Глава 22. Свет и тени. Дом над которым светит солнце.
Мэнор тянулся холодом. Стены, украшенные дорогими гобеленами и позолоченными рамами, не грели — они давили, как будто всё в этом доме принадлежало кому-то другому. Не семье Малфоев, а самой тьме.
Беллатрикс всё чаще появлялась в гостиной. Её смех звенел так, что кровь стыла в жилах. Она кружила по залу, как безумная ворона, и всё твердило её безумие:
— Скоро, совсем скоро, Драко... Тёмный Лорд даст тебе честь. Ты станешь одним из нас.
Каждое её слово обжигало, будто клеймо. Драко кивал, но внутри его выворачивало.
Люциус молчал больше обычного. На собраниях он часами стоял перед Тёмным Лордом, и с каждым разом возвращался домой всё бледнее. Но всё равно говорил сыну:
— Ты должен гордиться, Драко. Ты — продолжатель рода. Скоро ты примешь Метку.
Нарцисса лишь тянула губы в тонкую линию и отводила глаза. Она не спорила, но и не поддерживала. И это молчание было страшнее всех слов.
Драко сидел у себя в комнате. На столе перед ним лежал блокнот. Он не открывал его несколько дней, но сегодня пальцы сами потянулись.
Последняя строчка — её почерк:
«Некоторые тайны слишком опасны, чтобы их произносить вслух. Иногда молчание — единственная защита.»
Драко провёл пальцами по буквам. Сжал до боли.
Это не было прощением. Не было доверием. Но это был её голос. Её мысль. И она выбрала молчание.
Он откинулся на спинку кресла, закрыл глаза. И перед ним встал другой образ. Не зелёные коридоры Хогвартса, не темные своды Министерства... а закат. Рыжий кот на крыльце. Белый дом со ставнями.
И она.
Гермиона.
В лёгкой юбке, с мягкой улыбкой, с золотыми волосами в лучах солнца. Совсем не та, которую он привык видеть — в мантии, с палочкой наготове, с вызовом в глазах.
Тогда она была иной. Тёплой. Живой. И... красивой так, что дыхание перехватывало.
«Это её мир, — думал он. — Мир, где нет войны. Где нет клейм на запястьях. Где она улыбается просто потому, что рядом кот или солнце. А я... кто я там? Никто.»
Его пальцы сжались на краю кресла.
Он хотел увидеть её снова. Хоть издали. Хоть на мгновение. Потому что её мир стал для него чем-то большим, чем надежда. Он был единственным светом, который пробивался сквозь эту вязкую тьму, окутавшую его дом.
Драко поднялся и подошёл к окну. Вечерняя мгла ложилась на мэнор, отбрасывая длинные тени. И в этот момент он ясно понял: всё изменилось.
Прошлый год в Хогвартсе вырвал у него почву из-под ног.
Следующий должен был отнять свободу.
И только один образ держал его на краю пропасти — образ Гермионы, согретый закатным солнцем.
«Я боюсь, — признался он сам себе, стиснув зубы. — Но, чёрт возьми... если она смогла согреть меня одним взглядом — может, ещё не всё потеряно.»
И в ту ночь Драко Малфой впервые в жизни уснул не с мыслью о приказах отца и клейме на руке.
А с образом девушки, которая умела улыбаться так, будто в мире не существовало ни войны, ни тьмы.
С тех пор, как Драко впервые увидел Гермиону в её мире, он больше не мог удержаться.
Стоило тьме опуститься на мэнор, стоило в коридорах разнестись эхом безумного смеха Беллатрикс, стоило отцу снова заговорить о «чести, достойной наследника Малфоев», — он исчезал.
Аппарировал прочь.
В квартал, где дома были одинаковыми, но от этого — живыми. Где ставни были белыми, а на подоконниках стояли цветы. Где воздух пах не гарью и старой магией, а летом.
Там было её солнце.
Он видел её снова и снова.
Один раз Гермиона проехала мимо него на велосипеде — волосы развевались за плечами, щеки раскраснелись от ветра. Она смеялась, и этот смех был как заклинание, способное отогнать любую тьму.
В другой раз он заметил её в саду. Она сидела в плетёном кресле, держа в руках мороженое. Живоглот, устроившийся у её ног, вытянул шею, и Гермиона, улыбнувшись, предложила ему кусочек. Рыжий кот презрительно отвернулся, а она тихо рассмеялась — и звук этого смеха вонзился в сердце Драко острее любого проклятия.
А потом — книга.
Она забралась в кресло с ногами, с чашкой чая на подлокотнике. Щёки подсвечивало золотое солнце, а губы то и дело касались края кружки. Листы переворачивались неспешно, будто у неё впереди было целое вечное лето.
Так просто.
И так прекрасно.
Драко стоял в тени, всегда издалека. Не смел приблизиться.
Но каждый раз, глядя на неё, он ощущал, как внутри что-то оттаивает.
В мэноре царили холод, безумие и страх.
Здесь — жизнь. Её жизнь. Настоящая.
И он ловил себя на том, что дышит легче именно здесь. Что только рядом с этим домом перестаёт чувствовать себя узником собственной семьи.
Он возвращался в Мэнор каждый раз, когда солнце клонилось к закату, и тьма вновь накрывала дом Гермионы. Но солнце её мира оставалось в нём — и грело до следующего раза.
Вечером, поднявшись в свою комнату, он остановился перед зеркалом. Холодный взгляд, белая кожа, правильные черты — всё тот же Малфой. Всё тот же наследник.
Но в глубине серых глаз ещё теплел отблеск заката, отражённый где-то глубоко внутри.
Он коснулся пальцами зеркальной поверхности, будто проверяя, не исчезло ли это солнце вместе с ней.
Нет. Оно было там. Оно жило.