ощущение солнечного тепла на коже, звук материнского смеха.

Их резко выбросило из потока. Пол с гулким стуком появился под ногами. Вики, все еще чувствуя тошноту, едва устояла.

Эрагон не разжимал ее руку, окидывая взглядом новое место. Они стояли в ее доме. Но не в том, разрушенном, что она недавно покинула. Это был ее дом из прошлого — чистый, уютный, с теми самыми цветочными обоями, которые она помнила с двенадцати лет.

— Это... — начал он.
— Мой дом, — тихо закончила за него Вики.

Он кивнул, аналитически оценивая пространство.
— Дом для многих существ, а не только людей, — самое безопасное и теплое место. Но... здесь слишком тесно для работы.

Он снова сжал ее руку, и мир снова поплыл, на этот раз не так долго. Они остановились в ее старой мастерской при университете — маленьком, залитом светом помещении, пропахшем краской, скипидаром и пылью. Ее святилище.

Эрагон вдруг резко ослабил хватку, чуть не разжав пальцы, но тут же опомнился и снова сжал их.
— Здесь... тоже тесно, — произнес он чуть срывающимся голосом, внимательно оглядывая мольберты и разбросанные эскизы. Его взгляд задержался на одном незаконченном наброске, и он на мгновение задумался.

Вики заметила его странную реакцию.
— Все в порядке?

Он кивнул, слишком быстро, отводя взгляд.
— Да... просто странное чувство дежавю. Ничего.

Третий рывок. На этот раз их выбросило на скалистый утес. Пахло солью, йодом и грозой. Свистел пронизывающий ветер, хлеставший по лицам ледяными брызгами с океана. Небо было затянуто сплошной серой пеленой, скрывающей солнце.

Вики вспомнила. Канада. Дом деда. Именно в такой серый, штормовой день она написала ту самую картину — мама, стоящая спиной в голубом платье, смотрящая на бушующую воду.

— Очень... атмосферно, — прокомментировал Эрагон, его голос едва не утонул в реве ветра. — Но погода оставляет желать лучшего для концентрации.

Вики, на секунду потерявшись в воспоминаниях, лишь кивнула:
— Да, вы правы.

Еще одно сжатие руки — и снова перемещение. На этот раз Вики ощутила под ботинками упругость травы и тепло . Настоящее, физическое тепло солнца на своей коже. Она моргнула, ослепленная ярким светом.

И перед ней предстала полная картина. Бескрайнее поле, утопающее в зелени и разноцветьи полевых цветов, окаймленное темной стеной леса на горизонте. Воздух звенел от стрекота кузнечиков и пения птиц. Было идеально, тихо и невероятно умиротворяюще.

Она на секунду засмотрелась на Эрагона. Он стоял, подставив лицо солнцу, и его обычно бледная кожа казалась менее мертвенной, а в ослепительно-белых глазах, казалось, на миг отразилось это сияние. И он, кажется, на ту же долю секунды смотрел на неё.

А потом он разжал пальцы. Его ледяная хватка исчезла, и он отошел на шаг, нарушая магию момента своим привычным, сдержанным видом.
— Это идеальное место.

Вики опустила взгляд на свою руку, на которой остались красные следы от его пальцев, а затем перевела взгляд на окружающую их красоту. Она пыталась вспомнить... но память была пуста. Она не узнавала это место.

— Я чувствую твою энергию, — голос Эрагона вернул ее к действительности. Он стоял, внимательно изучая ее лицо. — Она... резонирует с этим местом. Спокойная, чистая. Ты помнишь его?

Вики выдохнула, пытаясь окончательно прогнать тошноту и сосредоточиться.
— Я... — она замолчала, ее взгляд упал на что-то в траве. Он замер, следя за ее взглядом.

Вики, словно завороженная, сделала несколько шагов вперед и опустилась на колени в высокой траве. Она смотрела на один-единственный скромный цветок, на котором сидела бабочка. Ее крылья, оранжевые с черными прожилками, медленно раскрывались и закрывались, ловя солнечные лучи.

