Дневник грязнокровки.

Драко привёл её домой и опустился прямо на ступеньки крыльца. Каменные доски под ладонями были тёплыми от дневного солнца, но ему казалось — ледяными. Он закрыл лицо руками, и в наступившей тишине слышал только собственное дыхание.

— Поднимайся, Малфой, — негромко сказала она. — Кровь.

Он подчинился. Встал медленно, словно вырываясь из вязкого сна. На ступенях блеснули капли воды от её лейки, и тень его фигуры накрыла их, превращая в тёмные пятна.
— Я тебя не прощаю, — сказала она медленно, прямо, будто каждое слово было выверено. — И не верю тебе вслепую. Но ты пришёл. И у тебя кровь.

Её пальцы скользнули к его локтю — осторожно, почти мимолётно, просто чтобы помочь перешагнуть ступеньку. Он не стал смотреть, не стал считать её пульс, просто шагнул.

— В дом не войдёшь, — добавила она, как ставя черту. — Сядешь здесь. Я принесу аптечку.

Драко кивнул. Сел на край ступени, положил ладонь на колено, чтобы остановить дрожь. Сумерки сгущались, белое платье Гермионы на миг растворилось в дверном проёме — и снова вспыхнуло её силуэтом, когда она вернулась, бросив на перила аккуратный свернутый пакетик бинтов.

Она опустилась рядом на корточки. Её движения были точны, почти школьно-образцовые: вата, перекись, чистая марля. Пальцы уверенно коснулись его запястья — и он непроизвольно задержал дыхание.

— Больно? — коротко.

— Терпимо, — так же коротко.

Они работали молча: она — перевязывая, он — не отводя взгляда от садовой дорожки, где мелькала солнечная пыль вечера. В этом молчании не было согласия, но уже не было и войны.

Когда повязка легла ровно и туго, Гермиона убрала волосы за ухо и, не поднимая на него глаз, сказала:

— Уйдёшь — сразу. Никто не должен тебя здесь видеть.

— Знаю, — выдохнул он.

Она впервые посмотрела прямо — честно, ровно, без защитных шипов.

— И мы поговорим. Но не сегодня.

Он опустил взгляд, кивнул. Поднялся. На секунду задержался, будто хотел что-то добавить, но слова снова не нашлись. Тогда он лишь едва слышно сказал:

— Спасибо.

И исчез — с тихим хлопком воздуха.

Гермиона ещё долго стояла на крыльце, слушая, как темнеет сад. Потом подняла лейку, выпрямилась и только тогда позволила себе короткий, нервный выдох.

Вечер снова стал обычным — но уже не прежним.

Он вернулся в Мэнор уже в сумерках. Каменные стены, тёмные, холодные, встретили его гулкой тишиной. Но едва он шагнул в гостиную, как услышал знакомый сухой голос.

— Где ты был?

Люциус стоял у камина, высокий, с безупречно ровной осанкой, в тёмной мантии, на которой не было ни пылинки. В глазах — усталость, но за ней холодное ожидание ответа.

— Гулял, — бросил Драко, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Отец приподнял бровь, уголки губ чуть дрогнули.
— Гулял? — повторил он с лёгкой усмешкой. — Не слишком ли легкомысленно звучит для того, кто скоро будет отмечен знаком Лорда?

Драко сжал пальцы в кулак, но промолчал.

— Ты — мой сын, — продолжил Люциус, и голос его стал жёстким. — Наследник древнего рода Малфоев. Ты не имеешь права на слабость. В ближайшее время тебя ждёт испытание. И когда на твоём запястье появится Метка, ты должен носить её с гордостью. Служить Лорду — это честь. Твой долг. И, чёрт возьми, не смей опозорить меня.

Слова падали, как удары хлыста. Каждое — словно припечатывало его к полу.

— Помни: ты не принадлежишь себе, — закончил Люциус холодно. — Ты принадлежишь семье. И Лорду.

Тишина повисла, тяжёлая, как свод над их головами. Драко кивнул, хотя внутри всё сопротивлялось.

Он поднялся в свою комнату, захлопнул за собой дверь и на миг прислонился к ней лбом. В груди гулко отдавались слова отца. Ты не принадлежишь себе.
И всё, что хотелось в этот момент — снова вырваться. Увидеть её. Только там, рядом с домом с белыми ставнями, он чувствовал, что ещё дышит.

— Драко... — голос матери.

Он не ответил, но дверь всё равно открылась. Нарцисса вошла медленно, её шаги почти не слышались по ковру. Она присела рядом, коснулась его плеча, а потом обняла.
Драко сжал губы, но не отстранился.

— Я знаю, Драко, — сказала она тихо, гладя его по голове, словно он всё ещё был ребёнком. — Знаю, что это такое.
Она вздохнула, и в её дыхании было столько усталости, что сердце мальчишки сжалось.
— Если бы я только могла тебе помочь... Но я бессильна. Мы все бессильны. Нам остаётся лишь плыть по течению и стараться обходить камни и скалы стороной.

Драко стиснул зубы, но не проронил ни слова.

— Снейп присмотрит за тобой, — продолжила она. — Теперь он под клятвой. Он не может позволить тебе пострадать.

Но страх не отпускал. Драко боялся не только смерти. Хотя, может быть, смерть и правда была бы лучшим выходом. Больше всего его пугало другое: если Тёмный Лорд победит, под удар попадут все. Все, кто был против. Все маглорожденные. Грейнджер...

Нарцисса чуть отстранилась, погладила сына по щеке и поцеловала в лоб.
В её глазах мелькнула слабая, горькая улыбка.
Она поднялась, поправила складку мантии и, уходя, тихо прикрыла за собой дверь.

