Дневник грязнокровки.

Лето подходило к концу. Дни становились короче, а вечера в Мэноре — ещё тяжелее.

Остаток каникул Драко пытался подавить в себе то чувство, о котором не хотел думать вслух. Он искал замену. Всё чаще к нему приходили девушки — светловолосые слизеринки, смуглые француженки из семей чистокровных магов, подруги его материных знакомых. Они смеялись, кружились вокруг него, с готовностью принимали его холодную руку и его временное внимание.

Он впускал их в свои покои, позволял их губам касаться своей кожи, их рукам — скользить по его плечам.
И всякий раз уходил в тьму своего разума, закрывал глаза, пытаясь обмануть себя.

Но обман был недолгим.

Ни одна из них не могла утолить его голод. Разве лишь на время. Последняя — высокая блондинка из семьи Роузье — покидала Мэнор со слезами на глазах, прижимая к губам дрожащую руку.

Люциус, встретив сына на следующее утро за завтраком, отложил газету и смерил его взглядом поверх чашки кофе.
— Вижу, твой аппетит растёт, — сухо заметил он. — С чем это связано?

Драко не ответил.

— Что ж, — отец чуть изогнул губы в подобии усмешки. — Мой сын становится популярным среди женщин. Это достойно наследника.

Нарцисса молчала. Она сидела прямо, держа чашку с чаем, но взгляд её задержался на сыне чуть дольше обычного. Она видела перемены: напряжённые плечи, затуманенные глаза, усталую жёсткость во взгляде. Всё происходящее вокруг — гроза, нависшая над их семьёй, ожидание приказа Тёмного Лорда, тень Метки — всё это толкало её сына искать утешения в простых удовольствиях.

Но Нарцисса не знала, что за каждой улыбкой и каждым прикосновением чужих рук он прятал отчаяние.
Он пытался подавить зависимость.

Ту самую, о которой Люциус однажды презрительно бросил:
«Мелкая, гадкая грязнокровка».

Удержаться в его комнате удалось лишь одной — Пэнси.

Она была слишком настойчива, слишком опытна в том, чтобы угадывать настроение Драко. Несколько лет в Хогвартсе она пыталась добиться его расположения: то поправляла мантию рядом, то громче смеялась над его колкостями, то ловила каждый взгляд, обращённый не к ней.
И вот теперь — она добилась. Пусть не так, как мечтала в своих романтических грёзах, но добилась.

Шёлковые простыни под ними шуршали, когда она двигалась в унисон с ним, цепляясь за его плечи и задыхаясь от его горячего дыхания. Драко был резок, почти звериен. В каждом его движении чувствовалось не наслаждение, а ярость. Будто он пытался вырвать из себя то, что разъедало его изнутри.

Пэнси была умной. Она видела это. И понимала.
В его сердце уже есть кто-то.

Кто она? — раздражённо думала Пэнси, когда в очередном порыве страсти Драко срывал с неё блузку, рыча, вдавливая в постель.
Кто эта дрянь, из-за которой он сжимает зубы, зажмуривает глаза и срывает дыхание так, будто сам пытается забыться?

Пэнси знала правду, страшную и обидную:
Сейчас, когда его руки вцеплялись в её тело, когда его губы жадно касались её кожи — он представлял другую.

Он двигался жёстко, почти яростно, чувствуя, как ногти Пэнси царапают его спину, но это не приносило облегчения.
Каждый её стон резал слух, вместо того чтобы разжигать. Он знал — это не её голос он хочет слышать.
Не её дыхание у уха.
Не её запах на простынях.

Внутри пульсировало отчаяние: почему не ты, Грейнджер?

Драко стиснул зубы так сильно, что в висках застучало. Сорвал с Пэнси блузку, вдавил её в постель, будто силой мог затоптать в себе чужое имя.
Но каждое движение только сильнее напоминало: это не она.

Он ненавидел себя за это. Ненавидел за слабость, за зависимость, за то, что даже в чужих руках его голод оставался пустым.

Её лицо вспыхивало перед глазами в каждом миге, будто издевалось.
Грейнджер.

Слово сорвалось с его губ хрипло, почти рыком, и Пэнси замерла.

Он даже не понял, что сказал это вслух — продолжал вжимать её в простыни, задыхаясь от собственной ярости.

Но для неё этого было достаточно.

Грейнджер.

И он рычал, вжимаясь в Пэнси, словно хотел задушить её этим образом. Но сердце срывалось в пропасть — потому что утолить жажду чужими губами было невозможно.

Когда всё стихло, Пэнси лежала на его простынях, сбившееся дыхание ещё долго рвалось из груди. Но это было не то послевкусие, о котором она мечтала. Не то, о чём фантазировала долгие годы.

Драко отвернулся к стене, его плечи всё ещё вздымались, будто он сражался с самим собой. И в этот момент она поняла окончательно.

Он был с ней телом.
Но не сердцем.

Его руки искали в ней другую. Его жадность не имела ничего общего с желанием именно её. Это было отчаяние, боль, ярость. И она знала, кому они принадлежали.

Грязнокровка, — скривилась Пэнси в темноте, сжимая простыню.

Теперь ей не нужно было гадать. Она знала наверняка.

Она видела, как его взгляд цеплялся за Грейнджер в Хогвартсе, как дрогнул, когда её имя прозвучало в разговоре. Видела, как он уходил в себя, когда кто-то упоминал её друзей.

Пэнси хотела ненавидеть его за это. Но сильнее ненавидела её.
Кто бы ты ни была для него, Грейнджер... я не позволю, чтобы он достался тебе так просто.

Она повернулась к нему, положила ладонь на его спину — мягко, почти заботливо, как будто ничего не знала. Её губы изогнулись в горькой улыбке.
Она решила, что будет терпеть. Будет оставаться рядом, пока он сам не поймёт, что все остальные — лишь иллюзия.

Пусть он видит в ней другую. Пусть рвёт её кожу и сжимает пальцы так, будто держит кого-то ещё.
Она дождётся.