Эрагон беззвучно опустился на одно колено рядом с ней, его тень не заслонила насекомое.

— Я помню ее... — прошептала Вики, и голос ее звучал так, будто доносился из очень далекого прошлого. — Эту бабочку. Мне было семь. Мы тогда поехали большой семьей на пикник... и я увидела ее. Сидящую именно так. — Она медленно, невероятно бережно протянула палец. Бабочка, не испугавшись, перебралась на ее кончик, продолжая шевелить крыльями. — Мне впервые в жизни захотелось нарисовать что-то красивое. Не потому, что надо. А потому, что не могу не нарисовать. После этого я рисовала много бабочек. Мы застряли... в этом мгновении.

Эрагон нахмурил брови, наблюдая за тем, как хрупкое существо сидит на пальце убийцы. В его глазах читалось не понимание, а глубочайшее, неподдельное любопытство.
— Ты... любишь бабочек? — спросил он, и в его голосе не было насмешки.

Она кивнула, не отрывая взгляда от своего неожиданного гостя. Для той, чьи руки давно привыкли нести только смерть, это прикосновение жизни было шокирующим и странно трепетным.

Эрагон замер, наблюдая не за бабочкой, а за Вики. За выражением ее лица, которое стало мягче, моложе, за светом в глазах, который он видел впервые.
— Как интересен... ваш человеческий мир, — произнес он почти про себя, и в его словах прозвучало что-то, отдаленно напоминающее восхищение, смешанное с грустью.

Потом он поднялся, снова становясь Учителем, Повелителем, стратегом.
— Отлично. — Его голос снова стал собранным и твердым. — Будем работать здесь. Это место идеально. Оно заряжено твоей чистой, незамутненной энергией. Здесь никто и ничто нам не помешает.

***

Солнце на поле было не просто теплым, оно было щедрым. Золотистые лучи купали бескрайний изумрудный ковер, подсвечивая каждую травинку, каждый лепесток ромашки и василька. Воздух, густой и сладкий от цветочного нектара и нагретой земли, словно опьянял, замедляя время. Они сидели друг напротив друга, скрестив ноги, их позы были неестественно прямыми — два воина, пытающихся подражать позам мистиков в самом сердце идиллии, которую никто из них не был достоин оценить по-настоящему.

— Дыши, — тихо скомандовал Эрагон. Его глаза были закрыты, лицо обращено к солнцу, и на мгновение его черты смягчились, будто он впитывал его силу не для тренировки, а для себя. — Не пытайся контролировать энергию, не заковывай ее в рамки. Просто почувствуй ее течение. Как прилив и отлив. Она — часть этого места. И теперь — часть тебя.

Вики закрыла глаза, подчиняясь. И — о чудо — здесь, в этом месте, вырванном из самых светлых глубин её памяти, её сила вела себя иначе. Она не была диким, норовистым зверем, рвущимся с цепи и жаждущим разрушения. Она была...ровной. Спокойной, как поверхность горного озера на рассвете, отражающая небо, а не бурлящая темными глубинами. Она текла по ее жилам без привычных резких, болезненных всплесков, напоминая скорее тепло, чем ожог. «Как и с тьмой... Чем сильнее ты пытаешься ее сдержать, заковать в правила и запреты, тем яростнее она бьет изнутри, круша все на своем пути. Нужно не контролировать. Нужно... слиться. Стать проводником, а не тюремщиком».

И в этот миг, под щедрым солнцем ее детства, родилось новое, дерзкое решение. Она устала притворяться слабой, устала скрывать каждую искру своей настоящей силы. Она будет тренироваться по-настоящему. Она покажет Шепфамалуму, что может отточиться в идеальное оружие и без его постоянной, удушающей опеки, без его ядовитых шепотов в сознании. Что она может быть сильна сама. И тогда, может, он вернет ей её мощь — не как милость, а как признание. Как вынужденную уступку.

