Глава 48
ЛИСА.
Я наклоняю голову, чтобы лучше рассмотреть мужчину, склонившегося в кресле рядом с моей больничной койкой. Его рука лежит на моем бедре, прикрытом простыней, а голова, обращенная ко мне, покоится на узком пространстве рядом с моим бедром. Он спит, дыша ровно. Но что-то подсказывает мне, что спит он далеко не мирным сном.
Темные круги под глазами искажают его лицо, которое выглядит изможденным и немного желтоватым под слоями копоти и пятнами засохшей крови. Его обычно идеально уложенные назад волосы представляют собой спутанную массу торчащих во все стороны прядей, а некоторые будто склеены всё той же кровью. Его одежда в еще худшем состоянии. Некогда белоснежная рубашка теперь рваная и изношенная, покрыта всевозможными пятнами (грязью, кровью, потом) и пропитана запахом дыма. Единственное чистое на нем — белые повязки, обмотанные вокруг плеча и локтей.
Как долго он здесь? Как долго я здесь? Последнее, что я ясно помню, — это как проводила пальцами по его лицу. Остальное — смутно. Нападение. Пожар. Звук его голоса. Да, в машине... Он кричал, призывая кого-то отвезти нас в больницу. А потом...
Его голос так ясно звучит в моей голове. Сначала его приказы, потом его просьбы не бросать его. Я помню его слова. Он говорил мне, что не может жить без меня. То, что я так долго хотела услышать. Но... Но он не сказал тех слов, которые я хотела услышать больше всего. Он не сказал, что любит меня.
Вот в чем проблема со словами. Чтобы их произнести, почти никогда не требуется больших усилий. Люди известны тем, что говорят все, что приходит им в голову, независимо от того, правда это или нет. Часто слова используются, чтобы манипулировать ситуацией в чью-то пользу. В моей жизни несколько мужчин говорили мне, что любят меня, только чтобы затащить меня в постель. Они лгали, и я знала об этом, но притворялась, что верю. Мне хотелось этой иллюзии. Иногда жить в фантазии может быть прекрасно.
Сказать кому-то, что ты его любишь, очень легко. А вот искренне это чувствовать и показывать — это сложно.
И этот мужчина рисковал своей жизнью ради меня.
Был ли это способ Чонгука показать, какие чувства он испытывает ко мне? Смею ли я надеяться, что, может быть... только может быть, он любит меня, но пока не может это выразить? Или показать мне, что я ему небезразлична, более очевидным способом? Я определенно не облегчила ему этот путь. Не могу винить его за то, что он молчит, когда я сделала все, что в моих силах, чтобы убедить его, что не выношу его. Все потому, что я слишком боюсь ослабить свою защиту и признать, что люблю его.
Напротив меня приоткрывается дверь, и я поднимаю глаза. В комнату входит медсестра с пакетом физиологического раствора. Ее шаги почти бесшумны по линолеуму, когда она обходит Чонгука, чтобы подойти к стойке с капельницей у моей кровати.
— Как вы себя чувствуете, миссис Чон? Есть жалобы на боль или дискомфорт? — шепчет она, заменяя лекарства.
Я улыбаюсь и качаю головой.
— Врач скоро зайдет к вам. Я напомню ему, чтобы он проверил и вашего мужа. — Она кивает в сторону Чонгука. — Его показатели были не очень хорошими после сцены, которую он устроил, пока вы были в операционной. Он потерял сознание почти сразу после того, как вас доставили. Не отходил от вас ни на шаг. Даже чтобы помыться.
Она, должно быть, заметила мое недоумение.
— У нас закончились запасы первой отрицательной группы крови, — поясняет она. — Это, к слову, ваша группа, если вы не знали. Она особенная. Первую отрицательную группу можно переливать любому, независимо от его группы крови, но сами вы можете получать только её. Поэтому, пока вы были на операции, ваш муж, — она смотрит на Чонгука и продолжает почтительным тоном — заставил нашего лаборанта взять у него кровь для переливания. Он оказался совместим, понимаете. И это было не однократное донорство. Он заставил их взять четыре порции его крови. Это чрезвычайно опасно. Я слышала, что его пришлось уложить, прежде чем у него возник геморрагический шок. — На ее губах появляется теплая улыбка. — Он, должно быть, вас очень любит.
Ошеломленная и лишенная дара речи, я смотрю, как она удаляется, а затем мой взгляд переходит на спящего мужа. Чонгук все это время даже не шевельнулся.
Когда я протягиваю руку, чтобы откинуть прядь волос, упавшую ему на лоб, в месте введения капельницы возникает резкая боль. Вместо привычной мягкости мои пальцы наталкиваются на хрупкую текстуру и сажу. Горло болит, будто я не пила воду целую вечность. Говорить кажется невозможным, но я с трудом произношу:
— Чонгук.