Драко остался в темноте.
С болью в руке, с горечью в сердце — и с образом Гермионы, который теперь был страшнее самой Метки.

Гермиона стояла в ванной над раковиной и пыталась оттереть кровавое пятно с платья.
— Невероятно... — шептала она, злобно терев ткань щёткой. — Как я... как мы дошли до этого?
Но пятно не исчезало. Красный цвет лишь расплывался, въедаясь в белую ткань ещё глубже.

Гермиона стиснула губы, бросила щётку и бессильно уронила платье в раковину.
Если Гарри и Рон узнают, что Малфой был здесь...
Она сжала виски ладонями.
Я не могу им сказать. Никому не могу.

Поняв, что пытаться отстирать бесполезно, она скатала платье в ком и сунула в стиральную машинку, насыпав щедрую горсть порошка из розовой коробки.
«Чистота — как чудо» — гласила надпись на упаковке.
Гермиона усмехнулась уголком губ.
— Чистота как чудеса... Да, именно чудо сейчас и нужно, — пробормотала она, закрывая крышку.

В кухне она наливала себе стакан апельсинового сока, и руки всё ещё дрожали. Холодный вкус чуть отрезвил, но не помог прогнать мысли.

Поднявшись по лестнице, она вошла в свою комнату и сразу закрыла дверь. Хотелось спрятаться, хоть ненадолго почувствовать себя в безопасности. Взять книгу, отвлечься... но буквы расплывались в голове.

Вместо строчек перед глазами вставало то, что произошло сегодня.
Малфой.
На коленях.
Его пальцы, дрожащие, но всё равно цепляющиеся за подол её платья, будто в этом куске ткани была его последняя надежда. Его лицо — бледное, сломанное, будто он в тот миг перестал быть собой.

Его рана.
Кровь на её белом платье.
Его метка.

И — тот дом. Холодный мэнор, по коридорам которого скользили портреты в золочёных рамах. Безликие, мрачные, они будто следили за каждым её шагом. Гермиона до сих пор чувствовала ледяное дыхание этих стен, тень безумного смеха Беллатрикс и тяжесть взгляда Нарциссы Малфой.

Она опустилась на кровать, обняла подушку, сжалась, словно пытаясь согреться.
— Невероятно, — прошептала снова. — Я пустила его в свой мир. И позволила прикоснуться.

Её сердце болезненно толкнулось, а в груди расползлось противное чувство — смесь стыда, страха и чего-то ещё, чего она не хотела называть.

Гермиона лежала на кровати, глядя в потолок, но мысли снова и снова возвращали её в холодные коридоры Мэнор. Серые стены, тяжёлые шторы, портреты предков в позолоченных рамах — все они словно давили, глядели с укором и немым презрением. Там не было тепла. Не было уюта. Только ледяная гордость и вечный страх.

Она вспомнила, как мраморные лестницы отдавали холодом даже сквозь подошвы туфель, как воздух был густым, пропитанным чем-то гнетущим. Даже свет в доме Малфоев не был светом — он казался тусклым, жёлтым, будто тоже боялся разогнать тьму.

А теперь — её комната.
Гермиона обвела взглядом светлые стены, книжные полки, где корешки стояли неровными рядами. Фотографии родителей, где они улыбались ей так тепло, что сердце всегда наполнялось счастьем. Рамка с фотографией Гарри и Рона, снятых где-то на школьном дворе. Всё это было... домом. Настоящим. Тёплым.

Контраст обжёг её изнутри.
Как же тяжело должно быть жить там, в том доме, где каждый взгляд наполнен холодом, а стены будто держат тебя в клетке, — подумала она с горечью. И как же иначе мог вырасти он... Драко.

Она закрыла глаза. Перед ней вставал его образ — на коленях, сжимает её платье, бледный, почти отчаянный. Тот же Драко Малфой, который всегда презирал, насмехался, язвил. Но сегодня она увидела другое. Его страх. Его слабость. Его боль.

И впервые Гермиона осознала: он не только порождение той тьмы, которая царит в его семье. В нём есть и свет. Хрупкий, слабый, но есть.

Она села на кровати, обняла колени и посмотрела на своё фото с родителями, стоявшее на тумбочке. Их счастливые улыбки отражали то, что было ей дано по праву рождения — любовь и тепло. У него же этого не было. И от этой мысли внутри кольнула жалость.

Но тут же поднялась тревога.
— Нельзя... — прошептала она. — Я не могу ему верить. Не должна.

И всё же мысль не отпускала: она видела то, что редко кто мог увидеть. Теперь Гермиона могла быть уверена — в нём не всё потеряно.

Она снова прижала колени к груди, но тут же отдёрнула руки, будто обожглась: воспоминание хлынуло внезапно.
Министерство. Холодный каменный пол. Его руки на её запястьях. Его дыхание у самого уха.

По спине побежали мурашки — такие же, как тогда. Сердце судорожно вздрогнуло, щёки вспыхнули.
Нет. Я не должна об этом думать.

Но память предательски возвращала то мгновение, когда он склонился над ней, и его пальцы, дрожащие, но настойчивые, скользнули по её коже. Она помнила, как её тело предало её: мурашки, жар, непроизвольный вздох, сорвавшийся с губ. И как она ненавидела себя за это.

Гермиона резко встала с кровати и подошла к окну. Ночь за стеклом была тихой и спокойной, а внутри у неё бушевала буря.
Он враг. Он — Малфой. Он носит на руке Метку.
И всё же... она чувствовала его иначе. Слишком иначе.