— Хорошо, — голос Эрагона, низкий и насыщенный, вернул ее из раздумий. Он поднялся, скинув сколоченное за мгновение подобие спокойствия, как змея старую кожу. — Теория теорией, но сила познается в движении. Начнем с основ. Баланс.

Они перешли к упражнениям. Блоки, удары, стойки. Его движения были выверенными до миллиметра, выточенными тысячелетиями практики. Ее — все еще резкими, порывистыми, но уже более уверенными, будто здесь, на этом поле, ее тело меньше предавало ее.

— Вы могли бы отойти дальше? — начала она, отступая на шаг и готовясь к атаке. — Попробуем силу на расстоянии.

Он не отошел. Вместо этого он замер, и его взгляд, обычно пронзительный и оценивающий, стал на удивление мягким, лишенным привычной суровости.
— Здесь только мы двое, Вики, — поправил он ее, и в его голосе не было упрека, лишь констатация факта. — Нас никто не видит. Никто не ждет от нас отчетов и не судит наши действия. Условности остались там. Можешь обращаться на «ты».

Она замерла на секунду, словно проверяя его слова на скрытый подвох, затем медленно кивнула, ощущая странную, почти девичью неловкость.
— Хорошо... — она сглотнула, заставляя себя произнести это простое слово, которое вдруг стало таким тяжелым, — ...ты.

Уголки его губ дрогнули в едва уловимой, но оттого лишь более искренней улыбке. Это было как луч солнца, пробившийся сквозь густую хвою вековых елей — редкий, ценный и по-настоящему ослепительный.

Тренировка продолжалась, становясь все более интенсивной. Солнце поднялось в зенит, и жар стал ощутимым, физическим. Вики чувствовала, как капли пота скатываются по позвоночнику, пропитывая ткань футболки. И тогда Эрагон, не прерывая отработки сложного блока, провел рукой по вороту своей простой льняной рубашки. Движение было резким, почти небрежным. Одна перламутровая пуговица расстегнулась с тихим щелчком. Вторая. Он не стал раздеваться до конца, остановившись, но его торс, мускулистый, прорезанный давними, поблекшими шрамами — немыми свидетельствами бесчисленных битв, — был теперь прекрасно виден.

Вики на мгновение отвела взгляд, делая вид, что заинтересованно изучает шов на своей повязке. Ее мысли закружились вразнобой, сбивая дыхание. «Как долго... как бесконечно долго я не видела просто... мужского тела? Не как цели для устранения, не как угрозы, которую нужно обезвредить. Не как объекта для манипуляции. А просто... как объект молчаливого, почти эстетического восхищения». Она рискнула скользнуть взглядом по рельефу его пресса, по темным соскам на бледной коже, по четкой линии, уходящей под ремень низко сидящих штанов...

И тут он резко поднял на нее взгляд. Не гневный, не подозрительный — видящий . Она тут же уставилась на линию горизонта, делая вид, что с предельным вниманием изучает технику образования кучевых облаков.

— Жарко, — констатировал он, и в его голосе не было ни смущения, ни игры, ни намека на флирт. Был лишь голый, физиологический факт. — Если под футболкой что-то есть, можешь снять. Здесь нечего стесняться. Функциональность и комфорт важнее условностей.

***

«Стесняться?» — мысленно повторила она, и это слово показалось ей чужим, архаичным, пришедшим из какой-то другой, незнакомой жизни. Стеснение было непозволительной роскошью, слабостью, на которую у нее не было права. Дело было не в нем, не в обнаженной коже. Дело было в шрамах, что были на этой коже начертаны. Она не знала, как он прочтет эти следы, не увидит ли в них улик. Но мысль о том, что он может принять ее колебание за глупую женскую робость, била больнее подозрений.

