Дневник грязнокровки.

С тех пор как Драко сел в поезд, увозящий его из Хогвартса, прошло чуть больше месяца.

За это время напряжение в семье Малфоев достигло апогея.
Всё из-за Беллатрисы.
Тётя, недавно сбежавшая из Азкабана, решила поселиться в их доме почти как хозяйка.

Эта женщина с кожей цвета мела и безумным огнём в глазах только и говорила о долге их семьи перед Тёмным Лордом. Её голос был то визгливым, то шипящим, и каждый раз, когда она произносила слово «долг», в нём слышалась не преданность, а маниакальное восторженное безумие.

Даже Нарцисса Малфой, урождённая Блэк, вынуждена была признавать — её сестра окончательно лишилась рассудка. Но сказать это вслух никто не смел.

Драко же при каждом её визите предпочитал исчезать: парк, окрестные холмы, даже часами сидеть в конюшне среди скучающих сов — всё было лучше, чем находиться под этим пронзающим взглядом тёти.

Люциус Малфой большую часть времени пропадал на собраниях. Там, среди тёмных магов, звучали речи Тёмного Лорда, и каждая его угроза висела в воздухе, как петля.

Драко слышал, что один из последователей — несчастный Уилкс — лишь осмелился пробормотать, что, возможно, стоит повременить с наступлением, что силы ещё не собраны.
В тот же миг зелёная вспышка рассекла воздух, и тело Уилкса рухнуло на пол.
Тогда же на лбу его отца выступил пот.

И с того дня в доме стало ещё холоднее.

Драко ждал.
Ждал своего посвящения в Пожиратели Смерти.
Отец говорил о нём с гордостью — словно о награде.
Мать — с тенью печали, будто это было приговором.

Нарцисса Блэк всегда отличалась ясностью ума. В отличие от мужа, она понимала: милость Тёмного Лорда скоротечна. Сегодня он благоволит, завтра уничтожает. Посвящение сына не спасёт их семью, лишь приблизит к гибели.

Возможно, и сам Люциус в глубине души знал это. Но страх — не верность, именно страх — не позволял ему произнести эти мысли даже про себя.

Мэнор давил.
Каждый его зал, каждая комната напоминали о власти Тёмного Лорда и о том, что в этом доме нет места для свободы. Высокие зеркала, в которых отражался бледный силуэт, казалось, спрашивали: «Готов ли ты отдать себя?» Портреты предков взирали с немым осуждением, словно ждали от него той самой верности, о которой кричала Беллатриса.

Драко больше не мог дышать в этих стенах.

В один из дней, когда Люциус уехал, а мать была занята тёткой, он, не сказав ни слова, покинул дом.
Просто вышел.
Аппарировал прочь.

Он не знал, куда именно направляется, пока не осознал — ноги принесли его туда, куда он давно хотел попасть.
К кварталу, чей адрес он однажды вычитал в её записях, в тех строчках, где она писала о родителях, о лете, о запахе цветов из сада под окнами.

Обычные кирпичные дома, аккуратные палисадники, цветы в горшках на подоконниках. Мир, в котором не было мраморных колонн, ледяных зеркал и вечного страха.
Мир, к которому она принадлежала.

Гермиона.

Он стоял в тени липы, глядя на дом с белыми ставнями. Всё выглядело так... нормально. Обыденно. И именно это казалось чудом.

Во дворе сушилось бельё — простые светлые простыни трепал ветер. Где-то за забором смеялись дети.
А потом он увидел её.

Гермиона вышла на крыльцо, в руках у неё был кот — тот самый рыжий комок шерсти, которого он когда-то видел в Хогвартсе. Она поставила кота на ступеньку и присела рядом, глядя на небо. Солнце золотило её волосы, и они сияли так, как никогда не сияли под мрачными сводами замка. Но сильнее всего его поразило другое. На ней была розовая блузка и лёгкая белая юбка, чуть колыхавшаяся от ветра.

В этот миг Гермиона предстала перед ним иначе — не как прилежная заучка с упрямым взглядом и вечной книгой в руках. Перед ним была девушка, нежная и удивительно красивая, такая, что сердце невольно сбивалось с ритма. И вдруг ему показалось, что ради неё стоило бы остановить время, задержать этот миг навсегда, лишь бы смотреть, как свет играет на её лице.

Драко замер.
В груди что-то дрогнуло, сжалось.

Он не собирался подходить.
Да и что он мог сказать?
Но ему нужно было это увидеть. Нужно было понять, как она живёт вне стен Хогвартса, вне войны.

Он видел, как она поправила прядь, заправив её за ухо. Как улыбнулась чему-то — может, своему коту, может, просто солнцу. И это была улыбка, которую он никогда не видел раньше. Не колкая, не упрямая — теплая.

Драко смотрел, и в груди поднималась горечь: этот мир никогда не будет моим.

Он простоял так, пока тени не стали длиннее. Потом отступил в сторону, не в силах больше смотреть.

Если бы отец знал, где он сейчас... Если бы Беллатриса узнала...
Драко усмехнулся, хотя на губах эта усмешка была горькой.

Как же мало они знают обо мне.

В это время ней подошла девушка — примерно их возраста, с короткой светлой стрижкой и открытой улыбкой. Они поздоровались, обнялись, словно не виделись вечность. Гермиона засмеялась — тихо, искренне, и этот звук ударил Драко в грудь сильнее, чем любое заклятие.

На миг ему показалось, что он видит её настоящую — не с палочкой в руке, не с мятежным блеском в глазах, а обычную. Девушку, которой можно просто радоваться лету, встречать подруг, гулять под вечерним солнцем.

Она занесла кота в дом, вернулась уже с кофтой в руках, накинула её на плечи. Подруга что-то говорила — Драко не слышал слов, но видел, как Гермиона слушала её, кивая, иногда улыбаясь. Потом они вместе пошли по улице, неторопливо, будто у них было всё время мира.

Он аппарировал прочь, но образ её — в розовой блузке, в белой юбке, с рыжим котом на руках и золотыми волосами на фоне заката — остался с ним.