Он так резко поднимает голову, что я едва не подпрыгиваю. Его взгляд сразу же находит мой и застывает на месте. Ни одна мышца его лица не шевелится. Он даже не моргает. Просто... смотрит.
— Чонгук?
Ничего.
Я даже не уверена, дышит ли он. Его уставшие, красные глаза пронзают меня своим безмолвным, неистовым взглядом, с тревожной интенсивностью изучая мое лицо.
Это чертовски странно.
Медленно я поднимаю руку и кладу ее на его руку, которая все еще лежит на моем бедре. В момент соприкосновения его тело пронзает сильная дрожь, но в остальном он остается неподвижным. Он просто... продолжает смотреть на меня. Что с ним случилось? Что-то должно было случиться. За последние несколько месяцев я достаточно хорошо узнала Чонгука, чтобы понять, что это ненормально. Я никогда не видела, чтобы он так себя вел. Это заставляет меня серьезно усомниться в его нынешнем состоянии.
— Эм... может, нам стоит вызвать врача?
Он моргает. Затем практически вскакивает со стула, будто его ударило током, и выбегает из комнаты. Через несколько секунд он возвращается и приводит, наполовину таща, наполовину неся, мужчину средних лет в белом халате. Не говоря ни единого слова, он кладет тяжело дышащего мужчину рядом с моей кроватью.
— Я имела в виду тебя, — бормочу я. — Я чувствую себя хорошо.
Он снова моргает, а потом грубо выпроваживает доктора, захлопывает дверь, и снова оказывается рядом. Медленно и осторожно он берет мою руку, накрывает ее своей ладонью и возобновляет свое молчаливое, странное поведение.
— Ты меня пугаешь, Чонгук.
Хватка на моей руке усиливается. Он наклоняется вперед, очень медленно, пока его лицо не оказывается всего в нескольких дюймах от моего.
— Ты умерла. — Его голос такой тихий, почти беззвучный. — На одну минуту и сорок семь секунд твое сердце остановилось. И в течение каждой из этих ста семи секунд я умирал тысячу раз. Это, блядь, сломало меня, gattina.
Я задерживаю дыхание.
Я никогда не задумывалась о смерти. Никогда не задумывалась о том, что происходит с нашими телами и душами после смерти. Но бывали моменты, когда я задавалась вопросом, будет ли моя жизнь иметь какое-то значение для этого мира. Ответ всегда был один: вряд ли. Я не совершила никаких великих дел. Никакое наследие, которое можно было бы продолжить. Никаких выдающихся подвигов.
Поскольку я не из тех, кого большинство назвали бы “приятным человеком”, моя смерть, вероятно, вообще не повлияет на многих людей. Кроме Драго и Кевы, конечно. Они тяжело воспримут мою смерть. Возможно, еще несколько друзей. Джелена. С нескольких месяцев назад — Сиенна. И мой механик, наверное. Он будет скучать по мне только потому, что за эти годы заработал небольшое состояние, ремонтируя мою старую машину.
Но я никогда не подумала бы, что моя смерть сможет сломать могущественного Чон Чонгука.
— Я не смогу пережить это во второй раз, — продолжает он неровным голосом. — Я лучше умру, чем переживу это снова. Ты меня понимаешь?
Настала моя очередь ошеломленно уставиться на него. Единственное, что я могу сделать, — это кивнуть, слишком потрясенная его тоном и дрожью в голосе, чтобы сделать что-то еще. Он звучит опустошенным и абсолютно серьезным.
— Хорошо. — Он сокращает расстояние между нами, пока наши лбы не соприкасаются. Обхватив мое лицо ладонями, он закрывает глаза и выдыхает.
— Черт, детка.
Приподняв лицо, я касаюсь губами к его губам. Когда он зажимает мою нижнюю губу своими губами, он делает это с такой нежностью, что мое сердце учащенно бьется в груди. Должно быть, это самый мягкий, нежный поцелуй, который у нас когда-либо был. Он потрясает меня до глубины души.
— Тебе нужно отдохнуть, — шепчет он, прижимаясь к моим губам и продолжая целовать их. — Илария вернется через пару часов, чтобы осмотреть тебя.
— Хорошо. — Я устала, чувствую себя как в тумане. Сейчас сон кажется мне раем. Должно быть, лекарства, которые я принимаю, вызывают сонливость. — Где Драго? — спрашиваю я, прежде чем улечься.
— Он в приемной. Охране пришлось задержать его, но я позабочусь, чтобы он был здесь, когда ты проснешься.
— Ммм... спасибо. — Мои веки тяжелеют.
— А потом тебе нужно будет подписать несколько документов.
Ну конечно, даже после смерти не уйти от бюрократии.
— Конечно.
Я прижимаюсь лицом к его ладони и позволяю сну овладеть мной.