Резко выдохнув, она схватила край мокрой от пота футболки и одним отработанным движением стянула ее через голову. Под ней оказался лишь простой черный топ, облегающий и практичный. Прохладный воздух кабинета обжег оголенные живот и спину, и пыльный луч света из окна лег на кожу, безжалостно высвечивая бледные полосы шрамов.

Она встретила его взгляд прямым, вызовом без слов, ожидая вопроса, оценки, хоть тени любопытства на его каменном лице. Но Эрагон, казалось, был поглощен созерцанием темной опушки леса . Его лицо не выражало ровным счетом ничего — лишь привычная отрешенная маска воина, для которого чужие раны так же обыденны, как свои.

Только на одно мгновение его взгляд, скользя мимо, нашел тот самый длинный шрам, тянувшийся от ребра к животу — старую, плохо сведенную повесть о боли. Мускул на его скуле едва заметно дрогнул, будто от зуда старой раны. Но он не моргнул, не отвел глаз, не задал вопрос. Просто принял к сведению. Молчание было его ответом — и это было куда красноречивее любых расспросов.

Они продолжили. Воздух трещал и искрился от всплесков сконцентрированной энергии, смешиваясь с пением птиц и стрекотом кузнечиков — сюрреалистичный симфонический оркестр. В один из моментов, отражая ее ловкую, почти отчаянную атаку, Вики выпустила сгусток силы чуть мощнее, чем планировала. Луч чистой, неотфильтрованной энергии угодил Эрагону прямо в солнечное сплетение.

Он не застонал, не отлетел, не издал ни звука. Он просто замер на месте, его тело напряглось в неестественной позе. И его рука — быстрая, как молния, — инстинктивно схватилась за то самое место на животе — то самое, где у него оставался фантомный шрам от их прошлой, яростной схватки. Пальцы впились в кожу с такой силой, что костяшки побелели, а на бледной коже проступили красные следы.

— Все в порядке? — тут же выдохнула Вики, немедленно прекращая атаку, ее голос сорвался от внезапной тревоги.

Он медленно, будто сквозь сопротивление невидимой силы, выпрямился, с усилием разжимая пальцы. Глубокий, шумный вдох. Медленный, выверенный выдох.
— Все в порядке, — его голос звучал ровно, отточенно, но где-то в самой его глубине слышалось легкое, едва уловимое напряжение, сдавленная боль. — На сегодня достаточно. Мы хорошо поработали. Ты сделала... значительный прогресс.

Он сделал несколько шагов к камню, валявшимся на траве, его движения были чуть более скованными, чем обычно. Вики, все еще чувствуя в жилах жгучий адреналин и щемящий укол вины, не удержалась.
— Зачем ты так стараешься? — спросила она, и в ее голосе прозвучала не наигранная, а самая что ни на есть подлинная любознательность. — Ради меня? В Ордене есть десятки учеников. Опытных, перспективных. Чьи силы куда более предсказуемы и куда более нуждаются в наставнике. Чьи способности не несут в себе... очевидной угрозы.

Эрагон повернулся к ней. И снова на его идеально выточенном, холодном лице появилась эта редкая, сбивающая с толку, всепонимающая улыбка. Загадочная и пронзительная.
— Твоя сила... — начал он, и его слова повисли в воздухе, тяжелые и значимые, — она кардинально отличается от силы всех остальных. И ты, — его взгляд уперся в нее, словно буравчик, — ты прекрасно об этом знаешь.

«— Я-то знаю, — пронеслось у нее в голове, и она гордо подняла подбородок, чувствуя, как нарастает паника и азарт. — А вот ты откуда знаешь? В какие опасные игры ты решил поиграть со мной, учитель?»

Он не стал развивать тему. Вместо ответа он достал Камень Памяти. Розовое ядро в его центре пульсировало в такт его дыханию. Без лишних слов он протянул к ней руку. На этот раз его прикосновение к ее пальцам было не железной хваткой, а скорее приглашением. Повторный ритуал прошел быстрее, будто пространство уже запомнило их отпечаток.

Пространство вокруг них сжалось и замерло, сменив жаркое поле на прохладную, почти стерильную тишину кабинета. Пахло старым деревом, кожей и пылью. Эрагон стоял напротив, его дыхание уже выровнялось, а в глазах не осталось и следа того ослепительного белого света — только привычная пронзительная глубина, которая видела слишком много.

Резкий перепад температуры ударил по Вики ледяным одеялом. По ее коже побежали мурашки, а тело предательски задрожало мелкой, неконтролируемой дрожью. Она попыталась скрестить руки на груди, стараясь скрыть это, но было поздно.

Его взгляд, тяжелый и внимательный, скользнул по ее плечам, рукам, заметил все. Он не упустил ни одной детали. — Ты дрожишь, — констатировал он, и в его голосе не было насмешки. Был лишь холодный, аналитический интерес.

— От перепада температуры, — выдавила она, стараясь, чтобы голос не предательски дрогнул. — Там было жарко, а здесь... прохладно.

Эрагон молча кивнул, развернулся и несколькими уверенными шагами подошел к массивному дубовому комоду, явно знавшему здесь каждый угол. Он потянул за бронзовую ручку, достал оттуда сложенную темную рубашку из тонкой, но плотной ткани. Вернулся и протянул ее ей. — Твоя мокрая, — сказал он просто, без лишних эмоций. — Надень.

Это не было предложением. Это была констатация факта и приказ, замаскированный под заботу. Вики на секунду заколебалась, но холод заставлял зубы стучать. Она взяла рубашку. Ткань была мягкой и пахла свежестью и чем-то еще, что было сугубо его запахом — древесиной, сталью и дымом. Под его пристальным, неотрывным взглядом она натянула ее через голову. Рубашка оказалась великовата, длинные рукава закрыли пальцы, а подол свисал почти до середины бедер. Она утопала в ней, и это чувство было одновременно странным и... безопасным.

Он наблюдал за этим, не отводя глаз, и только когда она закончила, развернулся к ней спиной. Вики замерла. Его спина была холстом, испещренным историей боли. Старые, побелевшие шрамы причудливыми линиями пересекали кожу, рассказывая без слов о десятках схваток. Они были такими знакомыми, такими родными по своей сути. «Почти как мои... Как те, что оставил Шепфамалум на память», — пронеслось в голове у Вики.

Он, не спеша, сбросил свою испачканную потом и пылью рубашку и так же методично надел новую. Каждое движение было выверенным, лишенным суеты. Он не скрывал свое тело, не стыдился его — это была просто еще одна часть его брони.

Когда он был готов, Вики уже стояла у двери, чувствуя, как щеки пылают. — Мне пора, — сказала она, положив ладонь на холодную ручку. Она не смотрела на него, глядя куда-то в сторону. — Вы мне очень помогли сегодня.

И, не дожидаясь ответа, вышла, притворив за собой тяжелую дверь. Она не видела его лица, но знала — знала — что он стоит там, у своего комода, и смотрит на захлопнувшуюся дверь. И на его губах играет та самая, едва уловимая улыбка.

***

Воздух в полуразрушенном зале заседаний Ордена был густым и спертым, пахнущим гарью, пылью и подспудным напряжением. Вики сидела с идеально прямой спиной, встроившись в ряд таких же молчаливых, напряженных фигур. На ней был ее привычный тактический костюм — вторая кожа, доспех из ткани и воли.

Пока зал потихоньку заполнялся и старшие офицеры перешептывались, в голове у Вики бушевал шторм самобичевания.
«Черт. Черт. Как можно было так глупо себя повести? Реагировать как последней школярке при виде голого торса?» — ее пальцы судорожно сжались на коленях. «Наверное, повлияло то проклятое место. Эти воспоминания... они делают тебя мягкой. Слабой. Он — не объект для вздохов. Он — враг. Цель. Препятствие, которое нужно устранить. Я уничтожу его, и об этом нельзя забывать ни на секунду. Потерять бдительность — значит подписать себе смертный приговор».

Она заставила себя поднять взгляд и найти его. Эрагон восседал в своем кресле во главе стола, как ледяной монарх на троне. Ни тени вчерашней усталости, никаких намеков на ту странную, почти человеческую уязвимость. Только его обычный, безупречно скроенный костюм и взгляд, холодный и всевидящий, как сканер, медленно обводящий собравшихся, выискивая малейшую трещину в их преданности .

Наконец, гул стих. Все взоры устремились на него. Тишина стала тяжелой, звенящей.

— Я собрал вас всех сегодня, — его голос прозвучал громко, отчетливо, без эмоций, будто зачитывал приговор, — чтобы сообщить один единственный факт. Горн был перенесен. — Он сделал театральную паузу, дав словам проникнуть в самое сознание каждого. — В новое место. И о его точном местонахождении теперь не знает никто в этой комнате. Кроме меня.

Эффект был мгновенным, как удар током. По залу прошел гул из сдавленных возгласов и резко оборвавшихся вопросов. Лица, полные ожидания и готовности к бою, исказились в маске шока и самого страшного для солдата чувства — ненужности.

Винчестор поднялся с места, его обычно спокойное лицо было бледным.
— Эрагон... а как же мы? Как же Орден? — в его голосе звучало не предательство, а искреннее, горькое недоумение. — Мы — твоя опора! Мы готовы защищать его ценой своих жизней!

Вслед за ним ропот согласия прокатился по залу. Кивки, растерянные взгляды.

— Проблема в том, Винчесто, — Эрагон перевел на него свой ледяной взгляд, — что я. Не. Доверяю. — Он отчеканил каждое слово, как гвоздь, вбивая его в крышку гроба их общих иллюзий. Его взгляд скользнул по каждому сидящему за столом. — Ни одному бессмертному в этой комнате. Ни одному.

Тишина стала абсолютной. Даже дыхание казалось предательски громким.

И тогда поднялась Ребекка. Ее лицо пылало не только обидой, но и яростью.
— Мне кажется, ты зазнаешься, Эрагон! — ее голос, обычно такой уверенный, сейчас дрожал от гнева. — Ты не один здесь! Мы все сражаемся за одно дело! Ты не имеешь права...

Она не успела договорить.

Глаза Эрагона вспыхнули. Не метафорически. Они залились тем самым ослепительным, нечеловеческим белым светом, который Вики видела только в бою. Эффект был мгновенным и ужасающим. От него словно повеяло волной абсолютного, безраздельного властия. Воздух затрещал от напряжения.

— Знай свое место, Ребекка. — Его голос не повысился. Он стал тише, но каждое слово в этой тишине резало, как лезвие. — Не забывай, с кем разговариваешь. Ты, как и все вы здесь, находитесь под моим командованием. — Он медленно поднялся, опираясь руками о стол, его белые глаза пылали. — И если хоть один человек в этой комнате посмеет оспорить мое решение... мне придется проверить его на шпионство. Лично.

Угроза повисла в воздухе, тяжелая и осязаемая. Даже Ребекка, сжав зубы до хруста, отступила. Она опустилась на стул, отведя взгляд, в котором бушевала смесь ярости, страха и горького унижения.

Похоже, каждый в этом зале, от старшего офицера до самого младшего служащего, почувствовал себя одинаково — преданным. Выброшенным за ненадобностью. Все, кроме Вики.

Она сидела неподвижно, внешне — идеальное изображение лояльности и шока. Но внутри у нее криво ухмылялась та самая, ядовитая часть ее натуры, что принадлежала Шепфамалуму.

«Ну конечно, — пронеслось в ее голове с ледяной ясностью. — Вот он, твой истинный лик. Не усталый наставник, не мужчина с внезапной улыбкой. А вот этот. Холодный, параноидальный тиран на троне. Не такой уж он и добрый ангелочек, правда?»

Это была горькая пилюля. Но она была также и облегчением. Так было проще. Так было понятнее. Враг снова обрел свои четкие, недвусмысленные очертания. И это избавляло.

Эрагон медленно обвел их всех своим слепящим, белым взором, будто закрепляя свою победу, свое одиночество на вершине власти.
— Совещание окончено. У всех есть задания. Не задерживайтесь.

Он повернулся к окну, спиной к комнате, полной людей, которых он только что публично унизил и оттолкнул. Жест был красноречивее любых слов: «Вы мне не нужны. Уйдите».

Люди стали молча, понуро расходиться. Вики поднялась одной из последних, ее взгляд на секунду задержался на его спине — прямой, непоколебимой и бесконечно одинокой. И в этот миг она поймала себя на странной мысли: эта демонстрация абсолютной власти была не признаком силы. Она была криком самого громкого, самого отчаянного страха.

***

Тишина по дороге домой была оглушительной. Мими, обычно такая болтливая, сейчас лишь бормотала себе под нос, ломая тонкие веточки сухой бузины, росшей вдоль тропинки.

— Это неправильно... Совсем неправильно... — ее голос дрожал от подавленной ярости и обиды. — Сейчас, когда все рушится, нужно сплачиваться, а не отталкивать тех, кто тебе верен! Он что, не понимает? Он...

Вики лишь молча кивала, погруженная в свои мысли. Ее собственный внутренний шторм был куда сложнее простого возмущения. Она наблюдала за Мими краем глаза, видя, как та нервно теребит край своего плаща.

И тут они вышли на главную площадь. И увидели его. Дино. Он стоял у ворот в группе других ангелов, его поза была напряженной, а взгляд — устремленным куда-то вдаль, в то будущее, которое он выбирал. Их взгляды встретились на долю секунды — растерянный, полный немого вопроса его и холодно-отстраненный ее.

Мими вдруг резко, почти болезненно, впилась пальцами в локоть Вики.
— Давай ускоримся, — прошипела она, и в ее голосе прозвучала не просьба, а панический приказ.

Они почти побежали, их шаги гулко отдавались в пустынных переулках. Только когда они свернули за угол и Дино скрылся из виду, Мими замедлила шаг. Ее плечи опустились, дыхание сбилось. Они не произнесли ни слова, но Вики видела. Видела, как с ее лица смазалась маска взрослой, циничной бессмертной, обнажив обычную, глубоко несчастную девочку с разбитым сердцем.

И Вики, к своему удивлению, поняла. С одной стороны, трезвомыслящая часть ее сознания соглашалась с Элизой. Да, она была права. Вики — демоница, порождение хаоса, и даже отсутствие формального запрета не делало союз с ангелом чем-то приемлемым для их консервативного, хрупкого мира. Да и какие вообще могут быть отношения на краю апокалипсиса? Сама концепция казалась Вики абсурдной, слабостью, ненужной роскошью.

Но с другой стороны... в этом самом хаосе, среди всеобщего распада, почему бы не позволить себе хоть каплю безумия? Почему бы не схватиться за последнюю соломинку тепла, если оно еще осталось? «Какая, в конце концов, разница?»

Она смотрела на сгорбленную спину Мими и чувствовала странный, почти материнский инстинкт. Разница в их возрасте, которая когда-то не имела значения, теперь легла между ними пропастью. Вики, прожившая сотни лет в аду и темнице, видела в Мими ребенка, заблудившегося во взрослой, жестокой войне. Ирония судьбы была в том, что когда-то все было с точностью до наоборот.

Они подошли к дому. Вики уже потянулась к ручке двери, как вдруг Мими резко остановилась.
— Я... я пойду к родителям. Проведаю их, — выдохнула она, не глядя на Вики. — Вернусь, наверное, поздно. Не жди меня, ложись спать.

Голос ее звучал фальшиво и надтреснуто. Это был побег. Побег от тишины комнаты, от тяжелых мыслей, от необходимости говорить. Вики просто кивнула, не становясь на пути этого побега, и вошла в дом одна.

Тишина внутри была гнетущей. Она зажгла одну свечу, и ее колеблющийся свет отбрасывал на стены гигантские, пляшущие тени. Она стояла посреди комнаты, прислушиваясь к гулу в собственных ушах, когда раздалось резкое, трескучее карканье.

На перилах балкона, черным силуэтом на фоне темно-синего ночного неба, сидела ворона. Та самая. В ее клюве поблескивало что-то белое. Письмо.

Вики тяжело, почти безразлично выдохнула. Она уже представила его содержание, еще не раскрывая. Предчувствие сжало желудок в комок. Она распахнула дверь на балкон.

— Ну, давай, — бросила она без эмоций.

Ворона прыгнула ей на руку, цепкими когтями впиваясь в кожу, и выплюнула сверток. Вики, не глядя на птицу, выхватила письмо.

— Теперь проваливай.

Ворона недовольно каркнула, будто обидевшись на отсутствие благодарности, и с шумом взмыла в ночь, растворившись в темноте.

Конверт был без печати. Бумага — грубой, дешевой. Словно отправитель не хотел оставлять никаких следов. Она развернула его.

Текст был коротким, выведенным угловатым, безличным почерком. Идеально понятным.

> «Горн в месте, о котором знает только Эрагон. Ты должна сблизиться с ним или любым другим способом узнать, где он находится. Мне плевать, как. Иначе ты больше не понадобишься, и всю твою работу придется делать другому бессмертному. Надеюсь, ты все поняла, змейка.»

Вики медленно, снова и снова перечитала строки. Потом ее губы растянулись в широкой, холодной, лишенной всякой радости ухмылке.

«Похоже, они совсем не знают Эрагона, если думают, что к нему так легко "подобраться" и выведать секреты. Он только что публично объявил, что не доверяет никому. И если кто-то сможет это сделать... я ему первая похлопаю. Чуме уже не первым таким меня пугает. Слабовато».

Она подошла к свече, все еще ухмыляясь. Поднесла уголок письма к огню. Бумага вспыхнула, почернев и свернувшись, испуская едкий запах гари. Она наблюдала, как огонь пожирает угрозу, превращая ее в пепел.

Но когда огонь погас, а пепел рассыпался по полу, ухмылка с ее лица сошла. Она села на край кровати, чувствуя, как тяжесть задания опускается на плечи физической гирей. Теперь ее цель намертво сплелась с Эрагоном. Не просто «победить» или «перехитрить». Сблизиться. Это слово звенело в голове, обрастая десятком опасных, двусмысленных смыслов.

Она думала о своей новой силе, о ее диком, непокорном характере. О Мальбонте, их хрупком, основанном на взаимной выгоде союзе, который теперь трещал по швам. Их пути расходились, и она оставалась одна на тонком льду между двумя безднами.

И тогда, словно вызванное самим одиночеством, перед ее внутренним взором всплыло другое лицо. Не повелительное и не холодное. Длинные волосы, падающие на высокие скулы. Прищуренные от дыма желтые глаза. Сигарета между длинных пальцев. И его голос, тихий и неловкий: «Я бы хотел... чтобы ты меня нарисовала».

Мысль была абсурдной. Безумной. Вполне в духе Голода.

И Вики, сама не понимая, зачем она это делает, резко поднялась с кровати. Она подошла к старому комоду, порылась в ящике и вытащила оттуда пожелтевший от времени листок плотной бумаги и кусочек графитового карандаша — реликвии из другой жизни.

Она села за стол, придвинула к себе свечу. В тишине комнаты скрип грифеля по бумаге звучал оглушительно громко. Она затевала что-то безумное. Не для Чумы. Не для Шепфамалума. Не для выживания.

А только для себя. Чтобы на мгновение забыть о заговорах, предательствах и приказах. Чтобы поймать призрак того единственного, кто смотрел на нее не как на орудие, демона или ученицу, а как на...художницу.